Закончив историю торговца, Аладдин обратился прямо к Бахе́т-заде́:
— О государь, ты видел, как судьба влияла на жизнь человека, о приключениях которого я тебе поведал. Пока она благоприятствовала ему, у него всё получалось, но как только удача отвернулась от него — что бы он ни делал, всё было напрасно. Счастливые случаи, которые, казалось, позволяли надеяться, что злоключениям пришел конец, вскоре оборачивались новыми невзгодами, и бедному упрямцу грозили еще большие опасности, чем те, которых он избежал. Непредвиденные обстоятельства превращали невиновного человека в неблагодарного преступника, когда сам он был уверен, что в его поступках нет ничего плохого. Моя судьба, увы, имеет слишком много общего с жизнью Каскаса: она улыбалась мне, когда я пользовался твоим благоволением. И в то же самое время невидимые силы готовили пропасть, в которую я теперь падаю.
Молодой человек рассказал о злоключениях несчастного торговца из Багдада просто, мило и столь кстати, что Бахе́т-зада́, чье расположение к бывшему любимцу еще давало о себе знать, заколебался. Его смутил пример того, к чему приводит скорый суд, и он не стал требовать немедленного исполнения приговора под тем предлогом, что час уже слишком поздний.
— Возвращайся в тюрьму, — велел он Аладдину, — живи пока, я откладываю до завтрашнего дня казнь, которую ты заслужил.
В это время первый визирь с нетерпением ждал сообщения о том, что с Аладдином покончено. Узнав, что его не казнили, он собрал диван и обратился ко второму визирю:
— Царский любимец нашел способ отсрочить исполнение своего приговора. Я всё сделал, чтобы заставить нашего господина осудить Аладдина на смерть. Теперь твоя очередь: тебе следует внушить царю мысль о том, что нельзя забывать о долге государя и отменять наказание за подтвержденное преступление. Ты знаешь, на какую хитрость я пошел, как заставил Бахе́т-заду́ поверить словам, якобы сказанным самой царицей. Помни, очень важно приписывать ей одни и те же речи: ее жалобы не вызывают никаких сомнений и освобождают ее от подозрений в сговоре с преступником. Предостереги царя и придай своим упрекам всю силу, которую требуют и его интересы, и наши.
На следующее утро, как только Бахе́т-зада́ дозволил, Бахарон (так звали второго визиря) предстал перед троном.
— Государь, — сказал визирь, — в тиши моего кабинета и посреди важных дел, доверенных тобою, до меня дошли слухи, что ты пребываешь в печали, хотя поверить в это невозможно. Твою скорбь разделяют все подданные. Прости мне рвение мое, но дозволь узнать, в чем причина твоего огорчения, и предложить тебе любую помощь, какую могут дать мои опыт и преданность, дабы эту причину устранить.
Царь поверил, что Бахарон в самом деле не знает о случившемся во внутренних покоях дворца, и поведал о преступлении, совершенном Аладдином.
Слушая этот рассказ, визирь делал вид, что содрогается от ужаса.
— Государь, — сказал он, как только царь умолк, — если бы сын разбойника, вскормленный и воспитанный в преступной среде, был способен на благородные чувства, это вступило бы в противоречие с опытом и знаниями нашими. Осмелюсь напомнить тебе, мой господин, одну старинную басню, которая передается из поколение в поколение.
Однажды молодого волка отдали в школу, дабы попытаться путем просвещения избавить его от врожденной кровожадности. Учитель, желая научить зверя читать, написал три первые буквы алфавита, чтобы дать ученику представление о том, как они пишутся и читаются, но хищник, не задумываясь, прорычал: Антилопа, Баран, Вол. Он подчинялся своим инстинктам, природа его была неисправима. Сын вора находится в таком же положении, порок у него в крови. И более всего, государь, меня поражает то, что такого рода преступник до сих пор жив.
Упреки второго визиря ожесточили Бахе́т-заду́, и он приказал привести узника. Когда Аладдин предстал перед ним, царь подавил все добрые чувства к бывшему любимцу и суровым тоном произнес:
— Изменник! Теперь тебе не уйти от казни!
И подал знак палачу.
— Государь, — промолвил Аладдин со скромностью и хладнокровием, которые лишь подтверждали его отвагу и невиновность, — моя голова в твоих руках, но, заклинаю, не торопись снести ее с плеч. Тот, кто видит лишь настоящее, опрометчиво обрекает себя на такие же горькие сожаления, какие испытал один купец. И, наоборот, тот, кто предвидит грядущее, однажды сможет похвалить себя за осмотрительность, как это случилось с сыном того же купца.
Бахе́т-заду́ снова одолело любопытство.
— Хочу узнать о приключениях этого человека. Рассказывай, но, учти, это моя последняя поблажка.
— О великодушный правитель, — попросил Аладдин, — прикажи уйти палачу, что занес саблю у меня над головою. Мне кажется, это сам Ангел смерти!
И когда по знаку царя палач удалился, Аладдин исполнил обещание и начал рассказ такими словами.
— В городе Нака, в Тартарии{245}, жил купец по имени Иллах-Мухаммад. И вот, желая расширить торговлю свою до самых удаленных уголков земли, он построил большой и надежный корабль, заполнил его разным товаром и, дождавшись попутного ветра, попрощался с женой, обнял детей своих, поднялся на борт и направился в Индию. Счастливое плавание привело его в порт индийской столицы. Он поселился в хане и там же разместил на хранение свой товар. Не беспокоясь за его судьбу, он в сопровождении четырех рабов обошел городские кварталы и свел знакомство с самыми известными торговцами. Рабы показывали им образцы привезенных Иллах-Мухаммадом товаров, и вскоре от покупателей у него уже не было отбоя.
Индийский царь имел обыкновение выходить в город переодетым до неузнаваемости. Случаи привел его к хану, и он заинтересовался, что привлекло туда столько народа. И вот государь увидел иноземного купца с лицом привлекательным и располагающим. Тот обстоятельно и любезно отвечал на вопросы, дела вел открыто и честно и тем самым вызывал всеобщее доверие. Царь захотел поговорить с Иллах-Мухаммадом, но побоялся, что его узнают, и отложил свое намерение. Он поспешно вернулся во дворец, оделся по-царски и послал за честным тартарином. Иллах-Мухаммад немедля предстал перед правителем, и тот изъявил желание узнать, кто он и откуда.
«Государь, — отвечал Иллах-Мухаммад, — я родился и вырос в Наке, что неподалеку от Кавказа{246}. Я купец; зная, какую свободу ты даешь торговым людям и сколь благоприятные условия им предоставляешь, я решил попытать счастья в твоих землях, и Небо послало мне благополучное плавание».
Царю понравился простой и исполненный достоинства ответ иноземца. И ему захотелось расспросить заморского гостя подробнее и узнать, каковы его познания. Государь завел разговор о различных предметах, выказывая то любопытство по поводу одних вещей, то недоумение по поводу других, и остался доволен полученными ответами. Убедившись, что дарования купца намного превосходят те, что требуются для его ремесла, царь решил взять тартарина к себе на службу и доверить ему самый высокий пост. Не то чтобы он хотел прельстить иноземца почестями, нет: зная, что выдающиеся достоинства могут оказаться бесполезными на посту невысоком и часто являются лишь объектом зависти, царь предложил купцу место великого визиря, с тем чтобы тот получил возможность развернуться и с большой выгодой использовать познания свои и способности.
Иллах воспринял эту милость с почтением и признательностью.
«Я почту за величайшую честь, государь, стать в ряды рабов, окружающих твой трон. Высокая должность, на которую ты меня призываешь, намного превосходит мои заслуги и притязания, но глубочайшее уважение, которое я испытываю к тебе, повелитель, внушает мне не только желание служить тебе со всем рвением, но и уверенность в том, что я посвящу этому служению всего себя».
Царь вновь восхитился своим новым визирем, приказал облачить его в великолепные одежды, поселить в соседнем дворце и устроить там подобающим его положению образом. И государю индийскому не пришлось пожалеть о сделанном выборе, который на первый взгляд казался поспешным: его новый советник, сидя во время дивана по правую руку от своего господина, ни разу не смутился во время обсуждения самых разных и порой весьма щекотливых дел. Он отличался проницательностью и распутывал самые сложные узлы, решения его всегда были справедливы и взвешенны, так что и народ, и царь Индии при этом просвещенном визире вкушали сладкие плоды мудрого правления.
Два года минули в трудах и больших заботах, но в конце концов природа взяла свое и визирь, разлученный с нежно любимыми родными, захотел свидеться с семьей. Первая просьба встревожила его господина, но, обладая душою чувствительной, царь недолго противился зову сердца и позволил визирю отправиться в дальний путь, велев вернуться к определенному сроку и привезти в Индию всю свою семью, чтобы продолжить службу со спокойной душою. Получив царское дозволение, визирь отплыл в Наку на военном корабле, который отдали под его начало.
После того как Иллах-Мухаммад покинул Тартарию, семья его, ничего не знавшая о судьбе мужа и отца, пребывала в постоянном беспокойстве. К счастью, один из купцов, вернувшись на родину из Индии, принес известия об Иллахе и вернул всем сердцам покой. Его родные были вне себя от радости, узнав, сколь высокого положения и каких успехов добился Иллах-Мухаммад, о котором они так тревожились. И жена его тут же решила присоединиться к своему мужу, но не ради славы его, а ради любви. Она навела порядок во всех делах и, приняв все необходимые меры, поднялась на борт корабля того самого купца, что принес ей утешительные вести.
Спустя несколько дней после отплытия их судно бросило якорь у одного острова, на котором купец собирался выгрузить и обменять часть товара. Там же встречный ветер вынудил задержаться и Иллаха. Он поселился рядом с портом и прилег отдохнуть, устав после нескольких дней плавания по бурному морю. Жена его, которая остановилась в отдаленном квартале, прослышала, что к берегу пристал корабль из столицы Индии, и попросила своих сыновей пойти навести справки о великом индийском визире, поскольку верила, что им обязательно что-нибудь расскажут.
Мальчики вышли с постоялого двора и наперегонки побежали к порту. Окна визиря выходили на бугор, на котором складывали тюки с товарами, чтобы они не намокли. Юнцы, ни о чем не думая, принялись резвиться на тюках, пытаясь повалить друг друга. Они веселились, соревнуясь в ловкости и хитрости, и оглашали воздух столь пронзительными победными криками, что разбудили Иллах-Мухаммада.
Выдержка изменила визирю; возмутившись, он высунулся в окно, чтобы унять крикунов, и три кольца с адамантами, подаренные ему индийским царем, соскользнули с его руки. Морская качка вызвала у визиря разлитие желчи, да и привычка повелевать часто делает человека нетерпимым, к тому же остров, на котором он остановился, находился под его властью. И визирь приказал схватить докучливых мальчишек, а сам спустился вниз, чтобы поискать свои кольца, но посреди такой неразберихи поиски успехом не увенчались. От досады Иллах-Мухаммад взбеленился и обвинил молодых людей не в том, что из-за них он потерял свои драгоценности, а в том, что они их украли. Невиновность не защитила юношей от предубежденности, и визирь приказал побить их палками, привязать к доскам и бросить в море. Безвинные жертвы в ожидании жестокой смерти стали игрушками ветра и волн.
Ночь приближалась, дети не возвращались, и жена Иллаха забеспокоилась, залилась слезами и пошла искать сыновей. По соседству никто ничего не видел, и она обошла почти все улицы, одну за другой, но так и не встретила никого, кто утешил бы ее. Наконец любящая мать добралась до порта. Там один из моряков, выслушав ее, сказал:
«Госпожа, только что рабы одного очень могущественного человека из Индии покарали молодых людей, которых ты ищешь, за кражу. По приказу этого господина их побили палками, привязали к доскам и бросили в море».
При этих словах несчастная мать разразилась криками и стенаниями. Она рвала на себе волосы и раздирала одежды.
«О дети мои, — рыдала она, — где же визирь, отец ваш, почему он не отомстит человеку, который вас погубил?»
Отчаянные вопли женщины достигли ушей ее мужа, голос показался ему знакомым, и визирю сказали, что это рыдает безутешная мать, чьих детей он приговорил к смерти. Иллах сердцем почуял, что наказал собственных детей: он бросился к горюющей по его вине несчастной женщине и тут же узнал ее.
«О, какое же я чудовище, — вскричал он, — я только что убил наших сыновей! О, моя роковая власть! Ты ослепила меня, ты не дала мне возможности судить по справедливости! Я — палач своих собственных детей!»
На лице Иллах-Мухаммада отразилось безграничное отчаяние, он заметался и начал рвать на себе волосы. Его жена не выдержала боли сердечной и упала без чувств у его ног.
«Никогда, никогда не даруй мне прощения, — добавил несчастный отец, — я — чудовище и особенно виноват тем, что поставил себя превыше закона. Пусть меня вечно терзают сожаления, пусть твои упреки преследуют меня день и ночь. Мне показалось, что меня оскорбили, и я поспешил отомстить, не дав себе времени подумать. Я узрел преступление там, где его не было и в помине, и покарал невинных, не предвидев, что удар обрушится на мою голову».