Клуб «Чеви-Чейз» занимал большое старинное поместье, расположенное за пределами Вашингтона в Мериленде. Там были плавательный бассейн, отличное поле для гольфа, лужайки, старые деревья, аллеи со множеством светлячков в соответствующее время года (мы оказались там не в сезон, и моя информация о светлячках и тому подобном основывалась на словах Элен). По дороге в такси она пребывала в меланхолии, вспоминала юность, забавные моменты, случавшиеся с нею в бассейне, на лужайках и конечно же на траве среди деревьев, хотя присутствие неиспорченного Ленгдона заставляло опускать некоторые особо сочные детали.

К моему удивлению, с отъездом не возникло никаких проблем. Миссис Роудс мы без труда обманули, а лейтенант Уинтерс, когда мы ему позвонили, почти сразу согласился. Однако я понял, что намеченный арест не отменяется. И подумал, не стоит ли пораньше вернуться, чтобы не прозевать серьезные события. Элен с Ленгдоном наверняка будут так поглощены друг другом, что мое исчезновение останется незамеченным.

В черном вечернем платье Элен выглядела просто по-королевски и оказалась самой привлекательной особой на приеме. Ее рыжевато-золотистые волосы были зачесаны назад, как у римской матроны, белые плечи сверкали под черной накидкой. На Ленгдоне был синий костюм, а я надел смокинг, так как приехал в Вашингтон, вполне готовый окунуться в водоворот светской жизни.

Сам клуб оказался симпатичным зданием с высокими потолками и сверкающими полами. В нем царило летнее тепло, хотя снаружи шел снег и ночь была чертовски холодной.

Публика собралась весьма представительная — человек пятьсот, и все в вечерних костюмах. Бедный Ленгдон краснел и что-то бормотал по поводу своего наряда, но Элен без колебаний увлекла его в самый центр веселья.

Миссис Голдмаунтин оказалась хрупкой подвижной женщиной, очень смуглой, лишенной возраста, но тщательно накрашенной и ухоженной. Я узнал ее издалека: фотографии, на которых она улыбалась президенту или вице-президенту или собственной собачке, великолепному белому пуделю, которому подавали еду на отдельный стол, стоявший рядом с ней на всех государственных торжествах, часто появлялись в журналах. «Гермиона любит интересных людей», — цитировали ее газеты. В самом деле, нравились пуделю Гермионе известные люди или нет, мы никогда не узнаем; однако то, что говорила миссис Голдмаунтин, было одной из существенных деталей светской жизни Вашингтона, и она действительно нравилась известным людям, потому что привлекала к ним внимание и устраивала роскошные приемы, на которых они имели возможность встречаться с другими знаменитостями. Один из законов природы состоит в том, что знаменитости обожают друг друга… И сама мысль об известности волнует их гораздо больше, чем среднего гражданина, который никогда не видел кинозвезду и редко дает себе труд увидеть собственного конгрессмена, если предположить, что он знает, кто его представитель в конгрессе.

Я огляделся в поисках пуделя, но собачки нигде не было видно.

— Элен Роудс! Ах, бедняжка! — Миссис Голдмаунтин жадно обняла ее, в маленьких черных глазках блеснул живой интерес: для нее это было несомненной удачей. Нас представили, и каждый получил свою порцию ослепительной улыбки. Ее зубы сверкали почти так же, как знаменитые фамильные изумруды, сверкавшие на ее шее, как цепочка зеленых огней светофоров. Мистер Голдмаунтин был необычайно богат; несколько лет назад он отправился к праотцам или, как говорила моя секретарша мисс Флин, поспешил вперед… оставив состояние жене.

— Я так тронута, мой бедный ангел, — говорила миссис Голдмаунтин, держа руки Элен в своих и пристально вглядываясь ей в лицо. — Я понимаю, вы так любили своего бедного отца…

— Я хотела вас повидать. — Ложь очень естественно слетела с коралловых губок Элен.

— Как ваша мать? Она потрясена?

— Очень… мы все потрясены.

— О, это так ужасно!

— Да.

— Министр юстиции сказал мне вчера, что его наверняка выдвинули бы в президенты.

— Ах!

— Каким бы он был дивным президентом… Как нам будет его недоставать! Всем нам. Мне ужасно хотелось присутствовать на похоронах, но меня посетили маркиза Эддердейл и курфюрст Саксонский и Веймарский, и мы никак не могли поехать. Я послала цветы.

— Мама была вам так признательна…

— Дорогая моя, я необычайно взволнована; вы просто ангел, что приехали… — Потом она вдруг оглянулась через плечо на посла, который только что прибыл со всей свитой, солидно сверкавшей орденами и лентами. И прежде чем мы успели опомниться, нас бросили на произвол судьбы, а энергичный голос нашей хозяйки обрушил град комплиментов и любезностей на посла и его сопровождающих.

— Ну вот и все, — холодно бросила Элен и повела нас в бар; гости расступались, видя, как мы энергично продвигаемся вперед. Те, кто ее узнавал, удивленно поднимали брови и бормотали соболезнования; а за спиной шушукались, перемывая ей косточки. Мне удалось уловить несколько отрывочных реплик, и были они главным образом презрительными.

Бар был обшит деревянными панелями, и народу там набилось не меньше, чем в зале. Из бального зала доносились звуки струнного оркестра.

— Ну разве здесь не лучше, чем сидеть взаперти в ужасном доме? — весело спросила Элен, зажав рюмку виски в сильных хищных пальцах.

— Конечно, — кивнул я, — но…

Пришлось напомнить ей, что впечатление осталось двойственное.

— Кому какое дело? А кроме того, я всегда так делаю, и все это знают, это дает им возможность позлословить, — она пригладила волосы, хотя ни единая прядка не выбилась с места. В баре Элен сразу стала центром внимания, хотя по каким-то причинам женщин там было больше, чем мужчин. Возможно, вашингтонские дамы более склонны к выпивке, чем местные мужчины. Видимо, это результат их скучной жизни, скованной не менее скучным протоколом.

Уолтеру Ленгдону приспичило выяснить, кто там присутствовал из знаменитостей, и пока Элен его просвещала, я отправился в зал для танцев.

Под большими портретами старых джентльменов в охотничьих костюмах танцевали политики. Среди танцующих я узнал маркизу Эддердейл, дочь мясника из Чикаго, которая уже успела купить себе целую серию мужей. Одним из них был несчастный маркиз Эддердейл, которого поймали и осудили за жульничество с яхтой на регате. Маркиза, чье нынешнее имя мало кого интересовало, — гораздо больший интерес представлял титул, — рассеянно улыбалась гостям, которых представляли ей и вице-президенту. Тот с бокалом шампанского в руке рассказывал одну из своих знаменитых историй. Я пробился к маркизе и отвесил ей несколько комплиментов.

— А, мистер… — она помахала рукой.

— Саржент, — подсказал я и поспешно напомнил ей свой последний визит в ее дом. Она вспомнила.

— Надеюсь, вы меня снова навестите, — сказала она. — Мистер Саржент, это… — она сделала паузу, забыв, как зовут вице-президента. Я поспешно пожал ему руку, пробормотав что-то насчет того, что я польщен знакомством с человеком, олицетворяющим достоинство нации. Мне пришло в голову, что старуха могла и не догадываться, кем он был на самом деле: ее мир ограничивался Нью-Йорком и югом Франции, Капри и Лондоном, а не Вашингтоном и тем более не представлявшим для нее интереса миром политиков.

Вице-президент начал рассказывать одну из своих историй; к тому моменту, когда он добрался до конца, вокруг нас собралась большая группа политиков и вьющихся вокруг них карьеристов, так что я смог исчезнуть. И финал истории остался для меня тайной. Выбравшись из центра толпы, я заметил направлявшееся к великому человеку знакомое лицо. Он заметил меня, и широкая улыбка расплылась по румяной физиономии. Это был Элмер Буш, известный радиокомментатор и обозреватель («Элмер Буш, который принес вам новости, потому что это действительно новости»). Мы вместе работали в газете «Глоуб», правда, тогда он был известным обозревателем, а я всего лишь помощником театрального критика. В деле с убийством в балете мне удалось полностью опровергнуть его дурацкие построения. Он считал, что убийцей была моя близкая в те времена приятельница, молодая танцовщица, и именно так представил дело публике. Я во всех отношениях его обставил, и с тех пор мы не встречались, по крайней мере, намеренно.

Ну, кто старое помянет, тому глаз вон.

— Питер Саржент, неужели, вот сюрприз!

Моя рука попала в клещи, на загоревшем под кварцевой лампой лице сверкнул каскад улыбок, налитые кровью голубые глазки так и сверкали от выпитого виски и неискреннего дружелюбия. Я испытывал к Элмеру Бушу стойкое отвращение.

— Как дела, Элмер? — поинтересовался я, выдергивая руку.

— Великолепно. Похоже, мы, провинциальные ребята, попали в самый высший свет, не так ли? — Что на самом деле означало: какого черта ты, крысенок, тут делаешь?

— Я всегда предпочитал первый класс, — буркнул я, задавая себе вопрос, что у него на уме и какого черта он вообще делает в Вашингтоне.

— Вы разговаривали с вице-президентом?

Я небрежно кивнул.

— Он рассказывал одну из своих нескончаемых историй. Кажется, про фермера, который…

Элмер расхохотался.

— Я ее прекрасно знаю, — заявил он, прежде чем я успел начать рассказ; мне захотелось вытрясти из него душу. — Великолепный старикан, изумительный. Кстати, я недавно видел вашу статью.

Я мрачно кивнул.

— Не знал, что вы оказались участником этой истории. Мне казалось, вы сейчас занимаетесь связями с прессой.

— Вот именно, — кивнул я. — Как раз тот случай.

— Вас нанял Роудс, верно?

— За пару дней до гибели.

— Возможно, что к вам загляну… вы ведь остановились в его доме?

Я кивнул.

— Ужасная трагедия, — продолжал он с задумчивым видом, все еще внимательно наблюдая за вице-президентом, оставшимся на заднем плане; я на переднем уже выпал из его поля зрения: нельзя же наблюдать за двумя сразу. — Мне кажется, стоило бы сделать передачу, посвященную этому убийству. И вы смогли бы принять в ней участие. Я теперь работаю на телевидении, наши программы смотрят по всей стране, от побережья до побережья.

В ответ я заверил, что знаю об этом, что вероятнее всего не смогу принять участие в телепередаче и что ему наверняка не разрешат посетить дом, — появление любого журналиста там категорически исключено. Теперь я его разгадал: он собирался внедриться в дом и был совершенно уверен, что за получасовое присутствие на телеэкране я выложу все сенсационные детали убийства. Ну вот уж нет, братец Буш, не на того напал.

— Миссис Роудс — моя старая знакомая, — с обиженным видом заявил Элмер. — Мы с сенатором были очень близки, очень. Ну ладно, думаю, это сможет устроить Уинтерс, если, конечно, не будет слишком занят в связи с арестом.

Это прозвучало довольно неожиданно, но Элмер Буш был не глуп; он продолжал оставаться первоклассным репортером, несмотря на отвратительные манеры телевизионщика. Видимо, он уже тесно пообщался с Уинтерсом и выжал из того всю информацию. От меня ему нужен был только выход на семью, а потом я мог убираться с дороги.

— Арестом? — прикинулся я удивленным.

— Сегодня вечером арестуют Помроя — даю вам слово. Вообще-то, я собирался к часу ночи подъехать в полицейское управление, чтобы посмотреть, как его доставят — с этими словами Элмер меня покинул и присоединился к группе, окружавшей вице-президента.

Это дало мне некоторую передышку. В задумчивости я направился в комнату для мужчин, которая, как выяснилось, была большой гардеробной. Я размышлял над тем, что делать дальше, когда заметил стоящего рядом Уолтера Ленгдона.

— Неплохой вечер? — спросил я.

Он как-то глуповато улыбнулся.

— Просто отличный.

Кажется, он немного перебрал.

— Элен неплохо развлекается?

— А разве она не всегда так поступает? Сейчас она танцует с послом или с кем-то еще.

— А вас заманила и бросила?

— О нет, — он не уловил насмешки. — Она просто развлекается.

— Думаю, вскоре вы опубликуете разгромную статью.

— Как вы догадались? — Он отчаянно покраснел, и я почувствовал, что мне хочется проучить его за инфантилизм. Вместо этого я поправил воротник и ушел, оставив его предаваться мечтам.

В зале я взглянул на часы. Без двадцати двенадцать. В полночь мне нужно будет вернуться; Элен доставит Ленгдон. Если ему это не удастся, это его проблемы.

Я немного потанцевал с разными дамами, большей частью из посольств южноамериканских государств. Все они были живыми, смуглыми и отдавались танцу всей душой.

Элен я увидел только раз, когда она кружилась в объятиях стройного морского офицера. Из-под его локтя она бросила на меня свой дьявольский плотоядный взгляд. Вполне возможно, это означало полную катастрофу для нашего Уолтера. Я думал об этом, отделываясь от последней латиноамериканской партнерши под предлогом, что мне нужно найти свою жену.

Незадолго до полуночи состоялся выход Гермионы, большого холеного белого пуделя. После того как ее представили наиболее известным гостям, она долго и старательно скулила, а оркестр, как мог, старался ей аккомпанировать. Когда этот кошмар кончился, раздались бурные аплодисменты и Гермиону угостили крюшоном с хересом. Размышляя о причинах падения Рима, я покинул клуб, предварительно попрощавшись с миссис Голдмаунтин. Та приняла меня за нового конгрессмена и обещала обязательно найти меня в здании конгресса, когда будет наносить визит спикеру палаты.

Так как ни Элен, ни Ленгдона поблизости не было видно, я исчез, не доложив им моих планов. На этой стадии игры я предпочитал оставаться в одиночестве. Мы приближались к критическому моменту, как говорил, бывало, мистер Черчилль, и я ощущал все возрастающее напряжение. Поймав одно из множества такси, стоявших возле клуба, я помчался в Вашингтон.

По некоторым причинам я предполагал, что увижу дом, залитый огнями и окруженный толпой телевизионных репортеров, а Помроя найду изрыгающим проклятия, прикованным наручниками к лейтенанту Уинтерсу.

Но в доме вместо этого все было как обычно, по-прежнему на крыльце караулил полицейский в штатском.

В гостиной я обнаружил миссис Роудс и Вербену Прюитт. Обе выглядели совершенно потрясенными.

— Это уже произошло?

Мисс Прюитт кивнула, при этом ее подбородки сложились в изрядный курдюк.

— Роджера забрали полчаса назад.

Я тяжело опустился на стул.

— Роджер! — воскликнула миссис Роудс, но я не мог сказать, с сожалением, злостью или страхом.

Я налил себе рюмку виски и спросил:

— А где миссис Помрой?

— Поехала с ним в полицию. Храбрая женщина. Но когда наступают тяжелые времена, жена должна быть рядом с супругом, — заметила мисс Прюитт голосом, совсем не похожим на тот, которым она произносила свои речи. Несколько минут она твердила про идеальные отношения между мужем и женой, пока, наконец, не почувствовала неловкость от своей собственной непорочности.

— Значит, все позади? — спросил я.

Миссис Роудс прикрыла глаза.

— Надеюсь…

Мисс Прюитт яростно тряхнула головой, шпильки опасно разлетелись по комнате.

— Им придется это доказать… До той поры нам всем придется находиться под рукой. Один Господь знает, как долго это будет продолжаться.

— Но ведь мы не должны оставаться здесь на все время расследования, — я начал волноваться.

— Нет… только до заседания большого жюри… до вынесения обвинительного заключения. Потом мы сможем уехать. Но даже в этом случае нам придется задержаться по меньшей мере до конца недели.

— Роджер всегда мне нравился, — задумчиво протянула миссис Роудс, глядя в огонь.

— Все это словно дурной сон, — поддакнула мисс Прюитт.

— Я уверена, он не мог этого сделать.

— Тогда кто же? Ни я, ни вы, ни этот мальчик, ни Элен… Конечно, я подозревала слуг, особенно буфетчика. О, я знаю, как вы хорошо к нему относитесь, но позвольте заметить, что во многих случаях именно слуги с, казалось бы, безупречной репутацией оказывались убийцами. А почему? Из-за неразумного обычая оставлять им деньги. Подумайте только, сколько пожилых дам были убиты их любимыми компаньонками из-за денег, из-за небольшого наследства. Поверьте мне, это случается повседневно.

Мисс Прюитт продолжала причитать, миссис Роудс смотрела в огонь. Никто из них не спросил меня, почему я в вечернем костюме. Отсутствие Элен тоже не заметили, о ней вообще не вспомнили.

Вскоре все отправились спать. Оставшись один, я позвонил Уинтерсу и, к удивлению, наткнулся прямо на него. Он казался весьма оживленным.

— Полагаю, все кончено? — голос мой звучал довольно мрачно.

— Совершенно верно. Мы арестовали Помроя.

— И он сознался?

— Нет, и, похоже, не имеет ни малейшего намерения сознаваться. Хотя ему это не поможет.

— Тогда я могу написать, что у лейтенанта Уинтерса достаточно доказательств, которые могут оправдать драматический арест главного подозреваемого?

— Совершенно верно.

Голос Уинтерса просто звенел от счастья, и я ему еще польстил, заметив, что в качестве награды за то, что он сообщил эту новость мне первому, я постараюсь, чтобы его имя заняло достаточно большое место на страницах «Глоуб» и чтобы он был должным образом отмечен. Он заверил меня, что еще ни один журналист ничего не знает: газетчики толпятся возле полицейского управления, но он еще не делал никакого заявления. Итак, я узнал эту новость первым, за что искренне его поблагодарил. Правда, «Глоуб» — вечерняя газета, и некоторые утренние, окажись они достаточно проворны, могли бы ее обойти. Однако у меня на руках была полная информация о случившемся.

— Кстати, на чем основаны ваши обвинения? — неплохой вопрос, ответа на который он должен был бы избежать. Так и случилось.

— Пока сказать не могу. Однако косвенных свидетельств достаточно, чтобы сформулировать обвинение. Скажем просто, что дело полностью под контролем полиции.

— А миссис Помрой тоже находится в управлении?

— Да. Сейчас она разговаривает с мужем, они ждут их адвоката.

— Она, должно быть, бледна, но глаза сухие?

— Я не смотрел.

— Да, кстати, кто их адвокат?

— Новый сенатор… губернатор. Он только что приехал из Талисман-сити.

— Он собирается заняться этим делом?! — Я был удивлен. Сенаторы, насколько мне известно, не ведут уголовных дел.

— Нет, хотя намерен направлять юридические действия. Но нас это не беспокоит, — на этом наш разговор завершился.

Мне ничего не оставалось, как заняться статьей. Я нашел пачку бланков с грифом «Сенат Соединенных Штатов», взялся за карандаш и принялся за репортаж для «Глоуб». Мне предстояло изложить историю миссис Роудс о детстве Камиллы Помрой, описать отношения между сенатором и обвиняемым, обстоятельства ареста и внешний вид Помроя, бледного, но с сухими глазами, которого уводит полиция, а он энергично протестует и настаивает на своей невиновности.

Но, взявшись за работу, я понял, что дело отнюдь не закрыто. Сейчас, вновь возвращаясь к этим событиям, я не могу уверенно сказать, почему в тот момент у меня возникло сомнение, почему я решил, что наиболее вероятный кандидат в убийцы этого преступления не совершал. Я не отношусь к числу тех постоянно во всем сомневающихся, которые убеждены, что наиболее очевидный подозреваемый никогда не бывает виновен. Мое уважение к человеческой безупречности не столь велико. В большинстве преступлений, связанных с насилием, именно на виновника обычно падает основное подозрение… Хотя профессиональные авторы криминальных романов и утверждают обратное. Просто Помрой никак не устраивал меня в качестве преступника.

Добравшись до середины своих заметок, я остановился и осмотрел ярко освещенную пустую комнату. В камине лениво теплился огонь, вдали завывал ветер. Слова «охота за бумагами» все время крутились у меня в голове. Кто-то в доме знал имя убийцы или, по крайней мере, подозревал его. Кто-то пытался навести меня на след этих бумаг, на след Руфуса Холлистера. Этим человеком наверняка являлась миссис Роудс, женщина совсем не такая простая и прямолинейная, какой она пыталась прикинуться. Правда, записка не утверждала, что Руфус — убийца, в ней только говорилось, что у него есть ключ к убийству, хотя он мог этого даже не знать. Бумаги… Я нахмурился, но это не помогло. Каждый раз, когда я пытался разгадать головоломку, мои мысли рассеивались и становились какими-то легкомысленными, я начинал думать о вещах, не имеющих никакого отношения к делу. Работать было совершенно не с чем, никаких реальных фактов, никаких подсказок, кроме письма, оставалась только интуиция, которую мои друзья ценили ниже среднего, и мое знание участников — довольно незначительное, если не сказать ничтожное.

Допустим, Руфус вместе с сенатором замешан в какой-то афере. Я был почти уверен, что он пробрался в кабинет в надежде отыскать там документы, которые так хорошо запрятали, что даже полиция не сумела их найти. Поскольку Уинтерс не скрывал, что забрал из кабинета все папки, то только человек, очень тесно связанный с делами сенатора, мог знать, где искать спрятанные бумаги. А кто лучше всех знал его дела? Холлистер и миссис Роудс. Холлистеру что-то было нужно, Холлистер знал, где искать, у Холлистера была возможность это сделать. Так что, вполне возможно, он ею воспользовался и обезопасил себя.

Обезопасил? От чего?

Я решил заняться делом и сунул заметки в карман. Все равно статью в «Глоуб» до рассвета не передать. А к тому времени могут появиться свежие новости.

Я поднялся к Руфусу. В конце коридора все еще висело одеяло, хотя дверь уже починили и крепко заперли, так что в дежурстве полицейского в штатском отпала надобность. Я очень осторожно постучал в дверь. Ответа не было. Не желая беспокоить других обитателей дома, я повернул ручку и открыл дверь.

Холлистер сидел за столом и, казалось, работал. Тихонько закрыв за собой дверь, я подошел к столу и сказал:

— Интересно, не знаете ли вы… — но тут меня заставил замолчать вид крови.

Кровь залила его лицо, рубашку, стол, только пишущая машинка оставалась относительно чистой.

Он был мертв, убит выстрелом в правый висок. Пистолет, изящная вещичка, отделанная перламутром, слабо поблескивал на полу недалеко от его правой руки.

Первым моим порывом было опрометью выбежать из комнаты. Вторым — позвать полицейского в штатском, охранявшего дом снаружи. А третьим, которому я и последовал, — желание обыскать комнату.

Я немало удивился собственному спокойствию, когда коснулся руки трупа, чтобы проверить, остыл ли он. Не тут-то было — его убили совсем недавно. Я взглянул на часы — они показывали час девятнадцать минут. Известны рассказы о том, что часы имеют таинственное свойство останавливаться, когда умирает их владелец… Но эти весело тикали, спеша минут на пять.

Не знаю, почему мне понадобилось столько времени, чтобы заметить записку, торчавшую в пишущей машинке.

«В среду тринадцатого числа я убил сенатора Роудса, подложив взрывчатку в камин вскоре после того, как мы вернулись из сената. Я признаюсь, не в состоянии видеть страдания невиновного, которого обвинили в моем преступлении. Что же касается причин, заставивших меня убить сенатора, предпочитаю их не называть, чтобы не обвинить других. Могу только сказать, что мы занимались незаконными операциями, которые потерпели крах. Поскольку приближались выборы, сенатор решил сделать меня козлом отпущения. Это могло кончиться тюрьмой и окончательно погубить мою репутацию. Чтобы такого не случилось, я воспользовался приездом в Вашингтон мистера Помроя, чтобы убить сенатора и свалить вину на него. К сожалению, найти документы, вскрывающие наши махинации, я не сумел. Они либо попали в руки полиции, либо вскоре попадут. У меня не осталось другого выхода, я предпочитаю смерть тюрьме и краху всей моей карьеры. Но угрызений совести я не испытываю. Это была самозащита. Руфус Холлистер».

Имя было напечатано, но подписи не было. Словно едва закончив последнюю строку, он застрелился, даже не вынув лист бумаги из машинки.

Ну, это было даже больше, чем я мог рассчитывать. Охота за бумагами привела меня к трупу и к разгадке.

Казалось, дело наконец закрыто. Носовым платком я тщательно стер все отпечатки, которые мог оставить на часах или запястье убитого (больше я ничего не касался), потом спустился и позвонил лейтенанту Уинтерсу. Часы показывали час тридцать шесть минут… как раз в такое время погиб сенатор Роудс.