Юный сирийский царевич, к вину не привычный, захмелел и крепко уснул.
Когда солнце взошло, Мограбин с осторожностью раздвинул полог его кровати.
— Пора, сын мой, — сказал он. — Прекрасное утро зовет нас на прогулку, не упустим его, насладимся им сполна. Возьмем лук и стрелы. Ты — араб, я — мавр, нам обоим положено уметь стрелять. Мы пройдемся по некоторым любопытным местечкам моих владений и будем искать в воздухе, на земле и даже в воде то, чем можно утолить голод. В общем, постараемся приятно провести время и научиться обходиться собственными силами, чтобы добывать себе пропитание.
Мограбин говорил и одновременно помогал Хабеду-иль-Руману надеть удобную для прогулки и охоты одежду.
Они тронулись в путь. Небо выглядело кристально чистым, большие белые облака, зависшие над горной цепью, обрамляли горизонт, и, казалось, солнце повсюду дарило природе жизнь, не обжигая ее своими лучами, а легкий ветерок волновал воздух лишь для того, чтобы его освежить.
— Я должен поведать тебе, сын мой, — сказал Мограбин, — в какой части света мы находимся. Это маленькое плато со всех сторон окружено Атласскими горами{304}, и раньше оно было пустынно, безводно и необитаемо… Когда я решил устроить себе здесь постоянное жилище, тут были только пески и облака, вроде тех, что ты видишь за горами, — никакой живности, ни змей, ни даже маленькой колючки. Ветры хозяйничали в этих местах и поднимали песчаные бури, жара была невыносимой. И нигде — ни капли воды, так что все повелители мира вместе взятые не смогли бы выстроить здесь даже маленькой лачуги… Однако нет ничего невозможного для тех, кто, как ты и я, имел счастье с самого рождения подчиниться великому духу, владеющему сокровищами и тайнами природы. При его могущественной поддержке я приобрел необходимые познания и перенес сюда самые плодородные долины мира и всё, что могло обогатить это плато чудесами царства растений. Я заставил выйти на поверхность земли источники, и они оросили ее своею водой. Тем же способом я перенес сюда всё необходимое, дабы сделать жизнь человека удобной и приятной.
Рассказом о совершенных чудесах Мограбин полностью завладел вниманием своего ученика. Они стояли над бурной речкой с чистой прозрачной водой, как вдруг на другом берегу показалась газель. Одним взмахом руки Мограбин заставил ее бежать, а потом пустил ей стрелу вдогонку, и животное повалилось в траву.
Хабед-иль-Руман заметил на полянке между рощицами молодую косулю, и, желая продемонстрировать свои умения, прицелился и выстрелил. Раненое животное споткнулось, сделало еще несколько шагов и рухнуло.
— Чудесно, сын мой, — похвалил мальчика чародей и в тот же миг склонился к реке, пронзил показавшуюся над водой рыбу стрелой, а Хабиб проворно выхватил улов, чтобы его не унесло течением. — Оставим здесь нашу добычу, я вернусь сюда позже, нам надо еще пройтись, и лишний груз будет только помехой. Я хочу показать тебе сегодня одно очень важное и полезное для нас место: птичий двор. Поскольку я очень часто отлучаюсь, там ты найдешь всё необходимое для пропитания, когда учение не позволит тебе прервать занятия и выйти на охоту. Сегодня мы больше никуда не пойдем, но впредь будем часто выходить, и я хочу, чтобы каждый раз у нашей прогулки была новая интересная цель.
Льстивый колдун подвел Хабеда к вольеру, спрятанному посреди смешанного леса: разнообразие цветов, плодов и семян создавало чарующее впечатление.
Вольер, площадью в сто квадратных шагов и высотою в сто, был окружен решеткой из филигранного золота, покрытого нежно-зеленой эмалью. Только вплотную приблизившись, можно было разглядеть ее тончайшие прутья.
Для украшения вольера подобрали деревья, кусты и цветы, чьи плоды и семена любили птицы со всех концов света. Вокруг стволов высоких деревьев, по которым было бы трудно добраться до гнезд, вились удобные винтовые лестницы, доходившие до самой верхушки.
Посередине огороженной площадки бил фонтан, который падал в просторную чашу, поросшую травой. От этой чаши во все уголки вольера тянулись по земле узкие протоки.
Благодаря постоянной влажности и солнцу, плодородная земля покрывалась пышной растительностью и обеспечивала питание всем собранным здесь разнообразным птицам.
Мограбин с удовольствием наблюдал, какое впечатление производит это зрелище на чистую душу его ученика. Колдун стремился отвлечь юношу от всяких воспоминаний о родительском доме, чтобы поскорее безвозвратно подчинить его себе и использовать для исполнения своих опасных замыслов.
Мальчик не удержался и залез на вершину кедра, чтобы разорить гнездо диких голубей. Взяв четырех птенцов, он положил их за пазуху и слез с дерева, довольный своею добычей. Если бы все это происходило в Тадморе, Хабед радовался бы всей душой, но здесь, несмотря на ласки Мограбина, сердце царевича всё время было не на месте.
— Кажется, мое дорогое дитя, — заметил колдун, — ты уже утомился. С вершины кедра ты должен был видеть дворец, он совсем недалеко отсюда, ступай, отнеси туда голубей и переоденься, чтобы наряд не стеснял тебя. Я подберу нашу добычу и тут же присоединюсь к тебе, а потом займусь обедом.
Оставшись без присмотра, Хабед-иль-Руман, возможно, задумался бы над тем, что происходит, но по пути во дворец ему попались незнакомые деревья, на которых висели разные и очень привлекательные с виду плоды.
Юноша сорвал несколько фруктов и попробовал, вкус их показался ему восхитительно тонким, он начал есть и никак не мог насытиться. Наконец, прихватив с собой несколько штук, Хабед вернулся в палату с фонтаном и выложил на стол всё, что принес. Казалось, птицы в вольерах обрадовались, завидев его: они запрыгали и весело защебетали на разные лады.
Сирийский царевич нашел роскошное и удобное платье и только переоделся, как явился колдун.
— Ах, мальчик мой! — воскликнул он. — Ты справился без моей помощи! Нет ничего плохого в том, что ты учишься этому, но я огорчен тем, что не смог избавить тебя от трудов.
Сколь ни был Хабед-иль-Руман привычен к лести, последняя сильно смутила его: он всей душой был привязан к своим родителям и еще не мог от чистого сердца радоваться ласкам своего предупредительного наставника.
Чародей заметил плоды, лежавшие на столе.
— Ах, — сказал он, — могу поспорить, ты попробовал эти фрукты.
Царевич покраснел.
— Ты думаешь, я стану тебя упрекать? — спросил Мограбин. — Ты же мой сын, всё мое — твое. Я не из тех отцов, что трясутся над каждой мелочью и берегут ее для себя. И я не понимаю родителей, которые удаляют от себя сыновей под предлогом их учения, лишь бы избавить самих себя от трудов и забот и не разделять с детьми свои увеселения… Мой сын здесь — такой же царь, как и я. Ему полагается слушаться, а мой долг — объяснить ему его обязанности и облегчить их исполнение. Так вот послушай меня, Хабед! Я запрещаю тебе пробовать эти фрукты, потому что они отбивают охоту есть, которая является лучшей приправой к обеду. Отдохни на софе, сегодня можно. Послушай пение птиц, а твой кухарь тем временем постарается приготовить обед как можно быстрее, чтобы не заставлять тебя долго ждать.
Царевич, растерянный и полный сомнений, невольно задумался обо всем, что услышал, и, переходя от одного вольера к другому, просовывал между прутьями кончики пальцев. Птицы тут же подлетали к ним и начинали поклевывать.
Не прошло и получаса, как стол был накрыт: рыба, мясо газели и косули, голуби — всё было очень вкусно.
Колдун — внимательный, обходительный и вкрадчивый — постепенно завораживал и одолевал невинное создание, которое хотел заманить в свою западню. Юный царевич уже начал думать, что благодаря волшебному яблоку старик, который называет его своим сыном, может, и в самом деле его настоящий отец. И под конец обеда Хабед-иль-Руман, выпив за здоровье Мограбина, назвал его отцом.
— Но ведь, — добавил он, — Эль-Менур по-прежнему моя мать?
— Не больше, чем твоя кормилица, — ответил маг. — Я запрещаю тебе думать об этих людях. Чтобы отделаться от тебя, они поручили твое учение старому пустомеле, который только и делал, что ограничивал тебя во всем и пичкал разным вздором… Когда они дарили тебе птичку, сын мой, то считали, что это отменный подарок. Я даю тебе сто тысяч птиц. Все твердили, что ты рожден для того, чтобы править, а тебе приходилось слушаться седого старикашку, который тыкал тебя носом в одну-единственную, полную благоглупостей книгу. Твой так называемый отец окружил себя семьюдесятью тысячами стражников, будто он очень важный человек, а тебя, бедного-несчастного, оставляли посреди оравы детишек. Мне ничего не стоило тебя похитить… О мой дорогой сын! Я ненавижу тех, кого ты считал своими родителями, за причиненное тебе зло гораздо больше, чем за то, что они не сдержали свое слово, за их вероломство и ужасную неблагодарность по отношению ко мне… Я облагодетельствовал их, а они трижды пытались меня убить. И я уверен, мне будет трудно удержать тебя от мести, когда ты поймешь, что это за люди.
Надо признать, несмотря на внешнее правдоподобие своих доводов, Мограбин еще не достиг желаемого. Хотя он говорил тоном проникновенным и в то же время язвительным, царевич почувствовал, как сжалось его сердце, и опустил заблестевшие от слез глаза.
Волнение мальчика не укрылось от коварного колдуна. Он понял, что надо стереть из его памяти все воспоминания о родном доме и одурманить растерянную душу. Стакан тонкого ликера, напиток незнакомый и приятный, — вот хитрость, на которую пошел маг. Вскоре винные пары затуманили голову юноши, и его так называемый отец с великой осторожностью перенес свою жертву на софу.
Когда простодушный царевич очнулся, чародей снова осыпал его ласками, приправленными лестью. Хабед попадал то в западню вкусной и обильной трапезы, то забывался сном, вызванным тем или иным способом, а следующий день принес ему новое зрелище.
Колдун опять повел его на прогулку. Он показал скотный двор, зверинец с дикими животными и даже хищниками. Одни звери ласкались к нему, другие подчинялись в ответ на его приказания, а третьи, о которых обычно говорят с ужасом, униженно ползали у его ног.
— Смотри, сын мой, — сказал Мограбин. — Вот преимущество ученого человека: все живые существа прислушиваются к его голосу. Собака, которая сторожила двери твоего седобородого шейха, укусила бы его, подойди он к ней слишком близко, и ни одна дворняжка не усидела бы на месте, пока он читает свой Коран. Я же скажу тебе всего одно слово, и, повинуясь ему, кедр, самое высокое из деревьев, согнется перед тобою. Так что теперь ты должен понять: тебя учили вещам совершенно никчемным.
Хабед-иль-Руман вернулся в палату с фонтаном пораженный и полностью очарованный всем, что увидел.
Колдун кормил его, поил и пылинки с него сдувал, но при этом, если не считать постоянного, неослабевающего внимания, предоставлял, если можно так сказать, самому себе.
После полудня Хабед занимался в библиотеке. Там ему предлагалось всё необходимое для того, чтобы с толком проводить время: от музыкальных инструментов до книг по астрологии и оккультным наукам — словом, любые средства для приобретения знаний, доступных человеческому разуму.
— Человек невежественный ничтожен, — внушал царевичу чародей. — Он уступает животным в силе и ловкости и обладает лишь тем преимуществом, что может кое-как передать свои чувства и мысли, чаще всего толком не понимая, что говорит, тогда как те, кого он именует скотиной, выражают собственные желания всегда ясно и четко. Здесь ты начнешь свое образование, воспользуешься всем, что я собрал и сделал, и закончишь его так, как я скажу, когда буду доволен твоими успехами… Первым делом надо научиться легко изъясняться, затем освоиться с искусством последовательно и четко развивать свои мысли. У тебя перед глазами пройдут один за другим всевозможные предметы, способные натолкнуть на размышления. Помни, мой дорогой сын: ты сможешь приобрести эти познания только с моей помощью. И когда-нибудь своим беспрекословным послушанием и упорной работой ты добьешься признания того, кто играет всеми живыми созданиями столь же легко, как ты играл в бабки{305} в убогом дворе у старого шейха… Пусть предметы, которые я предлагаю тебе изучить и осмыслить, не пугают тебя. Наука не так уж сложна, как полагают, когда ее начала просты, а предметы, из которых она состоит, поддаются исследованию. Природа остается необъяснимой тайной лишь для тех, кто не сумел, в отличие от нас с тобою, подобрать к ней ключ.
Хабед-иль-Руман обладал живым воображением и отличался прилежанием. Любознательность пробудилась в нем чудесным образом, и мальчик сам устремился навстречу опасным урокам.
Вскоре наставник и ученик договорились о порядке, в котором будут изучаться предметы, и о расписании занятий. Учение пошло с невероятной горячностью с обеих сторон. Приходилось силой отрывать молодого человека от наук, которыми он занимался, чтобы увлечь его на охоту или рыбалку. Вследствие природной одаренности и старательности ум мальчика сделался ненасытным, и самые удивительные успехи он делал в математике.
Мограбин хвалил себя за то, что нашел наконец того, кто вместе с ним исполнит его замыслы, о которых пока еще рано было говорить. Дабы когда-нибудь сделать своего ученика таким же злобным, как он сам, ему следовало до поры до времени держать юношу на ступень ниже в познаниях и могуществе. И потому, как только чародей видел, что Хабед, предоставленный самому себе, заходил слишком далеко, он изобретал какое-нибудь развлечение.
— Давай-ка, мальчик мой, оставим астролябию и компас, — предложил как-то маг, — мы уже достаточно поработали, пойдем взглянем на наши конюшни.
Хабед-иль-Руман повиновался и был несказанно поражен, когда в столь уединенном месте обнаружил великолепных лошадей, число которых намного превосходило всё, что он видел во дворце Тадмора.
— Ты получишь удовольствие, сын мой, — говорил колдун, — если прокатишься на одной из этих лошадок. Выбирай, какую хочешь, а я возьму свою, и мы вместе поупражняемся в верховой езде.
Царевич сделал свой выбор, и наставник тут же надел на его лошадь седло и узду, а на свою накинул лишь шелковую зеленую нить, и оба всадника помчались галопом.
Три года назад в Тадморе Хабед начал ежедневно ездить верхом. Он был крепок и хорошо держался в седле, но Мограбин открыл ему более естественные и легкие приемы управления лошадью. Одним словом, старик научил его говорить с животным так, чтобы оно слушалось.
Занятия математикой, в которой Хабед-иль-Руман делал заметные успехи, он прерывал ненадолго — его постоянно тянуло к ней, и колдуну приходилось снова и снова придумывать, чем бы его отвлечь.
У Мограбина было даже целое стадо слонов. Когда юный царевич увидел этих величественных животных, ему захотелось самому убедиться в их необыкновенных способностях.
После того как Хабед вдоволь насладился послушанием и сообразительностью слона, маг отвел мальчика на кухню, чьи тайны он мог раскрыть, ничего не боясь.
Не было ничего проще, чем готовить и приправлять пищу. Чародей приказывал мертвой газели освежеваться и разделаться, дотрагивался до туши своей волшебной палочкой, произносил одно слово, и блюдо можно было подавать на стол.
Он клал нужный кусок в воду и говорил: «Кастрюля, делай свое дело!» Огонь подчинялся этому же приказанию. В общем, чародей делал всё и при этом как будто даже пальцем не шевелил.
— Я показываю тебе, мой мальчик, искусство, которым ты непременно должен овладеть. Тебе придется готовить самому, когда я буду в отлучке. Делай как я и произноси только такие слова: «Во имя великого духа, господина всех духов, слушайтесь сына этого дома…» Хочу предупредить тебя, что завтра, когда ты проснешься, меня здесь уже не будет. Долг призывает меня, я должен исполнить его. На земле всё построено на подчинении, но только одно из них приятно — я говорю о подчинении сына своему отцу. Хотя мое положение вынуждает меня оставить тебя одного, считай, что мыслями я с тобой, и воображай, что это я приказываю тебе делать всё, что необходимо для твоего продвижения вперед… Продолжай свое учение и упражнения, сын мой, но разбавляй их увеселениями и отдыхом. Не забывай, что слишком большое напряжение вредно для твоего здоровья, особенно когда меня нет поблизости и я не могу предложить тебе лекарство. Гуляй по всем приятным местам, которые нам здесь приготовлены. Именем, что я сообщил тебе, перед тобой откроются все двери. Когда поедешь на охоту, вода, преградившая путь, расступится перед тобою, ибо сын дома — ее хозяин.
С этим напутствием Мограбин уложил Хабеда-иль-Румана в постель, поцеловал его, выказав самую нежную привязанность, и оставил за хозяина дома того, кого ради собственной выгоды собирался заковать в цепи самого жестокого рабства.
На следующий день царевич поднялся и провел день точно так, как ему было предписано. Он прервал расчеты и сменил астрономические инструменты на музыкальные.
Потом юноша отправился на охоту, но дичь трогать не захотел, а лишь доставил себе удовольствие, отобрав у птиц их невинное потомство.
Он нарвал овощей и фруктов, и, поскольку память у него была так же хороша, как и ум, приготовил себе обед не менее проворно, чем сам колдун.
Занятия Хабеда были столь разнообразны, а любопытство удовлетворялось и вновь пробуждалось столь различными предметами, что, если и оставались в его сердце какие-то чувства к тому, что увлекало его в Тадморе, то они как бы дремали. Когда же он все-таки вспоминал свои прежние развлечения и уроки, то испытывал лишь презрение, понимая, как мало пользы они ему принесли.
Сердце его отказывалось испытывать нежные чувства к колдуну, но разум взывал к признательности за неустанные заботы и за обращение, которое походило на благодеяние.
Хабеду невозможно было выразить свои чувства иначе, чем неукоснительным послушанием и соблюдением установленного порядка. К такому выводу постоянно приходил сирийский царевич.
— Ты хочешь заниматься одной лишь математикой и физикой, — громко говорил он сам себе, — но тебе запретили это делать, и ты должен отвечать на проявленную к тебе доброту слепым повиновением.
Ах, как хорошо поступал Хабед, когда так верно рассуждал и так громко произносил вслух то, что думал! Его грозный хозяин, Мограбин, был всё время рядом, как невидимый соглядатай. Он только притворился, будто отлучился, а на самом деле хотел узнать, каковы тайные намерения его ученика, и, как только поверил, что достаточно его испытал, снова появился во дворце.
Утром, когда Хабед-иль-Руман открыл глаза с первыми лучами зари, которую птицы прославляли своими звонкими трелями, его коварный хозяин помог ему одеться, осыпая самыми нежными ласками. Царевич отвечал как мог. И обычные дневные занятия вновь потекли своим чередом.
Ученик, ни слова не говоря о пользе своих занятий, с удовольствием признался колдуну, что с толком проводил время в одиночестве, упражняясь в стрельбе из лука и гораздо чаще попадая точно в цель.
Кроме того, он научился прекрасно управлять лошадью, копьем поражал дичь с любого расстояния и одним ударом меча на полном скаку рассекал яблоко пополам.
Хабед распоряжался как хозяин везде, где ему хотелось, заставлял гардероб менять и обновлять его одежду по мере надобности, одним словом, пользовался всем, но ничем не злоупотреблял. Чем же отвечал ему хитрый колдун? Он делал вид, что узнаёт обо всем с огромным удовольствием.
Прошло два месяца, а Мограбин ни разу больше не заикнулся об отлучке. И наконец приблизился час, когда он мог привести в исполнение свой великий замысел.
Всего никогда не предусмотришь, и могло случиться так, что магу пришлось бы сбросить свою маску. Что будет, когда Хабед узнает, кем на самом деле является его так называемый отец и к чему он его готовит? Вдруг царевич откажется от всего, что их связывает? Или перестанет быть невинной жертвой, которую колдун должен отдать своему повелителю Затанаю, дабы добиться еще большей для себя милости?
Значит, Мограбину нужно поспешить и поскорее довести Хабеда до того состояния, в котором его можно будет доставить туда, где всесильный дух принимает от нечистого племени своих почитателей жертвы — души, что им удалось отвратить от веры во Всемогущего Творца и в пророчество Мухаммада.
Храм, предназначенный для человеческих жертвоприношений, находился в море, что омывало берег неподалеку от города Туниса. Проникнуть в него можно было, войдя через одну из девяти потайных дверей Дом-Даниэля и спустившись на тысячу четыреста ступеней.
Каждый колдун знал проход лишь к одной из дверей и мог воспользоваться ею в строго определенный день месяца, и только Мограбин имел возможность попасть в храм любым путем и в любое время.
Здесь, в этом капище, Затанай или его правая рука совещались со своими приспешниками, придумывая, как еще под видом добра распространить по всем уголкам земли зло.
Сюда, к подножию этого страшного трона, Мограбину предстояло привести невинного и простодушного Хабеда-иль-Румана, чтобы тот, сам того не ведая, принес в жертву свою чистую душу, отказался от веры в Аллаха и стал слепым орудием самой жестокой и отвратительной власти, обманутым человеком, полагающим, что он идет к свету и благу.
Однако прежде царевичу предстояло добраться до трона Затаная. Чтобы войти в Дом-Даниэль, миновать таинственную дверь и спуститься по лестнице, юноше необходимо было изучить двенадцать из сорока книг — врат оккультных наук.
Ни один человек не в состоянии передать эти знания другому, каждый сам должен найти заветный ключ.
Эти первые двенадцать книг учат колдовству, то есть злу, но ни одна из них не объясняет, как развеять чары и заклятия. Эта тайна содержится в книге тринадцатой и открывается лишь тем, кто совершает зло или мнимое добро в интересах их повелителя. Постичь же эту тайну можно, если только кто-то сообщит ключ к этой книге или научит, как его найти.
Скоро Мограбину предстояло совершить настоящее путешествие и уехать так далеко от дворца, что ему уже невозможно будет наблюдать за всем, что там происходит. Однако мага это не тревожило, ибо в его волшебных владениях всё подчинено заклинаниям, и, кажется, Хабед-иль-Руман с его чистой душой был зачарован больше всех. Открытость и неведение подопечного позволяли слуге Затаная не беспокоиться и не опасаться ума и сообразительности юноши. Правда, Мограбину предстояло посвятить ученика в начала магии, однако, не зная всей науки, тот всё равно не сумеет воспользоваться полученными знаниями и снять заклятия там, где всё заколдовано.
— Мой дорогой сын, — сказал чародей, предупредив Хабеда о своем скором отъезде. — Я не знаю, как долго продлится мое отсутствие, но мои нежные чувства к тебе позволяют надеяться, что мы расстаемся ненадолго. Где бы я ни был, я всё время буду думать о тебе. Помни о моих наставлениях, продиктованных дружбой, дружбой сильной и требовательной. Все они должны исполняться неукоснительно, ибо я непослушания не потерплю… Пользуйся тем, что тут имеется, как раньше. Ты здесь знаешь еще далеко не всё, и то, чего ты еще не видел, может оказаться намного интереснее того, с чем ты уже знаком. Я хочу, чтобы ты открывал новое по воле случая, ибо это придаст особый интерес твоим прогулкам… До сих пор, мальчик мой, я сдерживал тебя, когда ты слишком усердствовал в своем учении. Я боялся, что ты станешь слишком большим домоседом, но благодаря мне ты стал крепче и подвижней, и теперь пришла пора трудиться, не жалея сил и времени. После моего возвращения я отведу тебя туда, где понадобится умение открывать двери. Пойдем в библиотеку, я вручу тебе ключи… Видишь этот ряд из сорока томов, советую тебе изучить первые двенадцать. Ты должен усвоить содержание этих книг так, как если бы сам написал их. В них содержится множество секретов, до которых тебе придется докапываться самому. Но я строго-настрого запрещаю использовать эти заклинания без меня… Дай мне слово, что ты не станешь пытаться проверять их действенность.
Хабед-иль-Руман пообещал сделать всё, как велел Мограбин, и колдун, крепко обняв мальчика на прощание, удалился. Некоторое время спустя земля задрожала, сообщив всем, кроме юного ученика, что наставник только что силой колдовства заставил гору выпустить его за пределы волшебного плато.
Хабед взял в руки первую книгу и поначалу ничего в ней не понял, но уже скоро ему стало ясно: чтобы в ней разобраться, нужно прибегнуть к вычислениям. И после этого дело пошло на лад. Чем больше юноша трудился, тем легче он продвигался вперед, и работа, которая у человека неподготовленного заняла бы целый год, отняла у царевича всего несколько дней. Когда же Хабед закончил изучение двенадцати книг, ему так захотелось узнать больше, что он тут же взялся за тринадцатую, однако не смог разобрать ни строчки: и его математические познания, и сообразительность оказались бессильны.
Сколько он ни мучился, сколько ни бился, всё было напрасно: ведь юноша не знал, что без подсказки понять смысл тринадцатой книги невозможно.
Тут он вспомнил, чему учился у шейха, своего старого наставника. Тот говорил: «Не ломай себе голову, мой дорогой ученик, обратись к Великому Пророку, попроси его осветить твой разум, а после продолжи работу».
Хабед немедленно исполнял указание своего учителя, ведь это всегда помогало.
С тех пор как сын халифа оказался во дворце Мограбина, все его мысли о вере отошли на задний план из-за речей, действий и хитростей колдуна. К счастью, острая необходимость заставила царевича прибегнуть к старому проверенному способу: он припомнил молитву, которую велел ему произносить шейх, от всей души воззвал к Мухаммаду, а затем с легким сердцем лег в постель.
И вот между бодрствованием и сном явился к нему дух в человеческом обличье и мягко, тихо промолвил:
— Дитя мое, никакие усилия и попытки не помогут тебе. К этой книге нужен ключ, вот он. Прочти первую строчку слева направо, и ты получишь такую фразу: «Эта первая глава была написана в третий лунный месяц нисан{306}». Кажется, в этих словах есть смысл, однако не в нем состоит их польза… Сначала сосчитай количество букв в этой фразе, полученное число укажет на первую строку, которую ты должен найти. Затем посчитай в ней буквы, ты получишь номер следующей строки и так далее. Расставь все строки по порядку, прочти, и ты познаешь смысл главы: в ней ровно столько строк, сколько букв в первой из них… Следуя этому принципу, ты прочтешь другие главы и на этом закончишь работу — тринадцати книг вполне достаточно для того, что ты должен сделать. Ты пойдешь в комнату колдуна и увидишь там беломраморную статую. Ударь ее по правой щеке и скажи: «Исполняй свой долг для сына этого дома». Статуя сдвинется, стена за ней раскроется, и ты увидишь то, с чем тебе следует познакомиться.
Внимательно выслушав это длинное наставление, Хабед-иль-Руман совершенно пробудился. Он понял, что больше не уснет, и, поскольку лампы в библиотеке еще не догорели, поспешил вернуться к книгам.
Разыскав нужный том, юноша тут же принялся за работу, и дело пошло у него так быстро, что еще до рассвета он уже во всем разобрался.
Одна из глав особенно привлекла его внимание. Там говорилось о том, как узнать, не является ли животное на самом деле заколдованным человеком, и как при необходимости вернуть несчастному дар человеческой речи.
Сирийский царевич вспомнил, сколько диких животных он видел в зверинце колдуна.
«Неужели, — вздохнул он, — все эти тигры и львы, которые ластились ко мне, на самом деле такие же люди, как я? Попробую поговорить с одним из них, хотя об этом нет ни слова в первых двенадцати книгах, чьими секретами я обещал не пользоваться. Да, но сначала сделаю то, что велел мне добрый дух, и проникну в комнату колдуна».
Хабед встал и, прежде чем войти в покои своего грозного хозяина, на всякий случай взял огниво, лампу и куренья.
Мальчик нашел статую, заставил ее открыть дверь в стене и вошел в вольер, полный попугаев, соек, сорок, скворцов и дроздов. Завидев его, птицы начали кричать на все лады:
— Кто здесь? Кто? Кто?
Потом одна из них явно что-то сказала, другая повторила, но смысл их речей ускользал от царевича.
— Наверняка, — промолвил Хабед, — здесь нет заколдованных людей, потому что всё это птицы говорящие.
Затем он заметил на жердочке привязанного к ней стальной цепочкой большого индийского попугая ара[82]{307}, который сидел пасмурный, не издавая ни звука. Юноша приблизился к нему и спросил:
— За что тебя заколдовали? Ты был очень злым?
Попугай печально повесил голову.
— Отвечай, почему другие птицы говорят, а ты молчишь? Ты — человек, превращенный в ару?
Попугай еще ниже опустил голову, всем своим видом взывая к состраданию.
— Ах, — воскликнул Хабед-иль-Руман, — но не зря же меня сюда направили? Мухаммад, к которому я обратился за помощью, не стал бы вводить меня в заблуждение.
— Мухаммад! Мухаммад! Мухаммад! — закричали разом все птицы и захлопали крыльями.
Ара разволновался больше всех, но по-прежнему оставался безмолвен.
— Странно, — задумался царевич. — Наверное, надо попытаться сделать так, чтобы он заговорил. Ну-ка, ара, дай мне три перышка с твоей головы.
Попугай охотно исполнил приказание. Хабед-иль-Руман зажег огонь и бросил в него куренья, а затем поднес к пламени перья и сказал:
— Если ты человек, возвращаю тебе дар речи.
— Увы, да, я был человеком, — печально произнес ара, — человеком грешным, потому что позволил Мограбину, этому сыну демона, вовлечь меня в его темные дела. Теперь же я счастлив, ибо Аллах сжалился надо мною и Мухаммад прислал к нам своего вестника.
— Мухаммад! Мухаммад! Мухаммад! — снова закричали обитатели вольера.
— Скажи мне, человек-ара, — продолжил царевич, — могу я вернуть тебе твое прежнее обличье?
— Да, если Аллах позволит тебе одолеть злодея, что держит меня здесь, — отвечал попугай. — Меня посадили на цепь не только по воле моего врага, но и по моей тоже. Ты должен подчинить себе его колдовскую силу, только тогда я смогу надеяться снова стать человеком. Увы! Молодой посланец Пророка, мне кажется, ты не сознаешь, где находишься. Как же ты попал сюда и совершил чудо, дав мне возможность заговорить?
Хабед в нескольких словах описал свою историю, а под конец рассказал о ночном видении.
— О Небо! — воскликнула птица. — Оно воспользовалось одной из жертв, которую захватил самый страшный злодей на свете, оно нашло того, кто приблизит час возмездия! Юный царевич, я уже давно нахожусь в рабстве, но отныне надежда на освобождение придаст мне сил и терпения. Тут есть жертвы, куда более несчастные, чем я. Аллаху угодно, чтобы именно они помогли тебе разбить цепь, что удерживает меня, но каждый день муки некоторых из них подходят к концу и смерть уносит их навсегда. И не только здесь годами страдают от жестокости Мограбина, есть и другие места — те, кто находятся там, подвергаются пытке ужасающей… Иди, мой дорогой мальчик, и приготовь как можно скорее легкий мясной отвар. Наверняка колдун научил тебя править колесницей, ибо мне известны все уловки, к которым прибегает наш злейший враг, дабы обманывать и держать в заблуждении своих так называемых учеников. Запряги лошадей, возьми склянку с целебным эликсиром и направляйся на восток. У подножия горы найди статую из черного мрамора, ударь ее по левой щеке. Она сдвинется, и под ней откроется люк. Спустись по лестнице с лампой в руке, и ты окажешься в огромной пещере. Взываю к твоей доброте и благоразумию, они понадобятся во всем, что тебя ожидает в дальнейшем. Быть может, тебе повезет, и ты спасешь жизнь нескольким несчастным, чью печальную судьбу в скором времени разделил бы сам. Удастся тебе выручить хотя бы четверых, и ты сможешь вытащить меня отсюда и покончить с Мограбином.
От последних слов Хабед-иль-Руман содрогнулся, не в силах совладать с нахлынувшими чувствами, но всё же, не тратя времени на размышления, покинул страшный вольер, с сожалением оставив там прикованного цепью ару. Юноша забежал в хранилище со снадобьями, оттуда — на кухню, где на скорую руку приготовил отвар, захватил куренья и вытащил во двор колесницу, ибо не было такой вещи, которую нельзя было бы найти в волшебном дворце.
Он быстро запряг лошадей, ведь там всё делалось «Во имя хозяина и сына дома», но теперь, произнося эти слова, Хабед не удержался и добавил про себя: «О Великий Пророк! Кто он, мой гнусный хозяин? И сыном какого ужасного дома стал я сам?»
Эти соображения лишь подстегнули царевича, и он поспешил к указанному попугаем месту, ибо боялся, что колдун вот-вот вернется, и тогда не миновать ему жуткой кары. Одна лишь мысль об этом заставляла юношу трепетать.
Хабед-иль-Руман очень скоро добрался до подножия горы, нашел статую, дал ей пощечину. Изваяние повернулось, точно на шарнирах, и под ним открылся вход в подземелье и лестница, ведущая вниз. Царевич зажег фитиль и начал спускаться с лампой в руке.
Вскоре до него донеслись стоны и слабые, но очень болезненные вскрики, а затем показалась большая яма, похожая на колодец, в которой вниз головой, подвешенные за ноги, висели мертвые и полуживые жертвы Мограбина.
Хабед-иль-Руман торопливо вытащил первого страдальца и под рваной одеждой нащупал скелет, обтянутый иссохшей кожей.
Второй подавал едва заметные признаки жизни. Царевич отвязал его и вытащил, затем раскрыл ему рот, влил каплю эликсира и с радостью заметил, что бедняга задышал. Обойдя кругом всю яму, Хабед нашел всего пятерых, которых еще можно было надеяться спасти. По одному он вынес их наверх, уложил в колесницу и помчался обратно во дворец.
Эликсир оказал воздействие еще по дороге: на свежем воздухе несчастные начали приходить в себя, и, когда повозка остановилась у дверей, те, кто смог встать на ноги, помогли друг другу сойти на землю, а остальных пришлось на руках перенести в вестибюль дворца.
С помощью волшебных слов Хабед-иль-Руман раздобыл нужные снадобья. Там, где всё заколдовано, они действуют незамедлительно. Все умирающие вернулись к жизни. Они тут же почувствовали страшный голод, так что освободитель провел их в зал, где было всё необходимое.
Долгое время несчастные пленники были лишены всякой пищи и набросились на еду так, что своей ненасытностью могли бы сильно навредить себе, но помогли опять-таки снадобья. К концу долгой трапезы гости царевича совершенно ожили, и только крайняя худоба и бледность напоминали о перенесенных ими мучениях.
Хабед пригласил их в залу с фонтаном и там, упросив спасенных им незнакомцев переодеться в чистое и удобное платье, в нетерпении начал расспрашивать их, желая поскорее удовлетворить свое любопытство.
— Как, почему, — удивлялся царевич, — вы оказались в отвратительной темнице, из которой я вытащил вас?
— Ах! — тяжело вздохнув, заговорил один из спасенных. — Прежде чем мы ответим на твои вопросы, сделай милость, скажи, кто ты, что делаешь здесь и кем приходишься тому извергу, что безраздельно тут властвует? Мы хотим быть уверены, что за передышкой, которую ты дал нам, не последуют другие мучения, еще более страшные, чем те, что мы пережили… Ты вырвал нас из ужасного состояния: между сном и явью, в устрашающих видениях мы переживали одну смерть за другой, но не умирали. И может, сейчас это просто сладкий сон, с помощью которого чародей стремится дать нам еще раз почувствовать, чего мы лишились, хочет избавить от страданий, а потом погрузить в них снова, подарить надежду и тут же ее отнять! Твое лицо внушает доверие, то, что ты сделал, заслуживает благодарности, но мы имели дело со злодеем, который использует для обмана такие средства, что и представить невозможно.
— Несомненно одно, — отвечал Хабед, — он не только ваш враг, но и мой.
И сирийский царевич, не долго думая, коротко рассказал о своих злоключениях до того мгновенья, как в таинственном сне ему открылось, что надо делать, и как человек, превращенный в ара, послал его в пещеру, охраняемую статуей.
— Да будь благословен Всевышний и Мухаммад, Его Великий Пророк! — воскликнул первый молодой человек. — Вижу, что луч божественной справедливости проник сквозь мрак, которым окружены совершаемые здесь преступления. Вижу, что ты, очередная избранная Мограбином жертва, спасешь и нас, и себя. Ах! О, если бы удалось очистить землю от этого чудовища! И дабы убедить тебя в том, что я говорю правду, я поведаю тебе свою историю.
— К несчастью, мой дед умер слишком рано, и потому мой отец Бирминван-шах взошел на престол Персии, когда ему было всего семнадцать лет.
В то время, как он готовился к свадьбе с дочерью курдского султана, его первый визирь поднял мятеж, подкупил дворцовую стражу и захватил дворец. Мой отец, наскоро изменив свою внешность, вскочил на своего лучшего жеребца и бежал в пустыню.
Опасаясь погони, он без устали стегал коня, и тот скакал день и ночь, а утром, устав до изнеможения, упал у подножия скалы. Ценой огромных усилий отцу удалось заставить коня подняться на ноги и, чтобы укрыть его от палящего зноя, завести в пещеру, вход в которую виднелся совсем рядом.
В пещере спал человек, одетый как самый простой паломник, который собирается присоединиться к каравану, идущему в Мекку. Шум разбудил его, он протер глаза и спросил:
«Путник, куда ты направляешься? Ты устал, это сразу видно, и тебе повезло, что ты набрел на эту пещеру — здесь можно отдохнуть, а до другой такой скачи хоть целый день — не доскачешь».
«Я еду куда глаза глядят, — отвечал отец, ничуть не боясь открыться одинокому безоружному незнакомцу. — Бегу из столицы. Позавчера я был царем, но мой первый визирь отнял у меня корону. Я просто спасаю свою жизнь».
«Здесь тебе ничто не угрожает», — заверил его паломник.
«Да, наверное, — вздохнул отец. — При условии, что я раздобуду какую-нибудь еду для себя и коня. Иначе мы оба умрем с голоду».
«У меня есть рисовые и ячменные лепешки, лук, финики и пузырек с превосходной настойкой. Отдыхай, я видел тут неподалеку один зеленый луг. Я отведу туда твоего коня и принесу воды в бурдюке. И мы заживем не хуже любых других странников».
Отцу выбирать не приходилось, и он позволил паломнику исполнить свои добрые намерения. Вскоре незнакомец вернулся с водой и вытащил на середину пещеры котомку, из которой извлек сверх того, что обещал, еще и головку козьего сыра. Словом, у него было всё, что нужно одинокому путнику в краю, где земля бесплодна.
«Ты должен рассказать мне свою историю, бедный, несчастный царь, — сказал радушный паломник Бирминван-шаху, — может, я смогу тебя чем-то утешить, ибо питаю страшную ненависть к узурпаторам. Твой же еще и отъявленный негодяй, ведь ты слишком молод, чтобы успеть натворить бед. Значит, не ради народного блага, а из честолюбия твой враг захватил власть».
«Ты угадал, странник, — вздохнул отец. — Я царствовал только две недели, когда первый визирь, которому отец мой доверил армию, использовал ее, чтобы захватить мое место. Этот предатель скрывал свои намерения под маской отвратительного лицемерия».
«О, лицемерие, лицемерие! Ужасный порок! — воскликнул паломник. — Пусть мои глаза никогда не узрят купола святой мечети, если я не научу тебя, как отомстить твоему двуличному врагу».
«И что же ты мне посоветуешь?»
«А вот слушай, — сказал паломник. — Мы наденем другие платья, ты немедленно вернешься в столицу и остановишься в караван-сарае, что находится прямо у ворот города».
«Но все сразу узнают моего коня», — возразил Бирминван-шах.
«Твоего черного коня, если не ошибаюсь? Хочу, чтобы с этой самой минуты он стал белым с черным хвостом и черной гривой».
«И твое „хочу“ поможет?» — недоверчиво усмехнулся отец.
«О мой юный царь! Ты слишком мало правил, чтобы знать, что такое воля государя. Так вот мое „хочу“ сродни царскому: как я пожелаю, так и будет. Твой конь сей же час сделается белым, но я оставлю черные ободки вокруг его глаз, что позволит мне при случае вернуть ему прежнюю масть. Пойдем-ка, взглянем на него».
Бирминван-шах последовал за странником и увидел белого жеребца, который мирно стоял у источника на крохотном лужке, зажатом между двумя отвесными скалами. Отец робко окликнул коня по имени, и тот немедля подошел к своему хозяину.
«Давай присядем, добрый человек, — предложил Бирминван-шах. — Я вижу, ты не тот, за кого себя выдаешь. Мой родитель очень ценил тебе подобных, я тоже намеревался всячески поддерживать их. В моем положении, всеми покинутый и гонимый, я готов прибегнуть даже к помощи магии».
«Царь мой, — отвечал колдун, — нет и не может быть никаких запретов, когда речь идет о наказании лицемера! Их ненавидят все и всюду, даже в преисподней{308}. О, это ужасные люди, полная противоположность мне, я давлю их, как гадов, где бы ни встретил! Ты, надеюсь, представляешь, на что я способен. И я воспользуюсь моими познаниями, чтобы помочь тебе. Враги приползут к тебе на коленях и будут умолять снова сесть на трон, а ты раздавишь их всех по очереди».
«И как скоро это случится?»
«Через три дня, — заверил колдун. — Но только если ты обещаешь сполна вознаградить меня. Ибо каждый рассчитывает получить плату за хорошую работу».
«Я отдам тебе все мои сокровища!»
«Золото? — с презрением отмахнулся паломник. — Золото мне, который живет на сыре и сушеных финиках? Я стар, скоро мне понадобится помощь и утешение, и я мог бы найти их, будь у меня ребенок, но у меня его нет и он вряд ли появится, а ты можешь завести себе шестьдесят жен и дождаться многочисленного потомства. Уступи мне своего первенца, он станет моим, и только моим, сыном. И не беспокойся, я заберу его у тебя не сразу, а только когда он подрастет, окрепнет и наберется сил, чтобы голодать вместе со мною в пустыне. Тогда с ним случится то же, что и с тобою: он не только не погибнет, но и будет чувствовать себя как нельзя лучше».
Отец вспомнил, как прямо перед побегом из дворца ему сообщили, что курдский посланник уже дал согласие на то, чтобы их царевна Лаила вышла замуж за сына визиря-узурпатора. Бирминван-шах горячо любил дочь курдского султана, и потому все женщины земли и все дети, которых они когда-нибудь родят, были ему безразличны. Что значит какой-то ребенок, когда речь идет о престоле и уничтожении злейшего врага?
И Бирминван-шах обещал отдать своего первенца.
«В таком случае, — сказал странник, — мы выезжаем завтра утром, а чтобы выдержать все тяготы пути, опустошим на дорожку эту бутыль ширазского вина».
День пролетел быстро и незаметно. Колдун был очень умен и говорил цветисто, пещера приобрела обитаемый вид: камни, что служили лежанками, покрылись толстым слоем мха, и, откуда ни возьмись, появились три лампы, озарившие все закоулки теплым мягким светом.
Паломник снова достал свою котомку. Бирминван-шах думал, что он опять, как утром, достанет луковицы, но на этот раз появились две куропатки, один фазан и другие холодные закуски отменного вкуса и приятнейшего запаха.
«Вечерний поставщик, — заметил чародей, — не так скуп, как утренний. Воздадим должное его стараниям».
С этими словами колдун ловко нарезал мясо и пригласил отужинать отца. Тот не заставил долго себя упрашивать.
Бутылка ширазского опустела, на ее месте тут же появилась другая, и так продолжалось до тех пор, пока сон не сморил хозяина и его гостя.
Рассвет заставил обоих покинуть мягкий мох, на котором они крепко проспали всю ночь.
«Вперед, мой царь, — сказал паломник. — Конь оседлан, в путь, на столицу!»
«А как же ты, почтенный старик? Ты пойдешь пешком?»
«Нет, мы не должны терять времени, а значит, твой конь одолжит мне свой круп».
«Тебе же будет очень неудобно».
«Вовсе нет. — И колдун обратился к коню: — Ну-ка, Молния, или как там тебя? Прибавь-ка еще два ребра, дай место конюшему твоего хозяина. Так велит тебе Мограбин».
«Мограбин? — удивился отец. — А кто это?»
«Твой покорный слуга, разреши представиться. Может, ты уже слышал обо мне, но со временем ты поймешь, как любят злословить люди, да к тому же человек познается по своим делам, а ты своими глазами увидишь, как я обхожусь с лицемерами. Я не стану скрывать от тебя ни одной своей проделки, и твои враги окажутся необыкновенно упрямыми, если посмеют мне перечить».
Тем временем спина коня в самом деле удлинилась, и он, будто ветер, понес двух всадников к столице: выехав на рассвете, Бирминван-шах и его спутник уже к закату оказались у городских ворот.
Паломник в той самой простой одежде, в какой отец за пять дней до того нашел его в пещере, спешился, взял коня под уздцы и повел в ближайший караван-сарай.
Конь Бирминван-шаха был так хорош, что все приняли его хозяина за знатного паломника, скрывающего свое положение под скромным платьем. Расторопный Мограбин быстро выбрал комнату, велел подать ужин, наскоро перекусил и заявил, что ему надо в город.
«Отдыхай, мой царь, — сказал он отцу, — а я пойду, послушаю, о чем болтают в столице, узнаю, что там и как, и по делам сегодняшним определю, что будет дальше».
Колдун вышел, а поздно вечером вернулся назад.
«Что скажешь об этом глупом народе? — пожал он плечами. — Все развлекаются по случаю женитьбы сына узурпатора на царевне Лаиле. Народ доволен, он ест, пьет, танцует и о тебе даже не вспоминает. Не знай мы, насколько он глуп, стоило бы подумать о его наказании, но народ не стоит ни любви, ни ненависти, нечего об него руки марать, ибо он, по крайней мере, не лицемерит. Больше всего я ненавижу маску мудрости: нынче вечером я примусь за дело ради тебя, но мне нужно быть уверенным, что ты меня не обманешь. Что ты предложишь в залог честного слова, которое ты должен дать мне еще раз здесь и сейчас?»
Отца в ту минуту больше всего волновала мысль о том, что Лаила досталась другому. Сердце его сгорало от ревности, ибо курдская царевна была его первой любовью, и ко всему прочему Бирминван-шаха ослепляла жажда мести.
«Я сделаю то, о чем ты просишь, — обещал он Мограбину, — я отдам тебе своего первенца, которого родит моя законная жена, а в залог, если хочешь, оставлю моего коня, потому что больше у меня ничего нет».
«Твоего коня! Хорошая скотинка, мне подходит. Завтра я сяду на него верхом и поеду по нашим делам. Давай поужинаем и поспим. Никто во всем городе не будет почивать так крепко, как мы с тобой».
Наутро чародей уехал, весь день где-то пропадал, а вечером вернулся в караван-сарай.
«Хорошие новости, — сказал он отцу. — Прошлой ночью и царю, и его визирям с эмирами привиделись ужасные сны: призраки упрекали их за измену и вероломство и при этом осыпали страшными угрозами. Сегодня собрался диван, и ты бы умер со смеху, если бы посмотрел на их растерянные физиономии, когда они делились друг с другом сновидениями… Узурпатор, хитрая лиса, помалкивал, но напуган был больше всех. К чему они пришли, мне неведомо, но завтра об этом заговорят, а послезавтра мы начнем действовать. Впрочем, одно я знаю твердо: празднества по поводу свадьбы сына твоего врага и курдской царевны были прерваны, хотя им следовало бы продолжаться еще неделю. Пока это лишь маленький шаг к перевороту. Нужны решительные меры, чтобы заставить этих людишек вспомнить о долге. Но мы обсудим это завтра».
Вечером следующего дня Мограбин пришел в караван-сарай в якобы дурном расположении духа.
«Мы имеем дело с людьми непостоянными во всем, кроме зла. Одна страшная ночь — и они задумались, вспомнили о законе, одна спокойная ночь — и всё развеялось, как дым. Придется нанести сокрушительный удар. Думаю, тебе доставит удовольствие посмотреть, как мучаются твои враги. Ты увидишь всё своими глазами, не выходя отсюда: я заставлю их видеть сны прямо здесь, но при этом нас тобой они не заметят. Чтобы напугать их как следует, я велю немедленно обить все стены черной тканью. Мои рабы получили приказ сходить за твоими недругами, а мы с тобой сядем на этой софе и спрячемся за занавесом».
Не успел колдун закончить приготовления, как появился огромный страшный негр.
«Господин мой, — сказал он Мограбину, — царь возлег на свое ложе с прекрасной черкешенкой, которую некий торговец продал ему нынче утром. Твои рабы усыпили женщину и похитили спящего узурпатора. Его сейчас принесут».
«Илаг Кадахе, — приказал Мограбин, — помни, ты должен хорошо сыграть свою роль. Пусть царя доставят и посадят на этот деревянный табурет. Зажги огонь и при надобности воспользуйся им».
Негр принес жаровню, полную тлеющих угольев. Он подул, и пламя разгорелось.
Как только узурпатора усадили, Илаг Кадахе прорычал:
«Кто ты, несчастный?»
Изменник, не понимая, наяву он слышит этот страшный голос или во сне, растерялся, а потом ответил, заикаясь:
«Я… я… царь Персии».
«Ты? Ты — царь Персии? Эй, — негр обратился к четырем невольникам, что притащили узурпатора, — сто палок по подошвам{309} этому рабу отца Бирминван-шаха за то, что он обманул своего господина путем отвратительного лицемерия, воспользовался стражниками, которых ему доверили, и обратил их против сына своего благодетеля. Таков приказ Накаронкира[83]{310}».
Несчастный так громко кричал и визжал, пока его избивали, что перебудил бы весь караван-сарай, но Мограбин заранее заткнул уши его постояльцам. Одна пытка закончилась и тут же сменилась другой.
Негр приказал опять усадить царя на табурет.
«Этот злодей и лицемер хочет править, — прорычал Илаг Кадахе, — дайте ему скипетр, наденьте ему корону!»
Железные скипетр и корона докрасна раскалились в огне.
«Узурпатор не хочет брать скипетр! — закричал негр. — Наденьте ему корону!»
От раскаленной короны волосы на голове грозили загореться. Выбрав меньшее из двух зол, истязуемый протянул руку к скипетру и обжегся.
«А-а, пощадите! Пощадите! — закричал он. — О, Накаронкир! Я не хочу больше править!»
«Сколько часов ты еще пробудешь на троне, столько горящих углей ты положишь себе на голову», — повелел Илаг Кадахе.
«Нет, Накаронкир, я отрекусь. Где Бирминван-шах? Пусть он царствует вместо меня!»
«Ты сам должен найти его, — отвечал негр. — Пусть двор, столица, вся страна оденутся в траур, пусть ищут повсюду великого царевича, и, как только его найдут, с обнаженной головой и босиком припади к его ногам вместе со своими трусливыми приспешниками».
«А-а! Уберите скипетр, уберите корону, — молил узурпатор, который мучался больше от страха, чем от боли. — Я сделаю всё, как велит Накаронкир».
«На сегодня хватит», — решил Илаг Кадахе.
Четыре невольника схватили царя, усыпили и положили обратно под бок прекрасной черкешенки, которая, проснувшись, никак не могла понять, почему ей позволили так долго спать и отчего так отвратительно пахнет горелым.
Оставшись наедине с моим отцом, Мограбин начал прибираться в комнате.
«Я хотел продемонстрировать тебе, на что готов пойти ради услужения своим друзьям. Если с царем здесь обошлись сурово, то его визирям и эмирам пришлось и того хуже. Пощадил я только одного — сына узурпатора, потому что прекрасная Лаила так его наказала, что он стал вести себя с ней очень и очень почтительно».
Тут любопытство моего отца перешло все границы.
«Что же такого сделала Лаила, чем заслужила твою похвалу?»
«Дело давнее, но стены дворца столь толсты, что о нем прознал я один и только сегодня… В первую брачную ночь молодой муж явился к жене с объятиями и поцелуями, а она плюнула ему в лицо.
„Дерзкий раб, — воскликнула царевна, — как ты посмел взять в жены будущую супругу твоего повелителя! Что ж, я воздам тебе по заслугам“.
Сей отпрыск тирана, ничуть не похожий на своего отца, отпрянул в смущении, но просить прощения не стал.
„Позволь мне, госпожа, — сказал он, — прилечь у твоих ног. Я уважаю твои чувства. Их свидетельство на моем лице, однако я не считаю себя оскорбленным. Я безропотно снесу унижение, но боюсь отца и предпочел бы умереть, чем сделать его твоим врагом“.
„У тебя благородное сердце, — заметила Лаила. — Я прощаю тебя. Прости и ты меня. Спи спокойно“.
Все последующие ночи прошли так же, как первая, и твоя невеста по-прежнему чиста перед тобой. По-моему, это лучшая новость из всех, что я мог тебе принести, не считая тех, что мы услышим завтра… Любопытные вести дойдут до нас, ибо я еще не всех виновных подверг избиению палками. Хочу, чтобы они смогли добраться до дивана, который состоится завтра. Я так или иначе тоже буду там и принесу тебе подробный отчет. Сейчас уже поздно, советую тебе отдохнуть».
Отец охотно прислушался к совету, ибо известие о том, как курдская царевна обошлась с сыном узурпатора, позволяло ему надеяться на весьма сладкие сны. Что до Мограбина, то он, наверное, спал лишь вполглаза. Заснув далеко за полночь, колдун встал до зари и покинул караван-сарай еще прежде открытия городских ворот.
В тот день он вернулся раньше обычного.
«О, Бирминван-шах, — весело сказал Мограбин, — вот бы ты позабавился, кабы побывал в диване вместе со мною и узнал, о чем там шли разговоры! Я подслушал, как четыре визиря, которые от страха забыли о взаимном недоверии и скрытности, прежде чем рассесться по местам, делились друг с другом своими снами. Совпадение ночных видений не только напугало их, но и привело в полнейшую растерянность… Они подозвали к себе главных законников и по секрету поведали о случившемся. Сановники поразились до глубины души. Не поверить сокрушенным и подавленным визирям они никак не могли, ведь чуть позже явились эмиры-военачальники и чуть ли не слово в слово воспроизвели те же рассказы. Видел бы ты это собрание: сто человек, включая стражников и мелких придворных, разбились на группки и шептались только о снах и Накаронкире. Этот дух любит внушать страх, и никто не позволил ему удовлетворить свою страсть лучше меня. Наконец первые лица собрания, а также старейшие члены дивана, посовещавшись за закрытыми дверями, согласились исполнить волю Накаронкира, который столь доходчиво сумел ее разъяснить… Тут объявили, что царь плохо себя чувствует, но каждый понял, что Небо не оградило и его от прихотей ночного духа. Все опасения, кроме того, что внушил им грозный Накаронкир, испарились, и трем избранникам поручили объявить узурпатору, что он должен незамедлительно отдать приказ о розыске Бирминван-шаха и его возвращении на престол… Я последовал за ними. Если бы не ночная встряска, несчастный оказал бы посланцам дивана плохой прием. Однако какая скрытность, какое лицемерие! С палеными волосами, с ожогами на лбу и ладонях, в общем, с очевидными свидетельствами встречи с Накаронкиром, этот негодяй невероятно терпеливо, ничем не выдав своего страха и смятения, выслушал чужие истории, а затем обратился к собравшимся с речью.
„Я принял бразды правления царством, — сказал он, — полагая, что Бирминван-шах в силу молодости и неопытности не сможет удержать их в руках. Я рассчитывал передать трон царевичу, когда возраст и мой пример подготовят его к исполнению долга государя. Бежав, он скрылся от моих добрых намерений, но, поскольку Небо знает его лучше, чем я, и полагает, что он в состоянии править Персией, я готов сложить с себя бремя, которое возложил на свои плечи в его же интересах. Пусть Бирминван-шах узнает, что, применив силу, дабы принять дела государственные из его слабых рук, я приложу еще большие усилия, чтобы восстановить его на троне. Повелеваю, — продолжал лицемер, — объявить во дворце траур и пост. Пусть они продлятся до тех пор, пока не найдут Бирминван-шаха, коего я желал заместить во время его отсутствия, и только. Пусть объявят мою волю по всему городу и по всей стране и пусть назначат вознаграждение тому, кто укажет, где скрывается царевич. Таков был замысел мой до того, как вы сообщили мне о ваших ужасных снах, от которых самочувствие мое еще больше ухудшилось. Предупредите диван: я поднимусь с постели лишь для того, чтобы вместе со всеми подданными надеть траур. И дабы выразить мою глубочайшую печаль, траур мой будет строжайшим: я обрею волосы и бороду и не позволю им отрасти, пока не увижу нашего законного государя на троне{311}. До тех пор я удаляюсь от дел и препоручаю их визирям“.
Вот, мой дорогой царь, — сказал отцу Мограбин, — последний штрих к портрету узурпатора, которого тебе предстоит покарать. И обрати внимание, как ловко он пытается скрыть от народа следы огня! Он даже не боится остаться без бороды! О, это великий злодей! А теперь успокойся и предоставь народ самому себе. Пусть он поволнуется, пусть возжелает тебя и, сгорая от нетерпения, поджидает у всех ворот. И, когда страсти накалятся и раздастся первый крик во славу Бирминван-шаха, я одолжу тебе коня, которого ты оставил мне в залог. Ты появишься верхом, красиво одетый. Илаг Кадахе, мой негр, станет твоим главным евнухом, а я — твоим покорнейшим слугой. Потерпи еще дня четыре, это нетрудно, потому что я готов служить тебе и удовлетворять любые прихоти. Время есть, опасность миновала, да и твоя будущая жена по-прежнему чиста и невинна».
Отец позволил чародею делать всё так, как тот считал нужным, и на пятый день колдун усадил его, одетого в накидку паломника, на белого с черной гривой коня и вывел из столицы через одни ворота, а ввел через другие, но уже на том самом черном коне, на котором Бирминван-шах бежал после переворота.
Красивые и в то же время скромные платье и чалма заменили накидку паломника. Илаг Кадахе и колдун шли, соответственно, справа и слева от коня, держась за его круп.
Все, кто замечал отца, простирались ниц, городская стража пришла в замешательство, толпа прибывала, и под крики «Да здравствует Бирминван-шах!» родителю моему пришлось укрыться в доме одного эмира.
Возгласы эти донеслись до дворца, где заседал диван. Узурпатор, чьи ожоги стали менее заметны, вскочил. С непокрытой головой, без бороды, босиком, он, опередив всех визирей и эмиров, помчался к царевичу, дабы на коленях умолять его вернуться на трон{312}.
Когда Мограбин, это чудовище, продолжая проклинать лицемерие, убедился, что кровь виновных пролилась, он сделал вид, что ничуть не беспокоится о дальнейшей судьбе моего отца. Ты, мол, твердо сидишь на троне, моя помощь тебе больше не понадобится, я уезжаю, вспомни обо мне, когда у тебя родится сын, и не забудь, что он принадлежит мне. Это плата за мои услуги, я много трудился и устал, в старости мне понадобится поддержка. Воспитывай его как подобает, чтобы, проводив меня на тот свет, он стал твоей опорой. С этими словами чародей забрал черного коня и исчез. За делами своими и развлечениями отец не задумывался о том, какую сделку заключил, и пожалел о ней только после моего рождения.
Он сам потом признавался, что разрыдался, поняв, что совершил ужаснейшую ошибку: несмотря на пылкие речи Мограбина против лицемерия, поклялся передать этому магу, которого в глубине души считал злым и коварным, первый плод своей любви к дорогой Лаиле.
Родитель мой не мог удержаться от слез всякий раз, когда брал меня на руки, и мать поначалу принимала это за выражение нежных чувств, а потом встревожилась не на шутку, ибо слишком горько плакал ее муж.
«Почему ты льешь слезы над нашим ребенком? — спросила она. — Что печального видится тебе в его судьбе? Он прекрасен, как день, он — сын царя, ему суждено править…»
«Не будем говорить о судьбе, моя дорогая Лаила, эти разговоры внушают мне страх. Ты — моя, трон — тоже, это великое благо, но нам придется заплатить за него слишком высокую цену».
И отец открыл ей правду о том, как вернулся на престол.
Моя мать не испугалась, ведь курды привыкли к чародеям и колдовству.
«Подумай, — предложила она, — что хотел сказать Мограбин, называя твоего сына своей опорой в старости? Наверняка он сделает его таким же колдуном, как он сам. Ну и что в этом ужасного для царевича? И зачем отбирать его у нас? Я буду только рада, если Алайаддин приобретет полезные знания, и тогда ему не придется обращаться при случае за помощью к чужим людям. По-моему, царь роняет свое достоинство, когда ему приходится прибегать к услугам предсказателей».
Отец утешился. Я рос окруженный всесторонним вниманием, и меня посвятили во все подробности этой истории, как только я стал способен сохранить их в тайне.
Хоть я и не подавал виду, но каждый раз, когда я слышал имя Мограбина, у меня болезненно сжималось сердце. Однако мне пошел уже пятнадцатый год, и тревоги моих родителей понемногу развеялись вместе с моими страхами, как вдруг главный придворный конюший доложил отцу, что ему предлагают купить самого великолепного жеребца на свете.
Отец безумно любил лошадей.
«Где этот конь?» — спросил он.
«Государь, — сказал конюший, — я ехал мимо большого арыка, когда туда привели на водопой жемчужно-белого коня с черным хвостом и черной гривой, а также ровным черным ободком вокруг глаз… Я спешился, чтобы поближе рассмотреть это необыкновенное животное, и выразил желание проехаться на нем верхом. Его хозяин с удовольствием позволил мне сесть в седло, и никогда в жизни я не встречал такого послушного, мощного, умного и гибкого коня. Я говорил ему, что делать, и он подчинялся — можно было подумать даже, что он понимает наш язык как родной… Я сказал, что готов купить его, но человек заявил, что конь не продается.
„Я хочу приобрести его для нашего царя“, — пояснил я.
„В таком случае я дарю его“, — ответил незнакомец.
Я поймал его на слове, и теперь он ждет тебя во дворе вместе со своим конем».
Я был рядом с отцом во время этого разговора, и мне очень захотелось посмотреть на жеребца, но потрясенный Бирминван-шах, который уже не сомневался, что Мограбин возвращает ему залог, взял меня за руку и отвел к матери.
«Моя дорогая Лаила, — сказал он, — колдун не забыл нас, как мы надеялись, он пришел за нашим сыном. Если откажем ему, нам грозят страшные опасности».
«Надо принять его здесь, — предложила Лаила, — я не боюсь чародеев, даже мою кормилицу подозревали в колдовстве. Она никогда не сделала мне ничего плохого, хотя рабы моей матери говорили, будто своими глазами видели, как она рвала на себе волосы и бросала их в лохань, где те превращались в лягушек. Пусть войдет, и я поговорю с ним».
Привели Мограбина, который учтиво поклонился моим родителям. Отец приветствовал его настолько любезно, насколько мог, но было заметно, что это давалось ему с немалым трудом.
«Кто бы ты ни был, предсказатель или колдун, — обратилась к Мограбину моя мать, — но ты взял нашего сына под свою защиту. Ты обещал стать ему вторым отцом и при этом заставил себя ждать. Мальчик давно достиг того возраста, когда ребенку следует учиться, и ты сам поймешь, как много он знает. Надеюсь, ты займешься его дальнейшим образованием здесь, в нашем дворце, и отдашь должное тому, как мы позаботились о его воспитании. Все будут почитать тебя, в особенности я, ибо я очень люблю ученых. Мы сделаем тебя визирем, но не для того, чтобы возвысить в наших глазах, а дабы все относились к тебе с должным уважением».
Чародей отказался от этих милостей, сказав, что пришел не для того, чтобы заниматься моим воспитанием. Он хочет забрать не чужого ребенка, а своего собственного, которого ему обещали пятнадцать лет назад за определенные услуги и за которого он получил в залог коня.
«До чего неблагодарны и вероломны стали люди! — воскликнул Мограбин. — Они рассчитывают отвертеться от своих обязательств, потчуя своего благодетеля сладкими речами и предлагая ему пустые титулы!»
С этими словами он схватил меня. Я попытался вырваться, но тщетно. Мать, рыдая, вцепилась в мое платье, но оно осталось у нее в руках. Я превратился в борзую и выскочил в окно, Мограбин последовал за мной, и мы оба очутились в поле.
Он безжалостно стегал меня плетью. Казалось, она становится всё длиннее и длиннее, и, как бы быстро я ни мчался, ее удары настигали меня.
Не знаю, сколь долго это продолжалось, сменился ли лунный свет солнечным или нет, но я умирал от голода и жажды, у меня болели все члены. Несмотря ни на что, я всё бежал и бежал, а потом этот изверг загнал меня в источник, который ты видел у подножия горы, и вода обагрилась кровью, что текла из нанесенных плетью ран.
Он долго держал меня в воде, пока кровь не начала холодеть в моих жилах, а потом вытащил и вернул мне человеческий облик.
Не стану повторять ни обвинений, которыми этот злодей осыпал моего отца и меня, ни заманчивых посулов. Когда мы пришли во дворец, Мограбин пытался заставить меня забыть обо всем на свете и довериться ему одному. Ты, Хабед, и сам знаешь все его хитрости, хотя, конечно, в зависимости от обстоятельств, от сущности того, что этот маг хочет разрушить, от идей, которые стремится извратить, он изобретает всё новые и новые способы погубить свою жертву.
Я почти покорился ему, когда, дав мне те самые двенадцать книг, он оставил меня одного. Я прочитал их и понял, что научился вещам, которые могут меня спасти.
Я ликовал, предвкушая возвращение Мограбина и то, как покажу ему, что изучил все двенадцать книг и что не было ни одного из описанных там действий, которые я не мог бы повторить. И вдруг он вернулся.
Я подошел к нему с уверенным видом и показал свое искусство. Мограбин с силой ударил меня по щеке.
«Невежда! — обругал он меня. — Лентяй, который не способен сам ничего делать, или ты думаешь, у меня есть время следить за тобой, как за нерадивым школьником?»
Я не чувствовал себя виноватым и хотел сказать, что он неправ. Изверг дал мне вторую пощечину, от которой я пошатнулся.
«Никто не смеет мне возражать, — рявкнул Мограбин. — Сейчас мне некогда, я ухожу, но, если, когда я вернусь, ты опять разочаруешь меня, мне придется прибегнуть к более суровым методам наставления».
С этими словами он ушел в свою комнату, сделал вид, будто что-то ищет, махнул мне рукой, как бы прощаясь, и исчез.
Я бросился на кровать и залился слезами, на голову своего преследователя я призывал Накаронкира, о котором часто слышал от своих родителей, и почувствовал, что сгораю от желания попасть в объятия тех, от кого видел только любовь и ласку.
Вдруг я вспомнил всё, чему научился, и подумал, что могу обернуться птицей, причем птицей хищной, подняться высоко в небо и не стать чужой добычей.
Я решил превратиться в орла. «Я взлечу так высоко, — думал я, — что ни один охотник меня не заметит, и буду опускаться, только чтобы добыть себе пищу. Я доберусь до персидской столицы, ночью залечу во дворец моего отца, и утром меня найдут на террасе, а в клюве у меня будет кусочек коры с нацарапанным на нем моим именем».
Всю ночь я обдумывал свой замысел, встал с зарей, написал на коре, которую хотел взять с собою: «Бедный Алайаддин, царевич Персии», а потом решил заняться превращением, ибо лучше всю жизнь оставаться птицей, чем терпеть побои и грубость колдуна.
Чары подействовали, я почувствовал, как мой нос вытянулся, превращаясь в клюв, увидел, что тело покрылось перьями, а руки сделались крыльями. Исполненный радости, я подобрал свою записку, зажал ее в лапке и взлетел.
Но вдруг кто-то схватил меня за хвост и ударил по спине так, что едва не переломил хребет. Колдун настиг меня, хладнокровно подобрал выпавший кусочек коры и прочел:
«„Бедный Алайаддин…“ Хм, в самом деле бедный… бедный, как его отец и мать, на чувство признательности и на всякого рода добродетель. Ты обернулся орлом? Неблагодарный! Однако в моих вольерах нет места хищным птицам, придется подобрать тебе другой уголок».
Я был скорее мертв, чем жив, и пришел в себя лишь для того, чтобы увидеть, как колдун привязывает меня за ноги и вешает посреди трупов и умирающих в том самом колодце, где ты нас нашел. Я погрузился в болезненное состояние, не отдавая себе отчета в своих страданиях. Мне виделось, что Мограбин, похожий более на демона, нежели на человека, преследует меня с железным кнутом. Он настигал меня снова и снова, а я мчался за призраком смерти, который всё ускользал от меня. Очнулся я только тогда, когда ты вытащил меня из страшной ямы.