Шум гравия под остановившейся машиной заставил доктора Хэршома взглянуть на часы. Он закрыл блокнот, в котором что-то писал, убрал его в один из ящиков стола и начал ждать. Через несколько минут Стивенс отворил дверь и объявил:

— Мистер Трэффорд, сэр.

Доктор встал со стула и встретил молодого человека, который с некоторой опаской вошел в кабинет. Мистер Колин Трэффорд оказался приличного вида мужчиной старше тридцати лет, с каштановыми, слегка вьющимися волосами. Он был хорошо выбрит, одет в отлично скроенный твидовый костюм и идеально подходящие к нему ботинки. Он выглядел очень неплохо, но без оттенка чего-либо выдающегося. Совсем не трудно встретить, просто прогуливаясь, тридцать, а то и сорок точь-в-точь похожих на него молодых людей. Но при более пристальном рассмотрении, чем не преминул заняться доктор, можно было заметить признаки усталости, оттенки беспокойства в выражении его лица, едва заметные круги под глазами, тонкие, натянутые губы, свидетельствующие о непокорном упрямстве.

Они пожали друг другу руки.

— Долгой же выдалась поездка, — сказал доктор. — Думаю, что вы не откажетесь выпить. Обед будет подан только через полчаса.

Молодой человек согласился и сел на стул. Через некоторое время он сказал:

— Благодарю вас, что пригласили меня, доктор Хэршом.

— Звучит не слишком альтруистично, — сказал доктор. — Ведь гораздо удовлетворительнее общаться вживую, чем по переписке. Более того, я очень любознательный человек, недавно оставивший свою рутинную практику в сельской местности, мистер Трэффорд, поэтому в тех редких случаях, когда чувствую аромат некой тайны, мое любопытство буквально заставляет меня следовать ему.

Доктор опустился в кресло.

— Тайны? — повторил молодой человек.

— Тайны, — сказал доктор.

Молодой человек сделал глоток виски.

— Мой запрос ничем не отличался от запроса, который можно получить… да хотя бы от любого юриста, — сказал он.

— Но вы ведь не юрист, мистер Трэффорд.

— Нет, — признался Колин Трэффорд, — не юрист.

— Однако причина вашего запроса представляется мне очень срочной. В этом и состоит тайна. Какая срочность, да и вообще какой смысл запрашивать о человеке, в существовании которого вы сами, похоже, не уверены и о котором нет ни единой записи в канцелярии Сомерсета?

Молодой человек более пристально посмотрел на него, а доктор продолжал:

— Как я об этом узнал? Ну, запрос в канцелярию был бы естественным первым шагом. Если бы вы нашли свидетельство о рождении, то не пошли бы тем путем, на котором мы встретились. Фактически только очень любопытная и целеустремленная личность отправилась бы на поиски человека, которого официально не существует. Поэтому я сказал себе: «Если такая настойчивость имеет обоснование и встретилась мне, то почему бы не потрудиться и не разрешить эту тайну».

Молодой человек нахмурился.

— Вы намекаете, что сказали это себе до того, как получили мое письмо?

— Мой друг, Хэршом — не слишком-то распространенное имя, некая локальная особенность, присущая Харвестому, если, конечно, вам интересны такие нюансы. Поэтому я ничего не слыхал о Хэршомах, которые не были бы связаны с нами. А мы все, так или иначе, поддерживаем отношения. Поэтому, вполне естественно, мой интерес привлекло появление молодого, не известного никому из нас человека, который настойчиво обращается ко всякому встречному-поперечному со своей просьбой найти загадочного представителя фамилии Хэршомов. И так как, судя по всему, я стоял практически в конце вашего приоритетного списка, то решил собственноручно сделать несколько запросов. Я…

— Но почему вы решили, что находитесь в конце списка? — прервал его Колин Трэффорд.

— Потому что вы показали себя очень методичным искателем. Я имею в виду географический метод. Вы начали свои поиски с Хэршомов, что проживают в Лондоне, а затем расширяли радиус, пока не добрались сюда, до Херефордшира. В вашем списке должны остаться только два Хэршома, живущих еще дальше: Питер, что живет на самой окраине Корнуэлла, и Гарольд — в нескольких милях от Дарема, я прав?

Колин Трэффорд нехотя кивнул.

— Вы правы, — признался он.

Доктор Хэршом одарил его самодовольной улыбкой.

— Я так и думал. Существует… — начал было он, но молодой человек вновь прервал его.

— Вы ответили на мое письмо и пригласили меня сюда, однако мой вопрос остался без ответа, — заметил он.

— Это правда. Однако я ответил вам сейчас, указав, что человека, которого вы ищете, не только не существует, но и никогда не существовало.

— Но если вы так уверены в своем ответе, то зачем вообще было приглашать меня?

— Затем… — Речь доктора прервалась громким звуком гонга. — Ну надо же, Филлипс дает не больше десяти минут на подготовку. Давайте я покажу вам вашу комнату, а разговор мы продолжим за обедом.

Чуть позже, сидя за тарелкой супа, он сказал:

— Вы спросили, зачем я пригласил вас сюда. Я думаю, что ответ таков: так как вы проявляете любопытство в отношении моего гипотетического родственника, я тоже могу полюбопытствовать о тех мотивах, которые сделали вас таким любознательным. Это справедливо — как принято сейчас говорить.

— Это подозрительно, — ответил мистер Трэффорд после некоторых раздумий. — Признаюсь, любопытство к моему интересу в этом деле было бы оправдано в случае существования этой личности. Но так как вы уверили меня, что ее не существует, то вопрос о моих мотивах, несомненно, становится чисто академическим.

— Друг мой, а мой интерес тоже академический, но это ничуть не умаляет его серьезности. Возможно, мы найдем больше точек соприкосновения, если я опишу вам, как вся эта проблема представляется с моей точки зрения?

Трэффорд кивнул. Доктор продолжил:

— Итак, ситуация видится мне такой: семь или восемь месяцев назад молодой человек, совершеннейший незнакомец, начал обращаться к моим родственникам. По его словам, беспокойство это было связано с необходимостью установить местонахождение или получить некоторые сведения о местонахождении одной молодой особы, которую звали Оттилия Хэршом. Она родилась, по его словам, в 1928 году, может быть, несколькими годами раньше или позже, и, разумеется, могла выйти замуж и сменить фамилию.

В его ранних письмах чувствовалась уверенность, что давало основание предположить отсутствие в нем всяких сомнений в успешном разрешении этого вопроса, но по мере того, как один за другим Хэршомы не смогли определить, кого же ищет этот молодой человек, его уверенность, в отличие от его настойчивости, несколько поутихла. В двух случаях он узнал о молодых девушках с фамилией Хэршом. Ни одну из них, кстати, не звали Оттилией, но тем не менее он с не меньшей дотошностью узнал все о каждой. Возможно ли такое, что он не был уверен в имени, как не был уверен и во всем остальном, что связано с нужной ему девушкой? Однако, как стало понятно, ни одна из этих девушек не удовлетворяла его требованиям, так как он настойчиво продолжил свои изыскания. В свете этой безоговорочной неудачи его решимость непременно перевернуть все камни с надписью «Хэршом» стала уже просто безосновательной. Кто он, этот эксцентричный молодой человек с любопытной одержимостью?

Однако, по всем свидетельствам, до весны 1953 года он был вполне заурядным обывателем. Его полное имя Колин Уэйленд Трэффорд. Родился в 1921 году в Солихалле, в семье юриста. Учился в школе Чартоу с 1934 года. Ушел на службу в армию в 1939 году. Вышел в отставку со званием капитана в 1945-м. Поступил в Кембридж. Получил ученую степень в области физики в 1949-м. В тот же год устроился на руководящую должность в компанию «Объединенные электрофизические предприятия». Женился на Делле Стивенс в 1950 году. Овдовел в 1951 году. Получил травмы во время лабораторного эксперимента в начале 1953 года. Следующие пять недель провел в больнице Сент-Меррин. Начал обращаться к членам семьи Хэршом с запросами об Оттилии Хэршом примерно через месяц после выписки.

Колин Трэффорд холодно ответил:

— Вы очень хорошо осведомлены, доктор Хэршом.

Доктор слегка пожал плечами:

— Ваша осведомленность о семейном древе Хэршомов должна быть к настоящему времени практически исчерпывающей. Почему вы не желаете, чтобы и мы узнали кое-что о вас?

Колин ничего на это не ответил. Он опустил глаза и принялся изучать скатерть. Доктор продолжил:

— Итак, я говорю: разве это не одержимость? Ответ был сугубо положительным, начиная с прошлого марта. Перед этим не было ни единого запроса о мисс Оттилии Хэршом.

И вот, дойдя до этой точки, я и почувствовал, что тайна, которая ждет меня впереди, гораздо более любопытна, чем можно было предполагать. — Он замолчал на секунду. — Я хочу спросить вас, мистер Трэффорд, слышали ли вы имя Оттилии Хэршом когда-нибудь до прошлого января?

На лице молодого человека отразилось сомнение. Затем он сказал, с трудом подбирая слова:

— Как вообще можно ответить на этот вопрос? Человек ежедневно слышит неисчислимое количество имен. Некоторые запоминаются, некоторые откладываются в подсознании, а некоторые тут же забываются. На ваш вопрос невозможно ответить.

— Возможно, и так. Однако вот что любопытно. До января Оттилия Хэршом, по всей видимости, пребывала за пределами вашей ментальной карты, однако с марта она без какой-либо на то объективной причины заполнила ее целиком. Поэтому я спрашиваю себя, что же такое произошло с января по март?..

Сами понимаете… Я практикующий врач. У меня есть определенные связи, до меня доходят известия о некоторых внешних событиях. Как-то в январе вас пригласили вместе с другими людьми в качестве наблюдателя эксперимента в одной из лабораторий вашей компании. Подробности мне неизвестны, и я сомневаюсь, что смог бы в них хоть что-то понять: атмосфера вокруг стремительно летящей вперед современной физики так разрежена… Но думаю, что во время этого эксперимента что-то пошло не так. Произошел взрыв или имплозия, и, возможно, несколько возбужденных атомов вышли из-под контроля. В любом случае, лаборатория была полностью разрушена. Один человек скончался на месте, второй попал в больницу, несколько бедолаг было ранено. Вы не сильно пострадали. Пара порезов, синяки — ничего серьезного, однако вы потеряли сознание, прямо на месте…

И обморок был столь глубоким, что вы выпали из реальности на двадцать четыре дня…

А когда пришли в себя, то демонстрировали все признаки значительной спутанности сознания — большей, чем можно было ожидать от пациента вашего возраста и типа. Вам даже прописали успокоительные средства. Следующей ночью вы спали беспокойно, потом появились симптомы психического расстройства. В частности, вы снова и снова звали кого-то по имени Оттилия.

Больница сделала соответствующие запросы, но никто из ваших друзей и знакомых не знал Оттилию, с которой вы могли бы быть знакомы.

Вы начали восстанавливаться, однако было очевидно: что-то довольно сильно угнетает вас. Вы не объяснили никому, в чем причина, однако попросили одного из докторов поручить своему секретарю найти имя Оттилии Хэршом в любом из справочников. Когда это имя нигде не всплыло, вы впали в депрессию. Однако вы не поднимали этого вопроса, во всяком случае, мне сказали, что вы ничего такого не предпринимали до того, как вас выписали из больницы. После чего вы сразу же направились на поиски Оттили Хэршом, где мы с вами и пересеклись, несмотря на все неудачи и отрицательные результаты.

— Итак, какие же выводы мы можем сделать из этого? — Он замолчал и внимательно посмотрел на своего собеседника, подняв левую бровь.

— Что вы гораздо более информированы, чем я мог бы предположить, — сказал Колин с некоторым воодушевлением. — Будь я вашим пациентом, это могло бы несколько оправдать ваше любопытство, но я таковым не являюсь и не в моих планах прибегать к вашим профессиональным услугам, поэтому считаю подобные вопросы назойливыми и неэтичными.

Если молодой человек думал, что эта тирада выведет хозяина из себя, то его ожидало разочарование. Доктор продолжал относиться к нему с заинтересованной отстраненностью.

— Я все еще сомневаюсь, следует ли вам обратиться за медицинской помощью, — заметил он. — Однако же могу рассказать вам, почему именно я, а не какой-то другой Хэршом стал наводить о вас подобные справки. Возможно, они покажутся вам в таком случае менее назойливыми. Однако хочу предварить свое объяснение предостережением о ложных надеждах. Вы должны понять, что Оттилия Хэршом, которую вы ищете, не существует и никогда не существовала. И я в этом абсолютно уверен.

Тем не менее один аспект этого вопроса всерьез озадачил меня, и именно его я не могу рассматривать как простое совпадение. Видите ли, имя Оттилии Хэршом не является для меня совсем уж незнакомым. Нет, — он поднял руку, — повторяю еще раз: не нужно ложных надежд. Нет никакой Оттилии Хэршом, однако она была. Даже можно сказать, что в прошлом было две Оттилии Хэршом.

Теперь в лице Колина Трэффорда не читалось ни малейшего следа былого возмущения. Он слегка подался вперед и внимательно слушал хозяина дома.

— Однако, — подчеркнул доктор, — это было очень давно. Первой Оттилией была моя бабушка. Она родилась в 1832 году, вышла замуж за дедушку Хэршома в 1861 году и умерла в 1866 году. Второй Оттилией была моя сестра: она, бедная маленькая девочка, родилась в 1884 году, а умерла в 1890…

Он вновь замолчал. Колин не проронил ни звука. Доктор продолжил:

— Я единственный потомок этой ветви, поэтому ничего удивительного, что все остальные полностью забыли, что в нашей семье было такое имя, а когда услышал о том, как вы наводите справки, то сказал себе: «Что-то здесь не так. Оттилия — не самое редкое имя, хотя в любом случае в списке популярных имен его следует искать где-нибудь в конце; зато Хэршом — малораспространенная фамилия. Вероятность встретить эти имя и фамилию рядом ничтожна мала. Настолько мала, что просто без шансов. Поэтому где-то должна быть хоть какая-то связь, причина…»

Потому я решил, что выясню, зачем этот молодой человек Трэффорд пытается найти кого-то с таким невероятным сочетанием имени и фамилии и, более того, стал одержим этим поиском. Вы пока ничего не хотите сказать?

Колин продолжал молча смотреть на него.

— Нет? Хорошо. Когда у меня на руках были все необходимые сведения, я пришел к следующему выводу: в результате произошедшего с вами несчастного случая вы пережили некую травму, получили значимый опыт, который характеризуется специфическими особенностями. О значимости его свидетельствует ваша последующая фиксация на цели, а специфика состоит в уже упомянутой путаности сознания, возникшей у вас непосредственно после того, как вы пришли в себя. Важно и то, что вы отказываетесь вспоминать, что произошло с вами с момента несчастного случая до момента вашего пробуждения.

И я задаюсь вопросом: если вы все это время пребывали в беспамятстве, то почему очнулись в таком помраченном состоянии? Должно было произойти что-то такое, что спутало ваши мысли и что вы должны хорошо помнить. И если это были обыкновенные сны, то почему вы отказываетесь о них говорить? Поэтому можно сделать вывод, что вы приобрели некий личный опыт, в котором имя Оттилии Хэршом было одним из важнейших элементов.

Что ж, мистер Трэффорд. Логичны ли мои суждения, допустимы ли выводы? Могу сказать вам как терапевт, что такой груз лучше снять со своих плеч.

Некоторое время Колин обдумывал сказанное, но когда доктор так и не дождался от него ответа, то добавил:

— Вы практически дошли до конца. Осталось только два Хэршома, и я вас уверяю, что они вам не помогут. И что тогда?

Колин заговорил безжизненным голосом:

— Думаю, что вы правы. Вы все знаете. Тем не менее мне необходимо с ними встретиться. Должно же быть что-то… Какой-то намек… Я не могу упустить даже малейшую возможность… У меня еще теплилась надежда, когда вы меня сюда пригласили. Я знаю, у вас была семья…

— Была, — тихо сказал доктор. — Сын Малкольм погиб во время заездов в Брукленде в 1927 году. Он не был женат. Дочь вышла замуж, однако детей у нее не было. Она погибла при налете на Лондон в сорок первом. Так все и закончилось. — Он медленно покачал головой.

— Примите мои соболезнования, — сказал Колин. Затем спросил: — У вас есть фотография вашей дочери?

— Она ведь принадлежит другому поколению, не имеющему никакого отношения к вашим поискам.

— Я понимаю, но тем не менее…

— Хорошо, когда мы вернемся в кабинет. Сейчас же я так и не услышал вашего мнения о моих умозаключениях.

— Они безупречны.

— Но вы все еще не склонны об этом говорить? А я бы на вашем месте не был столь упрям. И более того, ваш опыт не вызвал в вас чувства стыда или отвращения, иначе бы вы попытались так или иначе сублимировать его, однако со всей очевидностью вы этого не делаете. Поэтому весьма вероятно, что причиной вашего молчания является страх. Что-то заставляет вас бояться обсудить этот опыт. Как я могу понять, вы опасаетесь последствий не самого опыта, а лишь того, что вы о нем кому-то расскажете. Возможно, последствий для какого-то другого человека, но, скорее всего, последствий для самого себя…

На лице Колина не отражалось никаких эмоций. Затем он немного расслабился и откинулся на стуле. Впервые за это время он позволил себе улыбнуться.

— А вы умеете добиваться своего, доктор. Но, прошу прощения за замечание, делаете это тяжеловесно, как немцы. На самом деле все довольно просто. И сводится вот к чему. Если человек, любой человек, заявляет, что у него был некий опыт, выходящий за рамки обыденной жизни, окружающие сделают вывод, что он ненормальный. И в таком случае на этого человека нельзя будет положиться в той мере, в коей мы полагаемся на нормальных людей; а если его адекватность поставлена под сомнение, можно ли считать его благонадежным? Конечно, он может быть вполне благонадежен, но совершенно необоснованным будет решение предоставлять руководящие полномочия человеку, доверие к которому подорвано. Поэтому лучше быть в безопасности. Так что он держит язык за зубами. Его неспособность сделать ожидаемый шаг не останется незамеченной. Небольшая тучка сомнения и риска начинает сгущаться над ним. Она слишком эфемерна, слишком незначительна, но отбрасывает уже никуда не исчезающую тень.

По-моему, «нормального человека» вообще не существует, однако есть общераспространенное ощущение, каким он должен быть. В любой организации существует определенный тип человека, которого мы хотим здесь видеть. Этот человек и будет считаться нормальным, лишь бы только выполнял свои обязанности. Поэтому каждый, кто пытается в той или иной степени соответствовать этим принципам, — и есть человек организации. А любой, в ком заметно хотя бы малейшее отклонение от этого типа, будь то в обществе или в своей частной жизни, рискует своей карьерой. И как вы правильно заметили, я опасаюсь тех последствий, которые могут повредить мне. Все настолько, как я уже сказал, просто.

— Конечно, — согласился доктор. — Но вы нисколько не потрудились скрыть последствия вашего приобретенного опыта — поиски Оттилии Хэршом.

— А мне и не нужно. Разве «молодой человек ищет девушку» — это не самое что ни на есть ободряюще нормальное поведение, что только можно вообразить? Я выдумал обстоятельства, которые весьма удовлетворили моих заинтересованных друзей и даже нескольких Хэршомов.

— Да, могу заметить, что никто из них не увидел «совпадения» в сочетании имени «Оттилия» и фамилии «Хэршом». Никто, кроме меня.

Он подождал, не сделает ли Колин Трэффорд какое-либо замечание. Но так как тот все молчал, продолжил:

— Смотрите, мой мальчик. Это дело легло на вас непомерным грузом. Оно съедает вас изнутри. Здесь нас только двое. Я никак не связан с вашей компанией. Моя профессия уже должна быть достаточным основанием верить, что я ничего никому не расскажу, но я могу дать особые гарантии, если вы потребуете. Вам окажется очень полезным снять этот груз с плеч. А мне хотелось бы добраться до самой сути…

Однако Колин покачал головой:

— Не доберетесь, к сожалению. Даже если бы я все вам рассказал, вы бы лишь сильнее озадачились, как, впрочем, и я.

— Одна голова хорошо, а две лучше. Можем попробовать, — сказал доктор.

Колин раздумывал. Наконец он поднял свой взор и твердо посмотрел на доктора.

— Что ж, хорошо. Я пытался с этим справиться. Попытайтесь теперь и вы. Но сначала я хотел бы увидеть фотографию вашей дочери. Вы сделали ее, когда ей было около двадцати пяти?

Они вышли из-за стола и вернулись в кабинет. Доктор жестом пригласил Колина присесть, а затем прошел к угловому шкафу. Он вытащил небольшую стопку фотографий в рамках и начал их перебирать. Выбрал три из них, внимательно посмотрел на них, а затем передал гостю. Пока Колин изучал их, доктор налил бренди из графина.

Наконец Колин оторвался от снимков.

— Нет, — сказал он. — И все же что-то есть… — Он попытался закрыть некоторые части полного портрета рукой. — Что-то в расположении и форме глаз, но не совсем. Возможно, лоб, но трудно сказать из-за прически… — Он еще некоторое время подержал в руках фотографии, затем отдал их назад: — Спасибо, что дали мне их посмотреть.

Доктор взял другую фотографию и протянул Колину:

— Это Малкольм, мой сын.

На снимке смеющийся молодой человек стоял перед машиной, у которой топорщилась выхлопная труба, а капот был перетянут ремнями.

— Он очень любил эту машину, — сказал доктор, — но она оказалась слишком быстрой и мощной для того старого автодрома. Перевалила через ограждение и врезалась в дерево.

Он взял фотографию назад и протянул Колину стакан бренди.

Колин слегка взболтнул его. Некоторое время они сидели в тишине. Затем он сделал глоток и закурил.

— Ну хорошо, — сказал он. — Попытаюсь обо всем вам рассказать. Однако, является ли это моим субъективным восприятием или нет, — все это случилось со мной. Последствия и все прочее мы можем обсудить позже, если вам так хочется.

— Идет, — согласился доктор. — Но ваш рассказ начинается с момента того происшествия или же что-то произошло до него?

— Нет, — сказал Колин Трэффорд. — Все началось именно с того самого происшествия.

Был вполне обычный день. Люди и обстоятельства казались совершенно обыденными, за исключением эксперимента, который действительно представлял собой нечто особенное. Чему он был посвящен — я разглашать не вправе, но, насколько могу предположить, к делу это не имеет никакого отношения. Мы все стояли вокруг аппарата. Дикин, ответственный за эксперимент, опустил рубильник. Послышалось гудение, потом вой, словно маховик двигателя начал раскручиваться все быстрее и быстрее. Вой перешел в визг, который постоянно усиливался. Когда шум достиг своего предела, стало больно ушам, но затем меня ожидало внезапное облегчение: шум закончился, и в лаборатории снова наступила тишина. Я смотрел на Дикина, наблюдая за его реакцией, видел, как его пальцы крепко сжимали рычаги, и когда я начал поворачивать голову, чтобы снова взглянуть на объект этого эксперимента, возникла яркая вспышка… Я ничего не услышал, ничего не почувствовал: только белый, ослепительный свет… Затем — ничего, кроме темноты… Я слышал лишь, как плачут люди; и вдруг раздался женский голос, пронзительный крик… и длился, длился, не прекращаясь.

Я ощутил, что на меня навалилось нечто большое и неподъемное. С трудом открыв глаза, я тут же почувствовал резкую боль, словно иглой пронзившую мою голову. Я попытался сопротивляться навалившейся сверху массе и понял, что на мне лежат еще два или три человека. Кое-как выбравшись из-под этой груды тел, я присел и огляделся. На земле лежало несколько человек, другие пытались встать и, растерянно глядя по сторонам, отряхивали одежду. В паре футов от меня виднелось большое колесо. С трудом подняв глаза, я понял, что оно принадлежит автобусу — с моего ракурса он представлялся возвышающимся ярко-красным небоскребом, и, более того, казалось, что он вот-вот упадет на меня. Это заставило меня живо вскочить на ноги — при этом я подхватил молодую девушку, лежавшую рядом, и перетащил ее в более безопасное место. Ее лицо было мертвенно-бледным, в сознание она не приходила.

Я осмотрелся, мало что соображая. Автобус, который, должно быть, ехал с приличной скоростью, по какой-то причине потерял управление, пересек заполненный прохожими тротуар и въехал в стеклянную витрину магазина. При столкновении переднюю часть верхнего этажа смяло ударом, и именно оттуда раздавались крики. Несколько людей все еще лежало на земле; еле-еле шевелила рукой женщина, стонал мужчина, двое или трое лежали в полном безмолвии. Ручейки крови медленно ползли по тротуару среди разбитого стекла. Все машины остановились, и я разглядел несколько полицейских шлемов, которые, возвышаясь над толпой, приближались к нам.

Я подвигал руками и ногами и убедился, что ничего не сломал. Ни малейших признаков боли! Однако голова кружилась, и я чувствовал в висках свой пульс. Ощупывая голову, я нашел болезненное место в левой части затылка, которой я, должно быть, и ударился.

Полицейские наконец пробрались сквозь толпу. Один из них начал отталкивать зевак, другой — осматривать пострадавших, распростертых на земле. Третий полез на верхний этаж автобуса, чтобы разобраться, кто там кричит.

Я попытался совладать с головокружением и осмотреться. Все произошло на Регент-стрит чуть выше Пикадилли. Разбитая витрина принадлежала «Остин Рид». Я снова посмотрел на автобус. Он накренился, но не мог рухнуть вниз, так как плотно упирался в окно примерно в ярде от слова «Универсальный», горящего золотым, чуть красноватым цветом.[11]

Тут я понял, что являюсь участником дорожного происшествия, поэтому, если задержусь здесь еще хотя бы на мгновение, меня привлекут как свидетеля. Поймите меня правильно, я вовсе не хочу сказать, что был против дать свидетельские показания, — я внезапно со всей очевидностью понял, что все вышло за рамки обыденного. Во-первых, я не имел представления ни о чем, кроме того, что видели в данный момент мои глаза. Во-вторых, что я вообще там делал? Еще несколько минут назад я наблюдал за экспериментом в Уотфорде, теперь же очутился здесь. Как, к чертям собачьим, я оказался на Регент-стрит?..[12]

Я смешался с толпой, затем вышел из нее, зигзагами пересек дорогу, обходя остановившиеся машины, и направился в «Кафе Роял», которое находилось чуть ниже по улице.

В этом заведении что-то неуловимо изменилось с тех пор, как я последний раз заглядывал сюда года два назад. Важно было найти бар, и я нашел его.

— Двойной бренди и немного содовой, — сказал я бармену.

Он дал мне стакан и придвинул сифон. Я достал из кармана монеты: медь и одну серебряную. Поэтому пришлось тянуться за бумажником.

— Полкроны, сэр, — сказал мне бармен, словно я отказывался дать ему банкноту.

Я моргнул. И все-таки он сказал именно то, что я услышал. Я протянул три шиллинга. Судя по его лицу, все было верно.

Я добавил содовой в бренди и сделал долгожданный, упоительный глоток. А когда ставил стакан на стойку, то мельком заметил свое отражение в большом зеркале напротив…

Раньше я носил усы. С ними я вернулся из армии, но решил избавиться от этой поросли, когда поступал в Кембридж. Однако теперь они были прямо передо мной — может быть, не такие роскошные, но… Я дотронулся до них рукой. Не оставалось и тени сомнений — это были настоящие усы. Практически одновременно с этим я обратил внимание на свой костюм. Несколько лет назад я и вправду носил похожий костюм. Не могу назвать его дешевкой, но все же не совсем то, что требуется служащему «Объединенных электрофизических предприятий»…

У меня начала кружиться голова, поэтому я сделал еще глоток и неуверенно потянулся за сигаретой. Упаковка, которую я вытащил из кармана, была незнакомой. Вы когда-нибудь слышали о сигаретах «Моряк» компании «Плеерс», нет? Вот и я тоже, но достал тем не менее сигарету и зажег ее спичкой в дрожащей руке. Ошеломление не отступало, напротив, стремительно усиливалось…

Я проверил внутренний карман. Бумажника не было. А ведь он должен был там лежать! Хотя, возможно, какой-то пройдоха в толпе, окружившей автобус, постарался… Я поискал в других карманах: авторучка, большая связка ключей, пара чеков из «Харродс», чековая книжка с чеками филиала «Найтсбридж» Вестминстерского банка. Ну ладно, с банком все вроде верно, но почему Найтсбридж? Ведь я живу в Хэмпстеде…

Пытаясь хоть как-то овладеть ходом событий, я начал вспоминать, что же произошло с того момента, как я открыл глаза и увидел нависший надо мной автобус. Воспоминания были довольно яркими. Я четко помнил, как долго глядел на красный кренящийся автобус, как ярко светит позолотой слово «Универсальный» — да, горящие золотые буквы, но только, вы знаете, слово «Универсальный» не встречалось на лондонских автобусах с тех пор, как его заменили на «Лондонский транспорт» в 1933 году…

Я был настолько обескуражен, что стал осматривать бар в попытке найти хоть что-нибудь, за что мог бы зацепиться мой помраченный рассудок. На одном столе я увидел оставленную кем-то газету. Глубоко вздохнул и бросил взгляд на первую страницу. Моей первой реакцией было смятение: всю полосу занимало рекламное объявление. Затем появилась некоторая надежда, так как в самом верху значилось: «Дейли-Мейл, Лондон, среда 27 января 1954 г.». Что ж, хотя бы дата была правильной — тот день, когда мы проводили эксперимент в лаборатории.

Я открыл разворот и прочитал: «Беспорядки в Дели! Одно из самых серьезных проявлений гражданского неповиновения в Индии! Протестующие выдвинули требование выпустить Неру[13] из тюрьмы. Практически весь день город был парализован…» Затем мое внимание привлекла соседняя колонка: «Отвечая на вопрос оппозиции с передней скамьи, премьер-министр Батлер[14] гарантировал Парламенту, что правительство серьезно учитывает…» С изумлением я взглянул на самый верх страницы: указанная дата соответствовала дате на первой странице, 27 января 1954 г., но прямо под ней размещалось изображение со следующей подписью: «Сцена со вчерашней премьеры пьесы “Влюбленная леди” в театре “Лоутон”, где мисс Аманда Кауард играет главную роль в новом мюзикле под авторством ее отца. “Влюбленная леди” была завершена за несколько дней до смерти Ноуэла Кауарда[15] в прошлом августе, о чем трогательно вспомнил в конце выступления постановщик пьесы мистер Айвор Новелло».

Я снова перечитал эти строки. Затем огляделся по сторонам, пытаясь найти хоть что-то успокаивающее в других посетителях, в мебели, бармене, бутылках: все было вполне реальным.

Я отбросил газету и допил бренди. Пропустить бы еще рюмку, но без бумажника решиться на это было бы безрассудством, а бармен мог перестать демонстрировать добросердечие и щедрость и поднять цену. Я взглянул на часы — и здесь тоже было не все ладно! Часы оказались очень хорошими, ремешок из крокодиловой кожи, стрелки показывали двенадцать тридцать, — но раньше я никогда их не видел. Я снял их и посмотрел на обратную сторону. Там большими буквами было выгравировано следующее: «К. навеки от О. 10.X.50». Я чуть не подпрыгнул от удивления, ведь в 1950 году я действительно женился, но не в октябре и не на ком-то, чье имя начиналось бы с буквы «О». Мою жену звали Делла. Вздохнув, я надел часы обратно на запястье и вышел из бара.

Отдых в баре и бренди, несомненно, пошли мне на пользу. Когда я снова вышел на Регент-стрит, то голова уже не так кружилась, однако, если можно так выразиться, я был совершенно сбит с толку, боль прошла, и теперь я внимательнее наблюдал за окружающим миром.

На первый взгляд площадь Пикадилли казалась вполне обычной, однако меня не оставляло ощущение, что с ней все же что-то не в порядке. Через несколько мгновений я понял, что все дело было в людях и машинах. На удивление много людей, как мужчин, так и женщин, носили одежду, которая казалась мне слишком потрепанной, а букетчицы у статуи Эроса смотрелись словно ожившие ворохи тряпья. А женщины, одежда которых выглядела новой и чистой, поразили меня еще сильнее. Их шляпы представляли собой высокие, под двенадцать дюймов, тарелкообразные цилиндры, странно колыхавшиеся над их головами. Платья были длинными, практически до пят, а надетые поверх меховые шубки еще больше усиливали впечатление, что они все вырядились для какого-то вечернего мероприятия — это в полдень-то! Их туфли были остроносыми, с вычурными узорами, острым же каблуком и выглядели просто кошмарно. Думаю, что высокая мода любого взятого наугад общества выглядит нелепо для неподготовленного зрителя, однако ни один неподготовленный зритель не мог оказаться в такой ситуации… Я чувствовал себя, как только что пробудившийся Рип Ван Винкль, однако эта дата в газете… Машины тоже были очень странные. Они казались на удивление прочными, небольшими, без тех изящных штук, к которым мы уже успели привыкнуть, а когда я начал пристальнее присматриваться к ним, то не увидел ни одной знакомой модели, кроме пары легко узнаваемых «Роллс-Ройсов».[16]

Пока я вот так стоял, едва не разинув рот, и любопытствовал, леди с тарелкообразной шляпой на голове, в порядочно изношенной меховой шубке встала рядом и довольно зловеще обратилась ко мне: «Дорогуша!» Я решил больше здесь не задерживаться и отправился к Пикадилли. По пути я взглянул на собор Святого Джеймса. Последний раз, когда я проходил мимо него, он был весь обнесен лесами, а в саду стоял плакат с объявлением о сборе средств на капитальный ремонт, и было это всего лишь две недели назад. Но теперь леса исчезли, а собор выглядел так, как будто его никогда не бомбили. Я пересек дорогу, чтобы осмотреть его внимательнее, и еще больше поразился той чудесной работе, которую проделали реставраторы.

Наконец я понял, что стою у витрины «Хетчардса», изучая ее содержимое. Я знал имена некоторых авторов — Пристли, К. С. Льюис, Бертран Рассел, Т. С. Эллиот и другие, — однако названия книг были абсолютно неизвестными. А затем в самом первом ряду я нашел книгу в розовой обложке: «Юность жизни, роман Колина Трэффорда».[17]

Я стоял, вероятно, с нелепо открытым ртом, уставившись на эту книгу. Вы знаете, когда-то у меня были подобные амбиции. Если бы не война, то я бы, наверное, получил степень в области гуманитарных наук, ведь я вполне успешно пробовал ими заниматься. Но случилось так, что мой однополчанин поднаторел в точных науках и позже помог мне устроиться в «Объединенные электрофизические предприятия». Поэтому мне понадобилась одна или даже две минуты, чтобы отойти от шока, вызванного моим именем на обложке. А когда я все же пришел в себя, то не сдержал любопытства и зашел в магазин.

Там я обнаружил полдюжины экземпляров, лежавших на столе. Я взял первую попавшуюся и открыл ее. Мое имя значилось и на первой странице — а напротив красовался список семи других книг под моим авторством. Я не признал названия издательства, однако на обратной стороне листа была надпись: «Первая публикация: январь 1954 г.».

Я повертел книгу в руках, едва не уронив. На оборотной стороне была фотография автора: вне всякого сомнения, это был я, но с усами… Пол начал медленно уплывать у меня из-под ног.

Затем где-то у меня за плечом послышался знакомый, как мне показалось, голос:

— Вот он — Нарцисс собственной персоной! Рекламируешь потихоньку свой товар, а? Ну и как успехи?

— Мартин! — воскликнул я. Подумать только, как сильно я обрадовался этому человеку — сильнее, чем кому-либо из своих знакомых. — Мартин! Сколько лет, сколько зим. Давненько же мы не виделись!

— Хм… Всего-то три дня, старик, — сказал он, несколько удивленный моей реакцией.

Три дня! Мы с Мартином Фоллсом были друзьями в Кембридже, но после выпуска встречались от силы дважды, а последний раз — года два назад. Но он продолжал:

— Как насчет легкого перекуса, если ты никуда не спешишь? — спросил он.

И это тоже было довольно странным. Я не слышал уже много лет, чтобы кто-либо говорил о «перекусе». Однако я попытался заставить себя почувствовать, что все идет более-менее нормально.

— Хорошо, — согласился я, — но заплатить придется тебе. У меня вытащили кошелек.

Он щелкнул языком.

— Надеюсь, там была одна мелочь. В любом случае, как насчет клуба? Они смогут там обналичить чек.

Я положил книгу, которую держал в руках, обратно в стопку, и мы вышли из магазина.

— Представляешь, как забавно, — сказал Мартин. — Только что видел Томми… Томми Вестхауса. Взмыленный, как скаковая лошадь. Вне себя от ярости из-за своего американского агента. Ты же помнишь эту ужасную вещь у Томми — «Роза в шипах», типа Бен-Гур встречает Клеопатру, и все было бы чудесно, если бы не вмешался маркиз де Сад. Так вот: похоже, что этот агент… — И болтовня полилась рекой, глупенькая меркантильная анекдотичная история, полная имен, которые ничего для меня не значили. И так мы миновали несколько улиц, пока не дошли до Пэл-Мэл. Мой друг сказал:

— Ты мне ничего еще не рассказал о «Юности жизни»! Кое-кто говорит, что спрос превышает предложение. В литературном приложении к «Таймс» о тебе отзывались довольно нелестно. Увы, саму книгу пока нет времени прочитать. Слишком много дел.

Я выбрал самый простой путь — быть насколько можно более уклончивым. Казалось, так проще, чем пытаться что-то понять, поэтому я ответил, что все идет согласно ожиданиям.

Клубом, куда мы наконец дошли, оказался «Дикарь». Я не был его членом, но портье приветствовал меня, назвав по имени, как завсегдатая.

— Давай перекусим по-быстренькому, — предложил Мартин. — А затем заглянем к Джорджу насчет твоего чека.

У меня возникли дурные предчувствия насчет всего этого, но все прошло гладко, и во время обеда я пытался сохранять спокойствие. Как и сейчас, я оказался тогда в трудной ситуации, пусть она и отличалась от нынешней, однако сам принцип остается неизменным: если тебе все кажется странным, люди скорее примут тебя за сумасшедшего, нежели окажут помощь. Поэтому главное сохранять спокойствие.

Но думаю, что у меня это неплохо получалось. Несколько раз я замечал, как Мартин косится на меня с недоумением. Один раз он даже спросил:

— Старина, с тобой все в порядке?

Однако я все же потерпел фиаско, когда он потянулся левой рукой за стеблем петрушки, чтобы положить его на свою сырную тарелку. Я заметил золотое кольцо с печаткой на его мизинце и уже не смог себя контролировать, потому что, знаете ли, у Мартина на левой руке не было ни мизинца, ни среднего пальца. Он потерял их на Рейне в сорок пятом…

— О боже! — воскликнул я. По какой-то причине это поразило меня гораздо больше, чем все увиденное ранее.

Он повернулся ко мне:

— Что, черт возьми, происходит, дружище? Ты бледный как смерть.

— Твоя рука, — сказал я.

Он с любопытством посмотрел на свою руку, потом уставился на меня с еще большим любопытством.

— Выглядит вполне себе нормально, — ответил он, прищурив глаз.

— Но… но ты же потерял два пальца на войне, — воскликнул я.

Он приподнял брови, а затем озабоченно нахмурился. И сказал с чистосердечной заботой:

— О чем ты, дружище? Война закончилась до моего рождения.

У меня закружилась голова, а когда я снова начал отдавать себе отчет в происходящем, то обнаружил себя лежащим в кресле с откинутой спинкой. Рядом со мной сидел Мартин, тихо приговаривая:

— Старина, я серьезно тебе советую. Тащи-ка свои кости прямиком к лекарю. Тебя явно шандарахнуло сильнее, чем ты мог себе представить. Забавная штука этот мозг — невозможно быть чересчур осторожным. Теперь же, боюсь, придется тебя оставить. Дела. А ты не откладывай визит к врачу! Рискуешь, рискуешь. Удачи, дружище.

И он ушел.

А я остался лежать в кресле. Любопытно, но в тот момент я ощущал себя настолько самим собой, насколько не чувствовал с момента, когда ударился о мостовую на Регент-стрит. Казалось, что это последнее потрясение окончательно устранило мое замешательство и все шестеренки в моем мозгу наконец сцепились и принялись за работу… Я был рад, что Мартин ушел, и теперь, в тишине и спокойствии, можно было все обдумать…

Я осмотрелся. Как уже было сказано, я не являлся членом этого клуба, поэтому недостаточно хорошо знал это место, чтобы замечать какие-либо настораживающие мелочи, однако мне все равно показалось, что обстановка несколько иная, отличная от той, что я застал здесь в последний раз. Другими были люстры, ковры…

В зале сидело несколько человек. Двое разговаривали в углу, трое отдыхали, еще парочка читала газеты, и никто не обращал на меня внимания. Я подошел к журнальному столику и вытащил журнал «Нью-Стейтсмен», датированный 22 января 1954 года. Первая полоса была посвящена национализации транспортной системы, как первому шагу передачи производства в руки простых людей в целях полной победы над безработицей. Это всколыхнуло во мне волну ностальгии. Я переворачивал страницы, проглядывая статьи, поражавшие меня отсутствием какого-либо контекста. С немалой радостью я обнаружил заметки критика и обратил внимание, что в числе всех заботивших его частностей были какие-то экспериментальные работы, проводимые в Германии. Казалось, что его опасения разделяли другие видные ученые, потому как у большинства высказавшихся практически не было сомнений в теоретической возможности разделения атома, предложенные методы контроля были совершенно неадекватными. Могла начаться цепная реакция, которая привела бы к катастрофе космических масштабов. Формировался консорциум, состоящий из знаменитостей в области гуманитарных наук, а также видных деятелей точных наук с целью обращения в Лигу Наций, чтобы от имени всего человечества запретить немецкому правительству ставить безрассудные эксперименты…

Так-так-так!..

Я вновь ощутил уверенность в себе, поэтому просто сидел и размышлял, шаг за шагом выстраивая цепочку умозаключений.

Постепенно из тумана начинал брезжить хоть какой-то свет… Нет, я не мог пока ответить на вопросы «как» и «почему», да и до сих пор не пришел ни к каким здравым выводам на сей счет, однако начал понимать, что же все-таки (предположительно) произошло.

Сначала возникла нечеткая, едва уловимая мысль о том, что случайный нейтрон, который, как я знал, при определенных обстоятельствах улавливался атомом урана, при каких-то других обстоятельствах, вполне возможно, мог остаться и без атома…

И конечно, здесь нельзя было не вспомнить об Эйнштейне и его теории относительности, которая, как вы знаете, отрицает возможность абсолютного определения движения, что, в свою очередь, формирует идею четырехмерного пространственно-временного континуума. Итак, если невозможно измерить какие-либо движения элементов в этом континууме, любые последовательности движений являются всего лишь иллюзиями, и последствия этого не поддаются строгому научному определению. Тем не менее там, где все исходные факторы являются приблизительно одинаковыми и состоят примерно из одинаковых атомов, находящихся в примерно одинаковых соотношениях в континууме, то и последствия тоже могут быть одинаковыми. Конечно, последствия эти никогда не будут идентичными, иначе любое движение поддавалось бы точному измерению. Однако последствия могут быть очень схожими, поэтому и рассматриваются в рамках специальной теории Эйнштейна, то есть их можно измерять с помощью некой системы близких друг другу факторов. Иными словами, при возникновении где-то в континууме некой бесконечно удаленной точки, которую мы можем назвать определенным моментом 1954 года, эта точка может существовать лишь применительно к каждому отдельно взятому наблюдателю, и вместе с тем, похоже, ее существование приблизительно одинаково для неких близких по своим свойствам группам наблюдателей. Однако, так как никакие два наблюдателя не могут быть совершенно идентичными, иначе говоря, одним и тем же наблюдателем, каждый из наблюдателей должен воспринимать прошлое, настоящее и будущее иначе, чем другой; следовательно, то, что воспринимает каждый из наблюдателей, обусловлено факторами его взаимоотношений с континуумом и, таким образом, существует только в его восприятии. Поэтому я начал понимать, что произошедшая ситуация могла быть следующей: каким-то образом я встал на место другого наблюдателя, чей ракурс в некоторой степени был схож с моим, однако же имеющим такие отличия, чтобы вокруг него формировались другие отношения и иная реальность, совершенно неведомая для меня. Этот наблюдатель жил в мире, который был реальным только для него, как и я жил в мире, который был реальным лишь для меня одного, — до того исключительного происшествия, которое позволило мне очутиться там, где я смог смотреть на мир с его ракурса, естественно, с соответствующим прошлым и будущим.

Прошу заметить, что это все довольно просто, если немного пораскинуть мозгами, однако тогда я не смог в полной мере осознать случившегося, но довольно быстро дошел до того, что нужно относиться ко всему с точки зрения наблюдателя за здешней действительностью, что позволит мне сохранять рассудок, несмотря на все происходившее вокруг. Проблема была в том, что я находился не в том месте, получал сведения, которые мне не предназначались, как телефон, который каким-то образом оказался подключенным не к той линии.

Конечно же, на самом деле это не хорошо, скорее, плохо, но все равно гораздо лучше, чем неработающий телефон. И когда я это понял, то несколько воспрянул духом.

Я сидел там довольно долгое время, пытаясь прояснить свои мысли и решить, что же делать дальше, — до тех пор пока моя пачка сигарет «Моряк» вконец не опустела. Затем я пошел к телефону.

Сначала позвонил в «Объединенные электрофизические предприятия». Безрезультатно. Тогда я посмотрел их телефон в книге: номер был совсем другой на совершенно другой подстанции. Я позвонил по этому номеру.

— Добавочный один-три-три, пожалуйста, — сказал я девушке по ту сторону трубки, затем решил, что лучше назвать свой департамент.

— А! Вам нужен добавочный пять-девять, — сказала она.

Кто-то взял трубку. Я сказал:

— Мне нужно поговорить с мистером Колином Трэффордом.

— Извините. Такой сотрудник в нашем департаменте не работает, — ответил мне голос.

Меня перевели обратно в приемную. Последовала длительная пауза.

— К сожалению, — сказала девушка, — я не могу найти это имя в списках наших работников.

Я повесил трубку. Очевидно, что я не работал в «Объединенных электрофизических предприятиях». Я подумал пару секунд, затем набрал свой номер в Хэмпстеде. Трубку подняли в ту же секунду. «Трансцендентальные ремни и корсеты», — радостно объявил голос. Я отключился.

В голову пришла мысль поискать себя в телефонном справочнике. Конечно же я был там: «Трэффорд Колин В., Хогарт-корт, 54, Дачесс-Гарденс, СВ7. СЛОэйн 67021». Я позвонил туда. Телефон на другом конце зазвонил… и звонил еще долго.

Это несколько смутило меня, и я совершенно не представлял себе, что делать дальше. Очень странно было чувствовать себя лишенным каких-либо ориентиров, как будто я внезапно очутился в иностранном городе, не имея даже номера в гостинице, где можно было бы укрыться. Еще хуже было то, что город казался незнакомым лишь в незначительных деталях, да и то лично для меня.

Подумав еще немного, я решил, что лучшая защитная маскировка — поступать так, как поступает здешний Колин Трэффорд. Пусть он и не работает в «Объединенных электрофизических предприятиях», но у него хотя бы есть дом, куда можно пойти…

Хороший многоквартирный дом, пружинящие ковры, цветочные композиции с подсветкой в коридоре — таким оказался Хогарт-Корт. Однако я не увидел портье, поэтому направился прямиком к лифту. Дом не выглядел достаточно большим для пятидесяти четырех квартир, поэтому я рискнул нажать цифру пять, надеясь очутиться на пятом этаже. И действительно, вышел прямо к квартире 54. Я вытащил связку ключей, вставил в отверстие замка наиболее, по моему мнению, подходящий, и дверь открылась.

Я оказался в небольшой прихожей. Ничего примечательного: белая краска, легкий узор на обоях, плотный темно-красный ковер, журнальный столик с телефоном и несколькими цветами в вазе, над ним большое зеркало в подарочной оправе, жесткий стул, коридор, множество дверей. Я остановился.

— Привет, — сказал я наудачу и уже громче добавил: — Привет! Есть кто дома?

В ответ тишина. Я закрыл за собой дверь. Что теперь? Стоп-стоп, возьми себя в руки! Я ведь был здесь Колином Трэффордом! Я снял верхнюю одежду. Вешать ее было некуда. Повторно оглядевшись, я нашел встроенный шкаф для верхней одежды, где уже висело несколько пальто. Мужское и женское… И еще женские галоши… Я поставил свои рядом.

Я решил тщательно осмотреть квартиру — возможно, мелочи подскажут мне что-то…

Описывать увиденное мною в деталях, думаю, ни к чему, но квартира была очень хорошей. Больше, чем она показалась мне на первый взгляд. Приятно и со вкусом обставлена, без экстравагантности, но и без особой скромности. К тому же здесь, несомненно, чувствовался дизайнерский стиль, не мой, хотя, в конце концов, что такое стиль в интерьере? Чувство, ограниченное определенным периодом времени, или рафинированный выбор под влиянием быстротекущей моды. Думаю, что здесь имел место как раз второй случай, однако такая мода казалась для меня странной и потому непривлекательной.

Кухня по-настоящему интриговала. Холодильник, отсутствие стиральной машины и сушилок для посуды, единственная раковина, ламинированные поверхности, довольно старомодная электрическая плита, пакет мыльного порошка, никаких синтетических моющих средств, любопытная панель освещения на потолке площадью около трех квадратных футов, и не было миксера…

Гостиная была просторная, кресла удобные. Все прочное и добротное. Большая радиола, изящно украшена, без FM-диапазона на шкале частот. И снова освещение выполнено в виде потолочных панелей и больших квадратных штуковин, похожих на стеклянные контейнеры для пирогов на подставках. Нигде не было телевизора.

Я осмотрел все, что только было можно. В спальне чувствовалась женская рука, но обстановка не была слишком вычурной. Две односпальные кровати. Ванная комната выложена белой плиткой. Гостевая спальня, маленькая двуспальная кровать. И так далее. Однако в конце коридора находилась комната, которая заинтересовала меня больше всего. Нечто вроде кабинета. Стена закрыта книжными полками: одни казались очень старыми, другие нет. Мягкое кресло, простой стул. Перед окном стоял широкий стол с обтянутой кожей столешницей, в окно заглядывали оголенные ветви деревьев, крыши вдали, открытое небо. На столе стояла печатная машинка в чехле, лампа с регулировкой, были здесь также несколько папок с кое-как уложенными листами бумаги, коробка сигар, металлическая пепельница, пустая и чистая, а также фотография в отделанной кожей рамке.

Я внимательно изучил фотографию. Очаровательная девушка. Ей, должно быть, двадцать четыре — двадцать пять? Лицо интеллектуалки. Счастливая на вид, она наверняка была интересным в общении человеком, однако абсолютно мне незнакомым…

Слева от стола стоял комод, а на нем небольшой застекленный шкафчик, в котором было выставлено всего восемь книг. Книги в ярких суперобложках смотрелись задорно и молодцевато. Крайнюю справа книгу я уже видел сегодня утром в «Хетчардсе» — «Юность жизни». Все остальные издания тоже были под авторством Колина Трэффорда. Я сел на вращающийся стул за столом и несколько минут смотрел на эти книги. Затем, преисполненный нездорового любопытства, я взял «Юность жизни» и открыл ее.

Прошло примерно полчаса, а может, и больше, когда я услышал звук, с которым поворачивается ключ в двери. Я отложил книгу, лихорадочно соображая, что мне делать. Наконец я решил, что лучшей стратегией будет раскрыть свое присутствие, нежели ждать, когда меня найдут. Поэтому я открыл дверь. В конце коридора я увидел женскую фигуру в сером замшевом пальто ниже колен, надетом поверх твидовой юбки. Женщина ставила пакеты на стол в прихожей. Услышав, как открывается дверь, она повернула голову. Несомненно, это была та девушка с фотографии, однако лицо ее вовсе не выглядело счастливым. Когда я начал к ней приближаться, она смотрела на меня с нескрываемым удивлением. В выражении ее лица читались и другие чувства, но ни одно не ассоциировалось у меня с приветливостью любящей жены, встречающей мужа.

— А, — сказала она, — ты здесь. Что случилось?

— Случилось? — повторил я, надеясь, что она мне что-нибудь подскажет.

— Ну, как я поняла, у тебя сегодня днем была запланирована одна из тех чрезвычайно важных встреч с Дики в Би-би-си, — сказала она, как мне показалось, довольно резко.

— Ох! Встреча, все верно. Да, он попросил ее перенести, — ответил я неловко.

Она окинула меня внимательным взглядом. Еще и с некоторым недоверием, как мне показалось. Я стоял и глядел на нее, не зная, что делать, и клял себя за то, что не разработал какой-нибудь план — что говорить и как себя вести, когда неизбежно столкнусь с ней лицом к лицу, вместо того чтобы впустую тратить время на «Юность жизни». Я даже не догадался выяснить ее имя. Очевидно, что я с самого начала принялся говорить какую-то чушь. Кроме того, в девушке явственно чувствовалось что-то такое, что совершенно вывело меня из состояния равновесия. Впечатление было столь сильным! Я не испытывал ничего подобного уже много лет, а может, и вообще никогда… Каким-то образом, когда вы доживаете до тридцати трех лет, то уже не ожидаете, что с вами может случиться такое, а если и случится, то совсем не так. Не с таким сильным биением сердца, не с таким озарением — словно мир вдруг стал внезапно светлым и живым, а вы только-только начинаете жить.

Итак, мы стояли и смотрели друг на друга: она с трудно скрываемым недовольством, я — смущенный своим душевным подъемом и замешательством, не способный вымолвить ни слова.

Она отвела взгляд и начала расстегивать пальто. Казалось, что она тоже пребывала в замешательстве.

— Если… — начала она говорить, но ее прервал телефонный звонок.

Облегченно вздохнув от этого не давшего ей договорить звонка, девушка взяла трубку. В тиши прихожей я услышал, как женский голос просит позвать Колина.

— Да, — сказала она, — он здесь. — И передала мне трубку, посмотрев на меня весьма удивленно.

— Алло, — сказал я. — Колин у аппарата.

— Ах, конечно же, — ответил голос. — И что он там делает, можно поинтересоваться?

— Э-э… Я не совсем… — начал было я.

Женский голос резко прервал меня:

— Послушай, Колин. Я торчу здесь уже битый час. Думала, что если ты не можешь прийти, то отыщешь хоть толику порядочности, чтобы позвонить и объясниться. А теперь я узнаю, что ты просто сидишь дома. И это совершенно ненормально для наших отношений, Колин.

— Я… э-э… Кто это? Кто это говорит? — единственное, что я мог придумать, чтобы оттянуть время и понять, что делать дальше. Я чувствовал, что молодая девушка рядом со мной замерла на месте, так и не сняв пальто.

— О боже! — сказал раздраженный голос. — Что за глупые игры? А ты как думаешь, кто это?

— Я ничего не думаю, поэтому и спросил, — ответил я.

— Перестань паясничать, Колин. Если это потому, что Оттили все еще там, а я абсолютно в этом уверена, то ты ведешь себя как тупица. Она сняла трубку, поэтому знает, что это я.

— Стало быть, спрошу у нее, кто вы такая, — предложил я.

— О-о-о! Ты, должно быть, в стельку пьян. Ну, так иди и проспись! — Она с грохотом бросила трубку.

Я тоже положил трубку. Девушка смотрела на меня с выражением искреннего замешательства и непонимания на лице. В тихой прихожей она, должно быть, слышала каждое слово, произносимое женщиной в трубке, так же хорошо, как и я. Она отвернулась, сняла пальто и убрала его на вешалку в шкаф. Сделав все очень аккуратно, она наконец повернулась ко мне.

— Я ничего не понимаю, — сказала она. — Ты ведь ничуточки не пьян? Что все это значило? С дорогой Дики все закончено?

— Дики? — спросил я.

Морщина между ее бровей стала еще глубже.

— Ну же, Колин. Если ты думаешь, что к этому времени я не смогу узнать голос Дики по телефону, то…

— Ах это, — сказал я. Какой ляп с моей стороны, довольно любопытный и непростительный. На самом деле, трудно представить себе более нелепую ошибку, чем когда мужчина вдруг начинает путать пол своих друзей. Если я не хотел, чтобы меня приняли за сумасшедшего, нужно было срочно предпринимать решительные шаги, чтобы спасти положение.

— Послушай, давай пойдем в гостиную. Мне нужно тебе кое-что рассказать, — предложил я.

Она смотрела на меня с непонятным выражением на лице.

— Думаю, Колин, что я не хочу ничего слушать.

— Пожалуйста, — сказал я, — это очень важно. Очень…

Она чуть поколебалась, затем нехотя согласилась.

— Хорошо, если это действительно нужно…

Мы ушли в гостиную. Она включила обогреватель и села в кресло.

— Итак? — спросила она.

Я сел напротив, думая, с чего бы начать. Что ж, пусть я и добился кое-какой ясности в произошедшем со мной, но объяснить это другому было очень трудно. Какими словами сказать, что, несмотря на то, что физически я выгляжу как Колин Трэффорд и на самом деле являюсь Колином Трэффордом, фактически я совсем другой Колин Трэффорд — не тот, кто пишет книги, кто женился на ней, а некий альтернативный Трэффорд, случайно очутившийся здесь, Колин из другого мира? Мне казалось, что нужно было найти такой подход, который не даст ей повода немедленно вызвать психиатра, а такой подход найти было ой как непросто.

— Итак? — повторила она.

— Это очень трудно объяснить, — сказал я, пытаясь тянуть время, но довольно искренне.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — ответила она без какого-либо воодушевления, а затем добавила: — Может, будет проще, если ты перестанешь так на меня смотреть? Очень тебя прошу.

— Со мной произошло нечто странное, — сказал я.

— Да что ж такое, неужели опять? — воскликнула она. — Чего ты ждешь от меня, сочувствия?

Это ошеломило меня и сбило с толку.

— Ты хочешь сказать, что с ним это уже происходило? — спросил я.

Она жестко посмотрела на меня.

— С ним? С кем это «с ним»? Я думала, что речь идет о тебе. Все, что я хочу сказать, что в прошлый раз это была Дики, а в позапрошлый — Френсис, а до этого Люси… А теперь ты таким странным способом отшиваешь Дики… Я что, должна быть удивлена?

Я с пугающей скоростью узнавал новые факты о своем alter ego, но, похоже, мы сворачивали с прямого пути в какие-то дебри. Поэтому я попытался вернуться к изначальной теме:

— Нет, ты не понимаешь. Это нечто совершенно другое.

— Конечно, ничего не понимаю. Жены ведь никогда ничего не понимают, не так ли? И это всегда совершенно другое. Поэтому, если в этом и состоит то «очень важное», что ты хотел рассказать… — Она начала вставать.

— О нет, пожалуйста!.. — воскликнул я в волнении.

Она сдержалась и вновь пристально посмотрела на меня. Недовольство, как туча, вновь набежало на ее нежные черты.

— Нет, — сказала она, — нет, не думаю, что я что-то понимаю. По крайней мере, надеюсь, что не понимаю… — И она продолжила внимательно изучать меня, но теперь, как мне показалось, в ней зародилось какое-то сомнение.

Когда ты просишь о понимании, очень трудно избежать личного обращения. И все становится еще сложнее, если ты не знаешь, как обратиться к собеседнику. Того хуже, если твой собеседник — женщина. Сказать «моя дорогая», «моя любимая», нечто более интимное? Назвать ли ее ласково по имени или нежно упомянуть какого-нибудь милого зверька? И учитывая, что изначально непонимание между нами было абсолютно нелепым, эта проблема давала все шансы, что наш разговор превратится в сплошные тернии.

— Оттилия, дорогая моя, — рискнул начать я, и очевидно, это не была обычная форма обращения, так как ее глаза тут же расширились от удивления, но я продолжал: — Это совершенно не то, о чем ты думаешь, совершенно не то. Это… Как бы лучше сказать… Я не тот, кем был раньше…

Она быстро взяла себя в руки.

— Как это ни странно, я уже довольно давно это поняла, — сказала она. — И могу напомнить, что ты уже говорил нечто подобное до этого, и не раз. Хорошо, не утруждай себя, давай я продолжу: ты не тот человек, за кого я вышла замуж, поэтому ты желал бы развода… или же ты просто испугался, что муж Дики в этот раз застукает вас? О боже, как мне все это надоело!

— Нет-нет, — отчаянно возразил я, — все совсем не так! Пожалуйста, выслушай меня внимательно. Мне очень трудно все объяснить… — Я прервался, с мольбой посмотрев на нее. И это совершенно не помогло. Наша беседа нисколько не напоминала рациональный, взвешенный разговор. Она откинулась на спинку кресла, нахмурившись, но теперь это было скорее чувство неловкости, чем раздражения.

— Что-то действительно с тобой произошло… — сказала она.

— Именно это я и пытаюсь тебе объяснить, — сказал я ей, но не уверен, что она услышала. Чем пристальнее она всматривалась в мое лицо, тем шире становились ее глаза. Внезапно она отвела взгляд.

— Нет, — сказала она. — О нет! — Она выглядела так, будто сейчас заплачет. В жесте отчаяния сплелись руки, лежавшие на коленях. Затем прерывистым полушепотом повторила: — О нет! О боже, пожалуйста, только не это!.. Только не снова… Разве не достаточно я намучилась? Я не могу, не могу!

Затем она вскочила и, прежде чем я смог сделать хоть что-то, выбежала из комнаты.

Колин Трэффорд прервал рассказ, чтобы зажечь очередную сигарету, и некоторое время сидел молча, прежде чем продолжить. В конце концов он снова собрался с мыслями.

— Итак, — продолжил он, — очевидно, вы поняли, что миссис Трэффорд в девичестве звали Оттилия Хэршом. Она родилась в 1928 году, а вышла замуж за Колина Трэффорда в 1949-м. Ее отец погиб в авиакатастрофе в 1938 году, не помню, упоминала ли она вообще его имя. Это, конечно, несчастье, но сколько всего несчастного в нашем мире: если бы я мог предположить, что меня снова выкинет обратно в мой собственный мир, то уделил бы внимание любым мелочам и деталям. Но я этого не сделал… Нечто странное произошло в моей жизни, но я и предположить не мог, что потом произойдет что-то настолько же странное, но с обратным эффектом…

Из любопытства я сделал все возможное, чтобы узнать, когда именно произошло разделение. Мне казалось, что должна была быть точка, когда, возможно по воле случая, произошло или не произошло какое-то кардинально важное событие. А уже осознание этого события позволило бы понять сам момент, найти тот атом времени, который был разделен неким случайным нейтроном, позволившим двум атомам времени разойтись и развиться в два разных, альтернативных будущих. После того как это произошло, из постепенно накапливавшихся обстоятельств складывались условия, придавшие одной проекции качественные отличия от другой проекции.

Наверное, так всегда и происходит. Возможно, случайность всегда приводит к появлению двух разных результатов, поэтому в измерении, которое мы даже представить себе не можем, существует бесконечное число проекций. Некоторые столь похожи на нашу, что можно сказать, они разделились лишь недавно и в них различаются только незначительные детали, а другие проекции вообще могут быть полной противоположностью нашей реальности. И вероятно, существуют проекции, в которых какой-то несчастный случай привел к поражению Александра Македонского от персов, Сципион проиграл Ганнибалу, Цезарь никогда не переходил Рубикон. Бесконечные, бесконечные проекции случайного разделения и повторного разделения по воле случая. Как знать! Но теперь, когда мы знаем, что вселенная полна случайностей, то почему бы и нет?

Но я так и не приблизился к фиксации самого момента. Думаю, что это случилось в конце 1926 или начале 1927 года. Дальше этой даты невозможно ничего оценивать, не обладая необъятными объемами данных из обеих проекций, которые можно было бы сравнивать между собой. Нечто такое, что произошло или, наоборот, не произошло в то время, привело к появлению результатов, которые, помимо всего прочего, предотвратили приход Гитлера к власти, а значит, и Вторую мировую войну, что, в свою очередь, привело к более позднему открытию деления атомного ядра в той проекции нашей дихотомии, если это подходящее для данной ситуации слово.

Так или иначе, я считаю его подходящим, ведь, как я уже говорил, эта проблематика ограничивалась для меня лишь сиюминутным любопытством. То, что меня сейчас тревожит, — гораздо важнее. И самое главное — это Оттили…

Как вы знаете, я был женат… И любил свою жену. Это был, как люди говорят, успешный брак, и у меня не было на сей счет никаких сомнений, пока со мной не произошло вот это. Я не хочу показаться ветреным гулякой по отношению к Делле, да и не думаю, что она была несчастна… Я безгранично благодарен, что этой истории не случилось, когда она была жива; она никогда не знала, ведь и я тогда не знал, что женился не на той женщине. И надеюсь, что она никогда так не думала.

А Оттили вышла замуж не за того мужчину — мы поняли это позже. Наверное, можно сказать по-другому: она вышла замуж не за того мужчину, каким он ей представлялся. Она влюбилась в него, и, без всяких сомнений, он любил ее, но всего этого хватило ненадолго. Примерно через год она уже разрывалась между тем, что любила в нем, и тем, что ненавидела.

Ее Колин Трэффорд выглядел точь-в-точь как я — вплоть до левого большого пальца, который попал в электровентилятор и был короче правого. Так что можно сказать, что где-то в 1926–1927 годах мы с ним были идентичны. Как я понял, у нас с ним были также по большей части одинаковые манеры, похожие голоса, однако различия крылись в интонации, словарном запасе — как я узнал, прослушивая магнитные ленты. Отличались мы и в некоторых деталях: усы, укладка волос, шрам на левой стороне лба, который был исключительно его приобретением. Однако в каком-то смысле я был им, а он был мной. У нас были одинаковые родители, одни и те же гены, одинаковое детство и, если я прав насчет времени дихотомии, абсолютно идентичные воспоминания о первых пяти годах жизни.

Позже обстоятельства в различных проекциях развели нас в разные стороны. Среда или жизненный опыт выработали в нем такие качества, которые, как я подумал, оставались во мне скрытыми, латентными, и, насколько я понял, то же самое можно было сказать о нем.

Думаю, что это разумное предположение, не так ли? В конце концов, человек вступает в жизнь, полную особенных различий и тенденций, хотя и чреватую неким общим предначертанием. Но то, чем становится человек в итоге, состоит преимущественно из его контактов и влияния. Где берут свое начало факторы, сделавшие другого Колина Трэффорда тем, кем он стал, — я не знаю, но ясно, что наблюдать результат было несколько болезненно для меня, как будто я постоянно смотрел на себя в зеркала, самым неожиданным образом искажающие изображение.

В Оттили чувствовались осторожность, напряжение и ожидания, позволившие мне прояснить ряд моментов о характере этого Колина. Более того, в течение следующих нескольких дней я очень внимательно прочел его романы. Самый ранний был вполне неплохим, но в более поздних вещах, где слог приобрел максимальную завершенность, мне все меньше и меньше нравились его вкусы. Без сомнения, брутальность и даже жестокость способствовали продажам, но было в этом что-то еще, не только стремление заработать деньги. С каждой последующей книгой я с все большей ненавистью смотрел на свое имя на обложке.

Кроме того, я нашел страницы не завершенного пока романа. Я подумал, что, следуя его заметкам, мог бы написать более-менее похожую подделку, но конечно же не стану этим заниматься. Если бы я продолжил его карьеру, то стал писать бы свои книги, не его. Но в любом случае мне не нужно было переживать о том, как именно зарабатывать на жизнь: благодаря войне и прочим тревожным событиям физика в моей проекции далеко опережала их физику. Даже если у них здесь уже изобрели радар, он все еще оставался чьей-то военной тайной. У меня было достаточно знаний, чтобы сойти за гения и заработать на этом целое состояние, если бы меня это действительно заботило.

Он улыбнулся и покачал головой. Затем продолжил:

— Видите ли, когда я отошел от потрясения новой реальности и начал понимать, что же все-таки произошло, то не нашел причин для беспокойства. А когда я встретил Оттилию, не стало повода для сомнений. Хоть мне и было трудно приспособиться, но очень помогли мои воспоминания о довоенном мире. Правда, освежить в памяти отдельные детали было очень сложно: друзья, которых ты не знаешь, друзья, с которыми вы расстались, — и у каждого своя жизнь, некоторые женились или вышли замуж за известных мне личностей (хотя не обязательно тех же, что и в этой проекции), а у некоторых спутниками жизни оказались совершенно неожиданные люди. К тому же случались довольно нелепые встречи, как, например, когда мы столкнулись лицом к лицу с дородным, радостным мужчиной в баре рядом с Гайд-парк-отелем. Он не знал меня, но я знал его; последний раз, когда я его видел, он лежал у дороги и череп его был насквозь пробит снайперской пулей. Я встретил Деллу, свою жену, которая выходила из ресторана со счастливой улыбкой на устах, держа под руку высокого типа, похожего на чиновника; мне стало довольно неловко, когда она взглянула на меня, как на совершеннейшего незнакомца, так что мне показалось, что и я, и она просто призраки, однако я был рад, что она не умерла в 1951 году в той проекции. Самым странным оказались частые встречи с людьми, которых я должен был бы знать, а знакомства другого Колина были, очевидно, обширными и любопытными. Мне все больше начинала нравиться идея не слишком перегружать себя работой и посвятить время «вживанию» в новую реальность.

Единственное, что абсолютно не приходило мне в голову, — это возможность повторного возникновения ситуации, которую я принял за уникальный сдвиг проекции, но на сей раз в обратную сторону.

И я рад, что это не произошло сразу же и не лишило меня трех самых чудесных недель моей жизни. Думаю, что это время и было тем, что лучше всего описывала гравировка на тыльной стороне часов: «К. навеки от О.».

Я попытался со всей возможной деликатностью объяснить ей то, что, по моему мнению, произошло, но она совершенно ничего не поняла, поэтому я сдался. Думаю, что она уверила себя в том, что примерно через год после нашей свадьбы я начал страдать от переутомления, а теперь мне стало гораздо лучше, и я снова сделался тем человеком, каким она считала меня раньше… Что-то в этом роде. Однако эти теории ее практически не интересовали, ведь значение имели лишь последствия… и то, какими идеальными были наши отношения. В конце концов, что еще мне было нужно? Насколько я чувствовал, ничего. Я был влюблен. Какая разница, каким образом я нашел единственную, ранее не известную мне девушку, которую искал всю свою жизнь. Я был счастлив и никогда не думал, что могу испытать такие чувства… Ах, все эти слова настолько избиты, но выражение «на вершине блаженства» кажется вполне естественным. Я был полностью уверен в себе, как человек, пребывающий в легком подпитии. Для меня не было ничего невозможного. Рука об руку со своей любовью я готов был покорять тот или какой-нибудь другой мир. И мне кажется, что она чувствовала то же самое. Уверен, что чувствовала. Она стерла в моей памяти ржавчину всех предыдущих тяжелых лет. Ее уверенность росла с каждым днем… Если бы я только знал, а, впрочем, как я мог знать? Что я вообще мог сделать?..

Он снова прервал свой рассказ, уставившись на огонь, и молчал так долго, что доктор заерзал на своем кресле, чтобы привлечь его внимание, а затем сказал:

— Что же произошло?

Взгляд Колина Трэффорда все еще был устремлен в неведомые дали.

— Что произошло? — повторил он. — Если бы я только знал все обстоятельства, я мог бы… но я не знаю… И здесь невозможно ничего знать наверняка. Это все тоже случайность… Одной ночью я заснул рядом с Оттили, а утром проснулся на больничной койке, снова здесь. Вот и вся история. Больше ничего. Просто случайность.

После долгого молчания доктор Хэршом не спеша набил свою трубку, медленно, старательно прикурил ее, убедился, что табак горит ровно, а тяга достаточна, удобно откинулся на стуле и сказал с нарочитой прозаичностью:

— Очень жаль, что вы на самом деле так не думаете. Если бы думали, то никогда бы не приступали к этим поискам; если бы поверили в случайность, то давно бы уже прекратили свои тщетные попытки. Нет, вы верите, что здесь есть модель поведения или, скорее, было две модели поведения, изначально очень похожие друг на друга, но постепенно, возможно исключительно в логическом плане, они стали расходиться, и именно вы, ваша душа, ваш внутренний мир, как его ни назови, послужили аберрантным, случайным фактором.

Однако не будем углубляться в дебри философии или метафизики, пытаясь дать определение тому, что вы назвали дихотомией, — к этому мы еще вернемся. Скажем так, я принимаю достоверность полученного вами опыта, но только для вас, а для себя оставляю право судить о его природе. Принимаю его с учетом нескольких факторов: не в самую последнюю очередь, как я уже сказал раньше, это астрономически мизерные шансы столь случайного совпадения имен Оттилия и Хэршом. Конечно, вы могли увидеть это имя где-либо и оно отложилось у вас в подсознании, однако и это предположение кажется мне настолько невероятным, что не требует пристального рассмотрения.

Очень хорошо, нам есть с чего начать. Итак, мне кажется, что вы сделали ряд крайне недопустимых предположений. Например: вы предположили, что, так как Оттилия Хэршом существует в той, как вы ее называете, проекции, она должна существовать и в этой проекции. Во всем, что вы рассказали мне, я не могу найти этому допущению никаких обоснованных подтверждений. Не скрою, существование женщины с именем Оттилия в моей ветви семьи возможно, однако шансы на то, что ее не было и нет, гораздо выше. Разве вы сами не упоминали, что встречали друзей, которые при иных обстоятельствах были женаты на совершенно других женщинах? Поэтому разве нельзя признать достаточно высокой вероятность того, что обстоятельства, приведшие к появлению Оттилии Хэршом в том мире, никогда здесь не возникали, а следовательно, ее здесь никогда не существовало? И это, несомненно, так.

Поверьте, во мне сейчас говорит не черствость. Я понимаю ваши чувства, но разве вы не находитесь сейчас в том состоянии, которое всем нам хорошо известно: поиски идеальной девушки, которой, наверное, и нет на свете? Следует смотреть фактам в лицо: если она существует или же существовала, то я бы слышал о ней, в канцелярии Сомерсета имелась бы соответствующая запись, ваши интенсивные поиски рано или поздно привели бы хоть к каким-то положительным результатам. Мальчик мой, призываю вас для вашего же собственного блага принять эту простую истину. Учитывая все эти обстоятельства, обоснованность вашего предприятия рассыпается на глазах.

— Я руководствуюсь только своим несомненным убеждением, — вставил Колин. — Знаю, что это неразумно, но вы не можете разрушить мою уверенность в правильности избранного пути.

— Попытайтесь избавиться от него! Разве вы сами не видите все эти бессмысленные нагромождения предположений? Если она существует, то уже могла выйти замуж.

— Но не за того человека, — быстро сказал Колин.

— И даже это не факт. Ваш двойник, по вашим словам, отличался от вас. Хорошо, значит, ее двойник, если бы он существовал, рос бы в другой среде и при других обстоятельствах, поэтому весьма вероятно то, что их сходство было бы чисто поверхностным. Вы не можете отрицать, что ваши умозаключения чрезвычайно уязвимы, с какой стороны к ним ни притронься. — Он некоторое время смотрел на Колина, потом покачал головой. — Подсознательно вы не можете избавить себя от убеждения, что непохожие причины могут привести к одинаковым следствиям. Забудьте об этом.

Колин улыбнулся.

— Как все по-ньютоновски, доктор. Нет, случайный фактор остается случайностью. Поэтому шансы все равно есть.

— Молодой человек, вы неисправимы, — сказал доктор. — Если бы имелся хоть какой-то смысл желать вам успехов в невозможном, я бы сказал, что ваше упорство заслуживает награды. Однако с учетом всех обстоятельств я рекомендую вам направить его на более достижимые цели.

Его трубка погасла, и он снова зажег ее.

— Это был профессиональный совет, — продолжил он. — Но сейчас, если вы никуда не спешите, я хотел бы, чтобы вы продолжили свой рассказ. Нет смысла гадать об истинной природе вашего опыта, однако те домыслы, которые появляются у вас на основе всяких «если бы да кабы», воистину удивительны. Удовлетворите же мое вполне естественное в данном случае любопытство о жизни и достижениях двойников известных личностей в той проекции. К примеру, наш нынешний премьер-министр… Они оба получили должность? А сэр Уинстон… Или он там не сэр Уинстон? Как он смог раскрыть все свои таланты, если там не было Второй мировой войны? И что насчет старой доброй Лейбористской партии? Сплошные вопросы…[18]

После позднего завтрака на следующее утро доктор Хэршом помог Колину надеть пальто в холле и на прощание сказал ему следующее:

— Я провел остаток ночи, размышляя над вашим случаем. Каким бы ни представлялось объяснение всему произошедшему, вам необходимо все записать, каждую деталь, какую только сможете вспомнить. Если угодно, сделайте это только для себя самого, но сделайте обязательно. Возможно, ваш опыт не уникален и рано или поздно он даст ценное подтверждение опыту другого человека или станет свидетельством в пользу какой-нибудь теории. Поэтому ведите записи, но не более… Постарайтесь забыть о тех предположениях, которые вы так поспешно сделали. Они необоснованны, с какой стороны ни подойди. Ее не существует. Те Оттилии Хэршом, которые жили в этом мире, давным-давно умерли. Желаю вам, чтобы этот мираж рано или поздно рассеялся перед вашими глазами. Однако позвольте и поблагодарить вас за пример незыблемой уверенности в своей правоте. Даже моей неуемной любознательности есть предел. Если вдруг вам когда-либо понадобится моя помощь…

Он проводил взглядом машину, отъезжавшую от дома. Прежде чем повернуть за поворот, Колин прощально помахал рукой. Доктор Хэршом покачал головой. Он знал, что не стоило сотрясать воздух, однако считал своим профессиональным долгом попытаться убедить этого молодого человека в тщете его намерений. Затем он повернулся и, нахмурившись, пошел домой. Была ли эта одержимость фантазией или чем-то бóльшим — это не имело никакого значения по сравнению с тем, что рано или поздно этот молодой человек доведет себя до нервного срыва.

В течение следующих нескольких недель доктор Хэршом узнал только то, что Колин Трэффорд не последовал его совету, — и Питер Хэршом в Корнуэлле, и Гарольд в Дареме получили запросы о мисс Оттилии Хэршом, которой, как знали все его родственники, на свете не существовало.

После этого несколько месяцев не было никаких вестей. Затем пришла открытка из Канады с изображением Парламента в Оттаве. Надпись на обратной стороне гласила: «Нашел ее. Поздравьте меня! К. Т.».

Доктор Хэршом некоторое время смотрел на открытку, потом слегка улыбнулся. Все закончилось хорошо. Он считал Колина Трэффорда приятным молодым человеком, которому не стоило калечить свою жизнь столь бессмысленными поисками. Конечно, в это трудно было поверить, но если какая-то сочувствующая девушка смогла убедить его, что она является, скажем так, реинкарнацией его возлюбленной, то тем лучше для нее, и удачи им обоим… Теперь одержимость попросту исчезнет, пусть и не в один день. Он хотел было ответить искренним поздравлением, но на открытке не было обратного адреса.

Через несколько недель пришла еще одна открытка с изображением площади Святого Марка в Венеции. Сообщение было столь же лаконичным, но на этот раз отправитель указал адрес гостиницы. Доктор прочитал: «Медовый месяц. Можно ли нам приехать и встретиться с вами?»

Доктор Хэршом засомневался. Его профессиональное чутье говорило, что следует избегать любых обстоятельств, могущих привести к возвращению молодого человека в то жалкое состояние, в котором он пребывал при их предыдущей встрече. С другой стороны, отказ казался бы странным, даже неучтивым. В конце концов он написал ответ на обратной стороне открытки, изображающей кафедральный собор Херефорда: «Да. Когда вас ожидать?»

Колин Трэффорд появился только во второй половине августа — загорелый и в гораздо лучшей форме, нежели чем во время своего предыдущего визита. Доктор Хэршом был рад его видеть, но очень удивился, что в машине тот был один.

— Но насколько я понял, целью вашего визита было мое знакомство с вашей супругой, — сказал он.

— Было… и есть, — уверил его Колин. — Она в гостинице. Я… Мне бы хотелось сначала поговорить с вами наедине.

Во взгляде доктора сомнение соперничало с пониманием.

— Очень хорошо. Пройдемте-ка внутрь. Если вы не хотели, чтобы я упоминал в беседе с вами и вашей женой какие-то обстоятельства, то ведь могли предупредить письмом заранее!

— Нет-нет, дело не в этом. Она все знает. Не уверен в ее умозаключениях по поводу всего этого, но она действительно все знает и с нетерпением ждет встречи с вами. Нет, дело в другом… Это не займет много времени.

Доктор провел его в свой кабинет. Он показал Колину на мягкое кресло, а сам сел в кресло-качалку.

— Отведите душу, — приглашающе сказал он.

Колин сел прямо, упершись локтями в колени, и сплел пальцы в замок.

— Доктор, самое важное для меня сейчас — это поблагодарить вас. Никакие слова не смогут выразить, насколько я вам благодарен, доктор. Если бы вы не пригласили меня сюда в тот день, то думаю, что я никогда не нашел бы ее.

Доктор Хэршом неодобрительно нахмурился. Он отнюдь не считал эти благодарности обоснованными. Однако очевидно, что, кого бы там Колин себе ни нашел, терапевтический эффект этого был налицо.

— Если мне не изменяет память, я только выслушал и дал неприятный совет, которому вы и не подумали следовать, — заметил он.

— Да, мне тогда казалось, что вы лишили меня всех надежд, — согласился Колин. — Казалось, что вы закрыли передо мной все двери. Но когда я хорошенько обо всем подумал, то нашел одну-единственную дверцу, задвижка на которой не была полностью закрыта.

— Не помню, что пытался вас хоть как-то ободрить, — заявил доктор Хэршом.

— Уверен, что не помните, однако же ободрили. Вы указали мне на последнюю, самую маловероятную семейную ветвь, и я проследил ее… Нет-нет, сейчас вы все поймете, дайте лишь пару минут.

И когда я увидел эту возможность, то понял, что потребуется серьезная подготовительная работа, которую я просто не в состоянии выполнить самостоятельно, поэтому мне пришлось нанимать профессионалов. Думаю, они как следует постарались и уж точно устранили все сомнения о том, что именно эта ветвь окажется правильной. Однако все их поиски закончились на том, что интересовавший меня представитель вашего семейства поднялся на борт корабля, отправившегося в Канаду. Поэтому мне пришлось обратиться к частным детективам за океаном. Канада — огромная страна, куда приезжает уйма народа. Поиски были долгими и кропотливыми, и я уже начал впадать в уныние, но потом появилась небольшая зацепка, и через неделю до меня дошли сведения, что она работает секретарем в юридической компании, расположенной в Оттаве.

Затем я уведомил «Объединенные электрофизические предприятия», что стану более эффективным работником после небольшого неоплачиваемого отпуска…

— Подождите, — перебил его доктор. — Если бы вы спросили меня, то я сказал бы вам, что в Канаде нет Хэршомов. Я это точно знаю, потому что…

— О, я давно уже не искал Хэршомов! Ее фамилия была не Хэршом, а Гэйл, — прервал его Колин, как будто пытаясь все объяснить.

— Понятно. Предполагаю, что и имя было вовсе не Оттилия? — со вздохом сказал доктор Хэршом.

— Нет. Ее зовут Белинда, — сказал Колин.

Доктор несколько раз моргнул, даже открыл рот, но потом понял, что лучше промолчать. Колин продолжил:

— Я полетел туда, чтобы убедиться во всем самостоятельно. Это было самое мучительное путешествие в моей жизни. Однако все закончилось хорошо. Одного взгляда на нее издали было достаточно. Ее невозможно было бы спутать с Оттилией, однако она была настолько похожа на Оттилию, что я узнал бы ее из десятков тысяч людей. Возможно, если бы ее волосы и платье были… — Он замялся, будто что-то вспоминая, совершенно не обратив внимания на выражение лица доктора. — В любом случае я знал, что это она. И как же мучительно было сдержать себя и не броситься к ней, не прижать ее к груди! Однако у меня хватило сил остаться на месте.

Затем оставалось только представиться. После чего все события шли так, как будто ими управляла сама необратимость, можно сказать, предопределение.

Любопытство уложило на обе лопатки скептицизм доктора.

— Понятно, хотя и довольно расплывчато. Например, что вы сделали с ее мужем?

— Мужем? — Колин на секунду растерялся.

— Вы же сказали, что ее фамилия — Гэйл?

— Все верно, мисс Белинда Гэйл, мне кажется, я уже упомянул об этом. Она была обручена, но не вышла замуж. Могу сказать, что в этом мне видится какой-то рок! Как у древних греков.

— Но ведь… — начал было доктор Хэршом, но снова заставил себя замолчать. Он старался не выказать каких-либо признаков своего скептического отношения.

— Даже будь у нее муж, это ровным счетом ничего бы не изменило, — безжалостно сказал Колин. — Он был бы не тем человеком.

Доктор ничего не ответил, поэтому молодой человек продолжил:

— Не возникло никаких осложнений или затруднений, во всяком случае ничего серьезного. Она жила в квартире вместе со своей матерью и получала довольно неплохую зарплату. Ее мать — домохозяйка с пенсией армейской вдовы, — муж служил в ВВС Канады и был сбит над Берлином. Так что мать с дочерью могли себе позволить некий минимальный комфорт.

Вы вполне можете представить, что это значит. Учитывая все это, можно понять, что ее мать не слишком обрадовалась моему появлению, но оказалась женщиной без предрассудков, и мы поладили. Поэтому и здесь все прошло как нельзя лучше.

Он прервался на секунду, и доктор Хэршом успел вставить пару слов:

— Я конечно же очень рад это слышать. Однако признаюсь, что не вижу причины, почему вы решили не привозить с собой вашу жену.

Колин нахмурился:

— Я думал… То есть она думала… Видите ли, я еще не все вам рассказал. Это довольно деликатная история.

— Ничего, мы никуда не спешим. В конце концов, я в отставке, — дружелюбно сказал доктор.

В голосе Колина прорезалась нотка сомнения.

— Хорошо. Думаю, что будет справедливо по отношению к миссис Гэйл пересказать вам, как все вышло.

Вы понимаете, что я не хотел рассказывать о том, что послужило началом всему этому, то есть об Оттилии и о том, почему я вообще приехал в Канаду. Возможно, я и решился бы на это, только гораздо позже… Вы были единственным, кому я все рассказал, и мне казалось, что так даже лучше. Вполне естественно, мне не хотелось, чтобы они приняли меня за сумасшедшего. Но я проболтался.

Это случилось за день до нашей свадьбы. Белинды не было дома — пошла купить что-то, о чем мы вспомнили в последнюю минуту. Я был у них в квартире, пытаясь сделать все возможное, чтобы моя будущая теща как можно меньше беспокоилась о будущем своей дочери. Насколько помню, я тогда сказал: «У меня довольно неплохая должность в “Объединенных электрофизических предприятиях” и очень хорошие перспективы. Тем более у них есть филиал в Канаде, и если Оттилия решит, что ей не нравится жить в Англии…»

Я осекся, увидев, что миссис Гэйл внезапно остолбенела и уставилась на меня с открытым ртом. А затем спросила с дрожью в голосе: «Что вы сказали?»

Я заметил, что оговорился, но деваться было некуда. Поэтому я попытался исправиться: «Я просто говорил, что если Белинде не понравится…»

Она прервала меня: «Вы не сказали Белинда. Вы сказали Оттилия».

«Э-э, возможно, и сказал, — признался я, — и значит, если ей не понравится…»

«Почему? — требовательно спросила она. — Почему вы назвали ее Оттилией?»

Она пребывала в таком напряжении, что мне некуда было деваться.

«Потому что… я так думаю о ней», — сказал я.

«Но почему? Почему вы думаете о моей Белинде как об Оттилии?» — настаивала она.

Я не находил подходящих слов. Моя теща сильно побледнела, и было видно, как дрожат ее руки. Она была испугана и явно огорчена. Пристыженный, я отбросил всякое притворство.

«Я вовсе не хотел, чтобы все так произошло», — сказал я.

Она пристально посмотрела на меня и, кажется, слегка успокоилась.

«Но теперь, раз уж это произошло, потрудитесь объясниться. Что вы знаете о нас?» — спросила она.

«Просто, сложись все иначе, она была бы не Белиндой Гэйл, а Оттилией Хэршом», — сказал я.

Она все смотрела мне в лицо долгим немигающим взглядом, бледная как полотно.

«Ничего не понимаю, — сказала она, обращаясь, по-видимому, не только ко мне, но и к себе самой. — Вы попросту не могли этого знать. Хэршом — да. Вы могли как-то узнать об этом или угадать… Или она сама вам рассказала?»

Я покачал головой.

«Ах, ну ладно, вы все равно могли узнать, — продолжила она. — Но Оттилия… Вы попросту не могли ничего знать. Всего лишь имя из тысяч имен на целом свете… Никто о нем не знал, никто, кроме меня», — при этом она все трясла и трясла головой.

«Я даже не сказала ничего Реджи. Когда он спросил меня, можем ли мы назвать ее Белиндой, я немедленно согласилась… Он был так добр ко мне… Ему и в голову не могло прийти, что я хотела назвать ее Оттилией! Никто об этом не знал. Я никогда никому не говорила, ни тогда, ни сейчас… Как же вы могли узнать?»

Я взял ее руку, сжал ее в своих ладонях, пытаясь утешить и успокоить.

«Здесь совершенно не о чем тревожиться, — сказал я ей. — Это был сон, можно сказать, видение… Я просто знал».

Она покачала головой и через минуту тихо продолжила: «Никто ничего не знал, кроме меня… Это случилось летом 1927 года. Мы сидели в ялике под развесистой ивой. Рядом проплыл белый катер, мы проводили его взглядом, заметив название на корме. Малкольм сказал… — если Колин и увидел, как внезапно изменилось выражение лица доктора Хэршома, то выдал себя лишь повторением последних двух слов. — Малкольм сказал: “Оттилия — красивое имя, правда? Можно сказать, семейное. У отца была сестра Оттилия, умершая еще ребенком. Если у меня родится дочь, то я хотел бы назвать ее Оттилией”».

Колин Трэффорд замолчал и посмотрел на доктора. Затем продолжил:

— После этого она долго сидела, думая о чем-то своем, а потом добавила: «Он ничего не знал, понимаете! Бедный Малкольм погиб еще до того, как я узнала, что у нас будет ребенок… Я так хотела назвать ее Оттилией ради него… Ему бы это понравилось… Надо было так и сделать». Потом она начала тихо плакать.

Доктор Хэршом подпер голову одной рукой, а ладонью другой закрыл глаза. Некоторое время он пребывал в неподвижности. Наконец он вытащил платок и решительно высморкался.

— Я слышал, что родилась девочка, — сказал он. — Я пытался навести справки, но мне сказали, что она вскоре вышла замуж. Я думал, что она… Но почему она не пришла ко мне? Я бы позаботился о ней.

— Она этого не знала. Ей нравился Реджи Гэйл. Он любил ее и готов был дать ребенку свою фамилию, — сказал Колин.

Бросив взгляд на стол, он поднялся и подошел к окну. Он постоял несколько минут, отвернувшись от доктора, пока не услышал движение за спиной. Хэршом встал и подошел к шкафу.

— За это стоит выпить, — сказал он. — Поднимем же тост за восстановление порядка вещей и за сокрушительное поражение элемента случайности!

— Я целиком и полностью за, — сказал Колин, — но хотел бы дополнить эту сентенцию подтверждением вашей правоты, доктор. В конце концов, вы правы: Оттилии Хэршом не существует. Больше не существует. Поэтому позвольте теперь представить вас вашей внучке, миссис Колин Трэффорд.