Стыдно признаться, но первыми моими словами было: «Что происходит?» Ведь я подумал, что наткнулся на труп, на бренную земную оболочку нашего дирижера, лежавшего раскинув руки у входа в туалет.

Однако тело у моих ног слабо застонало и я, не забывая про отпечатки пальцев, все-таки проявил себя добрым самаритянином и перевернул его на спину, ожидая увидеть рукоятку причудливого восточного кинжала, торчащего из груди.

— Воды, — прошептал Майлс Саттон.

Я принес воды из умывальника, он выпил, вылив половину на себя, закатил глаза, как делают некоторые комедианты, когда им не хватает мастерства, и снова рухнул на пол. Лицо его было бледнее мела. Я снова побежал в туалет, принес еще стакан воды и побрызгал ему в лицо. Это оказало нужное воздействие. Саттон открыл глаза и сел.

— Должно быть, я потерял сознание, — прошептал он слабым голосом.

— Да, такое случается, — кивнул я и постоял еще немного, его разглядывая.

Саттон достал платок и вытер бороду. Лицо его слегка порозовело, и я подал идею встать и даже помог ему подняться на ноги. Качаясь, он двинулся в туалет, а я подождал, пока он оттуда выйдет.

— Должно быть, это из-за жары, — пробормотал он. — Со мной никогда такого не случалось.

— Да, сегодня очень жарко, — согласился я. Просто удивительно, насколько нам нечего было сказать друг другу. — А сейчас вы нормально себя чувствуете?

— Немного неуверенно.

— Я тоже неважно себя чувствую, — сказал я, голод буквально пожирал мои внутренности. — Почему бы нам не поесть чего-нибудь там, через улицу? Кстати, меня зовут Питер Саржент, я занимаюсь рекламой. Кажется, мистер Уошберн нас знакомил.

Мы пожали руки, потом он с сомнением заметил:

— Не думаю, что мне стоит здесь крутиться. Я понадоблюсь только на репетиции.

— Тогда пошли, — сказал я, и он сразу согласился. Очень медленно мы шли по сверкающей, раскаленной солнцем улице, по ней буквально катились горячие волны, и вскоре я почувствовал, что рубашка прилипает к спине. Майлс, выглядевший так, словно ему вот-вот снова станет плохо, тяжело дышал, как старый пес, которому приснился кошмар.

— Может быть, хотите поесть что-нибудь конкретное? — спросил я, почти исчерпав богатый набор тем для разговора.

Он мрачно покосился на меня и не ответил, и тут мы вошли в ресторан с кондиционированным воздухом и фанерованными стенами, которые должны были изображать старую английскую таверну. Мы сразу воспрянули духом.

— Возможно, вчера вечером вы проглотили слишком много льда… — Это было недостойным намеком с моей стороны, но мне было все равно. Я мог думать только о еде.

Мы устроились в кабинке и молчали до тех пор, пока я не проглотил плотный завтрак, а он не выпил несколько чашек кофе. К тому времени Саттон стал чуть меньше походить на труп. Я практически ничего о нем не знал, если не считать того, что о нем и его оркестре были хорошие отзывы, что он дирижировал многими выдающимися балетами, причем особое внимание уделял эклектическим постановкам Большого театра Санкт-Петербурга, звезды которого имели обыкновение навязывать свой собственный ритм покойным и потому беззащитным композиторам.

Мне не нравилось его лицо, но это вовсе ничего не значило. Мои попытки анализировать людей, основанные на физиогномике или интуиции, как правило, оказывались ошибочными. Но несмотря на это, у меня было множество сильных симпатий и антипатий, основанных исключительно на впечатлении от глаз или голоса собеседника. Глаза Саттона мне не нравились, могу добавить, что это были большие серые стеклянные глаза с огромными черными зрачками, сохранявшие выражение постоянного удивления. Теперь он остановил свой взгляд на мне и спросил:

— Вы говорили с инспектором?

— Совсем немного.

— О чем он спрашивал?

— Особо ни о чем… Так, стандартные вопросы вроде того, где, мол, вы были в ночь с двадцать седьмого мая.

— Как ужасно, что все это случилось, — сказал муж убитой женщины. Слова эти отдавали поразительным бездушием. Зато, по крайней мере, он не лицемерил и не пытался сделать вид, что убит горем. — Думаю, все говорили ему, что мы ссорились. Мы с Эллой.

— Я этого не говорил, — с искренним негодованием заверил я, — но совершенно ясно, что он в курсе. Ему хотелось, чтобы я сказал, что вы ее ненавидели… я сужу по его вопросам.

— Практически он обвинил меня в убийстве, — горько вздохнул Майлс.

Мне стало очень жаль его — не только потому, что он вляпался в это дело, но еще и потому, что я был совершенно убежден: именно он убийца. Это в какой-то степени характеризует состояние морали в середине двадцатого века. Я хочу сказать, что нас все меньше и меньше волнуют хорошо замаскированные убийства, тогда как явные вызывают всеобщее восхищение. И если я когда-нибудь соберусь написать роман, он будет посвящен именно этому — разнице между тем, что мы говорим и что делаем, вы понимаете, что я имею в виду. Во всяком случае, я не являлся исключением.

— Ну, ваше положение просто блестящее, — хладнокровно заметил я.

— Мое положение?

— Все в труппе знали, что вы требуете от жены развода, а она его не дает. Я услышал об этом, едва появился.

— Это не значит, что я ее убил.

— Нет, но этот кретин Глисон подумает, что, логически рассуждая, именно вы являетесь убийцей. И так оно и есть на самом деле.

— Я в этом не уверен.

— Что вы хотите сказать?

— Ну, были и другие, — Саттон старался напустить туману, и я почувствовал к нему сострадание: он явно был в большой беде.

— Кого вы имеете в виду?

— Ну, есть Игланова…

Да, мой инстинкт сработал безошибочно. Майлс перерезал трос, а потом подкинул ножницы в комнату Иглановой. Мне стало интересно, сумеет ли он втянуть приму в это дело, тонко намекнув Глисону.

— А что она имела против Эллы? — не то чтобы я ничего не знал, но…

— Ее едва насильно не отправляли в отставку, и Элла была единственной подходящей кандидатурой с достаточно известным именем, чтобы возглавить труппу… Все остальные либо связаны контрактами, либо стоят куда дороже, чем может себе позволить Уошберн. Когда Эллы не стало, ему придется пригласить Игланову на следующий сезон.

— Необычайно впечатляюще, — заметил я.

— Вы слишком мало знаете о балеринах, — сказал Майлс Саттон с утомленным видом специалиста по таким вопросам. — Игланова совсем не хочет уходить со сцены, она чувствует, что оказалась на вершине славы, и сделает все, что в ее силах, чтобы остаться в труппе.

— Но зайти так далеко…

— Она ненавидела Эллу.

— Примерно то же самое испытывали почти все, но ведь они ее не убивали…

Или, быть может, именно так они и сделали: образовали комитет и… Нет, это выглядело как-то слишком уж беспомощно и неумело даже для меня. Я сдался.

— А кроме того, кто еще мог это сделать? Кто еще получал такую выгоду от ее смерти?

«Ну, ладно, — сказал я про себя, — а ты, герой-любовник, не получал? Ты, ты, и только ты, оказавшийся в такой опасной тени электрического стула».

Он, должно быть, не прочитал мои мысли, хотя это был не такой уж тяжкий труд, как я себе порою представлял.

— Кроме меня, — добавил он.

— Насколько нам известно.

— Насколько мне известно, а я-то должен знать… Мы были женаты семь лет.

— Почему она не соглашалась дать развод?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Порой она бывала настоящей садисткой. Она за меня вышла простой девчонкой из кордебалета; конечно, я помог ей выбраться наверх. Думаю, именно потому она и затаила обиду. Обычно люди терпеть не могут тех, кому обязаны.

— А почему вы не занялись разводом всерьез?

— Все это слишком сложно, — вздохнул Майлс, оглядываясь по сторонам и дергая себя за жесткую рыжую щетину бороды. — Кстати, вы будете завтра на слушании?

Я отрицательно покачал головой, так как впервые про это услышал.

— А мне придется быть, — мрачно буркнул Майлс. — Потом состоятся похороны.

— Отпевание в церкви? — мысленно я взял на заметку, что нужно пригласить фотографов.

— Нет, всего лишь в часовне похоронного бюро. Сами похороны состоятся на кладбище Вудлоуна.

— Это дорого обойдется?

— Что? Нет, не очень… Все хлопоты берет на себя похоронное бюро. Они работают очень эффективно.

— Да, это крупный бизнес, — заметил я.

— По крайней мере, это избавляет от всех хлопот.

— Гроб во время панихиды будет закрыт или открыт?

— Закрыт. Понимаете, сегодня утром было вскрытие…

— Что-нибудь обнаружили?

— Не знаю. Глисон не сказал. Скорее всего, ничего.

Мне в голову неожиданно пришла новая мысль:

— В конце концов это мог быть простой несчастный случай.

Майлс Саттон застонал.

— Если бы только оказалось так! Нет, боюсь, уже доказано, что всему виной те ножницы. Глисон сказал, что следы металла на них соответствуют металлу троса.

По моей спине пробежал озноб, и виной был отнюдь не здешний кондиционер марки «Белый медведь».

— А что с отпечатками пальцев?

— Мне не сказали.

— Хотя искать отпечатки пальцев уже не модно, — попытался выкрутиться я. — Сейчас любой ребенок знает об этом достаточно, чтобы не оставлять их там, где может найти полиция.

— Это мог сделать Джед Уилбур, — задумчиво протянул Саттон. — Он никогда не ладил с Эллой.

— Но даже в балетной труппе такие нелады — слишком слабый мотив для убийства.

— А может, у него и был мотив, — таинственно заявил Майлс, напуская еще больше тумана. Я заметил, что если он будет вести себя с полицией так, как со мной, то на целый год загрузит их работой по распутыванию склок и дрязг в Большом балете.

— Ну, был у него мотив или нет, но он не из тех людей, кто готов рисковать своей карьерой. Если он и надумает прикончить балерину, то уж не в день премьеры своего лучшего детища!

— Всякое бывает, — возразил Майлс, напомнив мне гигантского осьминога из кинофильмов про жизнь океана: тот распускает облако чернил, подобно дымовой завесе, при первом признаке опасности. — А как насчет Алеши Рудина?

— Что с ним такое?

— Разве вы не знаете?

— Знаю? Что именно?

— Он был любовником Эллы до того, как она встретилась со мной. Он и устроил ее в балет, когда она была простой хористкой.

— Черт возьми! — этой сплетни я еще не слышал.

— Полагаю, их связь продолжалась даже после того, как она вышла за меня.

— Почему же ради карьеры она вышла за вас, если в ее распоряжении был режиссер труппы?

Майлс рассмеялся.

— Он не хотел ей помочь: считал, что она ни за что не справится с классическими партиями. В принципе это верно — ведь Элла не имела специального образования. Но в отличие от меня он не учитывал ее амбиций. Я предоставил ей сольные партии, и она всегда прекрасно с ними справлялась. Элла была из тех людей, которые могут вытянуть что угодно на одном самолюбии.

— А Рудин?

— Он был немало удивлен, как здорово все получилось.

— И продолжал любить ее?

— Она всегда так говорила.

— Мне кажется, он староват для этой роли.

Майлс фыркнул, намекая, что я слишком молод, чтобы разбираться в таких вопросах.

Мы расплатились и вернулись в театр. У дверей нас встретила толпа репортеров. Майлс поспешил проскользнуть внутрь, а я немного задержался, чтобы польстить репортерам и пообещать им самые невероятные интервью, как это свойственно любому хитрому агенту по связям с прессой. Они прекрасно понимали мою игру, но мы неплохо провели время, и заодно я сообщил, что похороны назначены на завтра, и обещал уточнить точное время и место.

Мне удалось посмотреть конец репетиции. Я уже знал, что, как правило, репетиции с участием ведущих солистов проводят не на сцене, а в репетиционном зале, однако в данном случае Уилбур настоял, чтобы Луи и Джейн репетировали на сцене под аккомпанемент фортепиано. Он хотел дать Джейн возможность сразу начать привыкать к пространству.

Я сидел в первом ряду и наблюдал, как они с Луи исполняют замысловатое па-де-де. Смотрелась Джейн совсем неплохо, словно всю жизнь танцевала ведущие партии, и я испытал что-то похожее на отцовскую гордость. Казалось, Уилбур остался доволен, особенно тем, как она выполняла свои повороты в пятнадцати футах над сценой. Меня же это заставляло буквально умирать от страха, особенно когда я вспоминал прошлый вечер. Что, если в труппе появился какой-то маньяк, которому доставляет наслаждение наблюдать, как балерины падают и разбиваются насмерть?

Если Джейн и ощущала какую-то опасность, то совершенно этого не показывала. Когда она изображала солнечное затмение, на лице ее было такое выражение, которое мне довелось увидеть только раз — когда сегодня утром она стремительно скользнула в горячую ванну.

— Очень хорошо, на сегодня достаточно. Джейн, у вас все получилось, — одобрил Джед Уилбур, когда она медленно спустилась из-под потолка. — Запомните, в сольных вариациях нужно двигаться немного медленнее. Постарайтесь быть мягче, лиричнее. Помните, что вы делаете… и двигайтесь плавно. А музыка вам поможет. У вас есть тенденция исполнять все слишком резко, слишком классически… Смажьте немного, сделайте это расплывчато…

Все трое отправились за кулисы, а я — в кабинет, где меня ждал такой огромный мешок почты, какого прежде мне никогда не приходилось видеть. Заявки на билеты, просьбы выслать кусочки троса на память и даже советы от любителей балета, как лучше вести расследование. Про балетоманов могу сказать одно: они неплохо знают свое дело и внимательно следят за жизнью и карьерой своих любимцев. Во многих письмах открыто высказывалось предположение, что Майлс Саттон и его покойная жена не слишком ладили друг с другом. Откуда посторонние могли это узнать? От театральных критиков?

Мистер Уошберн пригласил меня в свои внутренние покои — просторную комнату с толстым ковром на полу и множеством развешанных по стенам фотографий звезд балета, как прежних, так и современных. Я подумал, что они отлично смотрятся, несмотря на жару и возбуждение.

— Полиция была очень любезна, — расхохотался он, предлагая мне один из тех сортов сигарет со специальным фильтром, которые я так не люблю. Тем не менее сигарету я взял. — Нам не только позволили закончить сезон, но и намерены после завтрашнего слушания дальнейшее расследование ограничить значительно более скромными рамками, чем собирался это делать Глисон.

В этот момент мистер Уошберн был похож на довольную акулу… одну из тех акул, что плавают в мутных водах Сити-холла.

— На каждом спектакле за кулисами будут дежурить двое полицейских в штатском, и, разумеется, ни одному из членов труппы не разрешается покидать Нью-Йорк. Все должны быть под рукой и сообщать, где их найти.

Заверив, что все желания хозяина и впредь будут для меня законом, я позволил себе спросить:

— Что будем делать в связи с завтрашними похоронами?

Мистер Уошберн нахмурился.

— Полагаю, ведущие солисты будут присутствовать. Я тоже буду там… Надеюсь, что и вы.

— А как быть с прессой?

Он прочел мне лекцию о достоинстве смерти и интимности горя, после чего согласился, что пресса там должна присутствовать. Причем в полном составе.

Потом я поинтересовался, заключит ли он с Джейн полный контракт, соответствующий положению прима-балерины. Он ответил, что следует подождать и посмотреть, что скажут господа обозреватели… Нет нужды говорить, что все они сегодня вечером примчатся на спектакль. Еще он отдал мне несколько текущих распоряжений, закончив сообщением о том, что будущее турне Анна Игланова проведет вместе с труппой. Это будет ее тридцать второй сезон в качестве прима-балерины.

— Когда вы подписали с ней контракт?

— Сегодня днем. Она передумала и решила не уходить со сцены, хотя, насколько я знал, собиралась это сделать.

Да, он был мастер наводить тень на плетень. Про убийство никто из нас даже не упомянул. Мистер Уошберн придерживался официальной точки зрения, что это был несчастный случай и что никто из членов его труппы не мог совершить ничего подобного. Но если у полиции есть желание, она может проводить расследование, это ее право. В частных разговорах он придерживался той же позиции и, насколько я понял, действительно уверил себя в этом. Прежде всего его интересовало состояние кассы, а оно не было столь великолепным с тех давних пор, когда с его труппой танцевал сам Нижинский. Если у кого-то был такой дурной вкус, что он мог убить артиста — своего товарища, тут сам Уошберн просто умывал руки.