Первая весть о Тавии осталась практически незамеченной. Престарелый, совершенно незнакомый джентльмен подошел ко мне как-то утром на Плитон-Хай-стрит. Он приподнял шляпу, чуть поклонился, так что даже показалось на миг, что он иностранец, затем вежливо представился:

— Меня зовут Дональд Гоби. Доктор Гоби. Буду очень признателен, сэр Джеральд, если вы уделите мне несколько минут вашего времени. Извините, что беспокою вас, но мое дело отличается некоторой срочностью и существенной важностью.

Я внимательно посмотрел на него и ответил:

— Думаю, что здесь какая-то ошибка. У меня нет никакого титула, тем более рыцарского звания.

Похоже, он смутился.

— Неужели. Извините. Такое сходство! Я практически был уверен, что вы сэр Джеральд Латтери.

Теперь уже мне стало неловко.

— Меня действительно зовут Джеральд Латтери, — согласился я, — но «мистер», а не «сэр».

Он немного замешкался, недоумевая.

— Боже мой! Ну конечно. Как глупо с моей стороны. Мы можем, — он осмотрелся, — можем пойти куда-нибудь, чтобы переговорить с глазу на глаз?

Я засомневался, но быстро взял себя в руки. Очевидно, что это был образованный и благовоспитанный джентльмен. Возможно, даже юрист. И конечно, не мошенник или кто-либо из подобного рода людей. Мы стояли рядом с «Быком», поэтому я повел его в бар. К счастью, там практически никого не было. Он отказался от выпивки, и мы чинно сели за столик.

— Итак, что вас беспокоит, доктор Гоби? — спросил я.

Он помолчал, явно испытывая определенную неловкость. Затем начал говорить, задыхаясь от волнения:

— Это касается Тавии, сэр Джеральд… то есть мистер Латтери. Думаю, что вы, возможно, не отдаете себе отчет, к каким последствиям может привести вся эта ситуация. Ответственность лежит не только на мне, вы же понимаете, хотя это все меня очень тревожит… Важно, что результаты могут оказаться совершенно непредсказуемыми. Она действительно должна вернуться, прежде чем будет причинен значительный, необратимый вред. Должна, мистер Латтери!

Я внимательно наблюдал за ним. Его искренность была совершенно неподдельной, а смятение, несомненно, подлинным.

— Но, доктор Гоби… — начал я.

— Понимаю, что она может значить для вас, сэр, однако я умоляю вас убедить ее. Не только ради меня и ради ее семьи, но ради всеобщего блага. Ведь нужно быть очень осторожным, результаты самого незначительного поступка могут оказаться непоправимыми. Должен быть порядок, гармония; их просто необходимо сохранить. Одно лишь семя упадет не на свое место — и кто сможет сказать, что из него вырастет? Поэтому я заклинаю вас убедить ее…

Я прервал его, говоря предельно вежливо, так как, с чем бы это ни было связано, очевидно, он принимал все близко к сердцу.

— Одну минуту, доктор Гоби. Думаю, что здесь какая-то ошибка. Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите.

Он осекся. Выражение его лица стало совсем растерянным.

— Вы… — начал он, затем остановился, нахмурившись. — Вы хотите сказать, что еще не встречались с Тавией?

— Насколько я знаю, не встречался. Я даже никогда не слышал о ком-либо, кого зовут Тавией, — уверил я его.

Он внезапно сник, и мне даже стало несколько жаль его. Я попросил повторить мой заказ. Наконец доктор замотал головой и немного пришел в себя.

— Мне так неловко, — сказал он. — Естественно, произошла ошибка. Примите мои извинения, мистер Латтери. Конечно же вы решили, что я немного не в своем уме, к сожалению. Очень трудно объяснить. Прошу вас забыть обо всем сказанном мною.

Он встал и ушел, жалкая и беспомощная фигура. Я оставался несколько озадаченным, но в течение следующего дня-двух я, как мне думалось, выполнил его просьбу.

Впервые я встретил Тавию несколькими годами позже и, конечно же, не знал, что это была она.

Я только что вышел из «Быка». На Хай-стрит было довольно многолюдно, но как только я взялся за ручку дверцы моего автомобиля, то понял, что один из прохожих остановился на месте как вкопанный и наблюдает за мной. Я поднял взгляд, и наши глаза встретились. Мои с ее светло-карими.

Она была высокой и статной, а еще привлекательной — в ней было нечто большее, чем простая девичья миловидность. Я смотрел на нее, не в силах отвести глаз.

Она была одета в обычную твидовую юбку и темно-серый вязаный джемпер. Однако ее обувь казалась весьма странной: изысканная, но на низких каблуках, она совершенно не подходила к остальной одежде. Что-то еще смутило меня в ее внешности, хотя я сперва не понял, что же именно. Только гораздо позже я решил, что, должно быть, дело было в ее прическе. То, как она уложила свои волосы, очень ей шло, но было совершенно не ко времени и не к месту. Вы можете возразить, что волосы — это всего лишь волосы, просто каждому парикмахеру присущ собственный стиль, но это не так. Текущая мода со временем сменяется другой, наступает очередной период, возникает новый стиль, достаточно просто взглянуть на фотографию тридцатилетней давности. Так что ее волосы, как и ее туфли, совершенно не соответствовали наряду.

Несколько секунд она стояла, замерев на месте, с самым серьезным выражением лица. Затем, как будто не совсем придя в себя, она шагнула вперед, чтобы перейти дорогу. В этот момент пробили часы на здании рынка. Она посмотрела на них и внезапно сильно встревожилась. Она повернулась и побежала по тротуару, словно Золушка, пытавшаяся успеть на последний автобус.

Я сел в машину, недоумевая, с кем эта девушка могла меня перепутать. Ведь я раньше никогда ее не видел, в чем готов был поклясться.

На следующий день ко мне обратился бармен в «Быке», ставя передо мной пинту пива:

— Мистер Латтери, о вас справлялась молодая девушка. Она нашла вас? Я сказал ей, где вы живете.

Я покачал головой:

— Кто она такая?

— Не представилась, однако… — Он начал ее описывать. Я вспомнил о девушке, что стояла на другой стороне дороги, и кивнул.

— Я видел ее по ту сторону улицы. Интересно, кто она? — ответил я.

— Ну… мне показалось, что она хорошо вас знает. «Это тот самый мистер Латтери, который был здесь сегодня утром?» — спросила она. Я сказал, что да, вы заходили сюда. Она кивнула с задумчивым видом. «Он ведь живет в Бэгфорд-Хаусе?» — спросила она. «Нет, мисс, — говорю я, — там живет майор Флэкен. А мистер Латтери живет в Чаткомб-Коттедже». Потом она спросила меня, где это находится, и я ей рассказал. Надеюсь, что вы не против. Она показалась мне очень милой.

Я заверил его, что все хорошо.

— Она могла бы узнать мой адрес где угодно. Забавно, что она спросила о Бэгфорд-Хаусе. Я ведь с радостью переехал бы туда, будь у меня деньги.

— Вам лучше поспешить и достать эти деньги, сэр. Старый майор, как говорят, одной ногой в могиле, — ответил бармен.

Но этот случай закончился ничем. Хотя девушка и спросила мой адрес, она по нему не пришла, и я вскоре забыл об этом происшествии.

Однако спустя примерно месяц я снова ее встретил. У меня уже вошло в привычку раз или два в неделю совершать конную прогулку с девушкой по имени Марджори Крэншоу, а потом отвозить ее домой. Мы ехали по одной из узких улиц между высокими домами, где с трудом могут разъехаться две машины. За углом мне пришлось ударить по тормозам и вывернуть вправо, так как встречное авто выехало на середину дороги, объезжая пешехода. Машина с трудом протиснулась рядом с моей. Взглянув на этого пешехода, я понял, что снова встретил ту самую загадочную девушку. Она тут же узнала меня и сделала шаг в мою сторону. Краткий миг сомнения на красивом лице — затем она все же решилась подойти. Сделала несколько решительных шагов, но, увидев сидящую рядом со мной Марджори, тотчас передумала, ужасно неуклюже сделав вид, что не собиралась приближаться к моей машине. Я включил передачу.

— Так, — строго сказала Марджори проникновенным тоном. — И кто это был?

Я ответил, что не знаю.

— А она точно тебя знала, — заметила та, ничуть мне не доверяя.

Ее голос начал меня раздражать. В конце концов, это все ее совершенно не касалось. Я промолчал.

Однако Марджори не успокаивалась:

— Не припоминаю, чтобы видела ее раньше.

— Может, она приехала сюда в отпуск, откуда мне знать, — ответил я. — Здесь полно туристов.

— Звучит очень неубедительно, особенно учитывая то, как она на тебя смотрела.

— Мне не нравится, когда меня обвиняют во вранье, открыто называя лжецом, — сказал я.

— Я думала, что задаю вполне нормальный вопрос. Конечно, если я сказала нечто такое, что поставило тебя в неудобное положение…

— Также я не люблю двусмысленные намеки. Возможно, ты предпочтешь прогуляться до дома пешком. Здесь недалеко.

— Понятно. Извини, что вмешалась. Очень жаль, что дорога здесь очень узкая и ты не сможешь развернуться, чтобы поехать к ней, — сказала она, выходя из машины. — До свидания, мистер Латтери.

Заехав на тротуар, я смог без проблем развернуться, но, когда приехал на место, там уже никого не было. Марджори пробудила во мне интерес к этой девушке, поэтому я искренне надеялся, что застану ее. И хотя я все еще не знал, кто она, но невольно испытывал к ней чувство благодарности. Возможно, вы тоже чувствовали облегчение оттого, что сбросили ношу, о которой до поры до времени и не подозревали?

Наша третья встреча произошла при совершенно иных обстоятельствах.

Коттедж мой стоял в лощине, небольшой долине, покрытой или, точнее говоря, некогда покрытой лесом, которых так много в Девоншире. Он был несколько отдален от других расположенных здесь же четырех или пяти коттеджей и стоял в самой низкой части лощины, там, где кончалась дорога. Заросшие вереском холмы возвышались над домом со всех сторон. По берегам ручья располагались узкие пастбища. Деревья, жалкие остатки былых лесов, ютились между пастбищами и вересковыми склонами, иногда, впрочем, можно было встретить даже небольшую рощицу.

Как-то в послеобеденное время я гулял в ближайшей ко мне роще, думая, что пора возвращаться, так как фасоль уже, наверное, сварилась. Вдруг поблизости тихо хрустнули ветки. Достаточно было мимолетного взгляда, чтобы понять, в чем дело; ее роскошные волосы тут же выдали ее. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, как во время наших первых встреч.

— Э-э-м, здравствуйте! — сказал я.

Она молчала, но во взгляде чувствовалась упорная, напряженная работа мысли. Наконец она спросила:

— Здесь есть еще кто-то?

Я окинул взглядом дорогу, ту ее часть, которую смог увидеть, не сходя с места, затем посмотрел на холм напротив:

— Я никого не вижу.

Она раздвинула кусты и осторожно вышла из них, то и дело осматриваясь. Одета она была точно так же, как при нашей первой встрече, однако сейчас прическа ее была в некотором беспорядке — разлохматили ветки. На влажной лесной почве ее туфли смотрелись уж вовсе не к месту. Взяв себя в руки, она сделала шаг вперед.

— Я… — начала она.

Затем выше по лощине раздался мужской голос, которому что-то ответил другой. Девушка на мгновение замерла с испуганным выражением на лице.

— Они идут. Спрячьте меня куда-нибудь, пожалуйста, — прошептала она.

— Э-э, — все, что я мог сказать в ответ.

— Пожалуйста, пойдемте быстрее. Они идут, — сказала она торопливо.

Несомненно, девушка выглядела очень встревоженной.

— Давайте пройдем внутрь, — сказал я ей и провел в коттедж.

Она стремительно проследовала за мной, а когда я закрыл дверь, заперла задвижку замка.

— Не дайте им поймать меня. Умоляю, не дайте!

— Послушайте, что здесь вообще происходит? Кто такие «они»? — спросил я.

Она ничего не ответила, осматривая комнату, как будто что-то искала. Наконец обнаружила телефон.

— Позвоните в полицию, — сказала она. — Быстрее же, звоните в полицию!

Я засомневался.

— Разве у вас нет полиции? — спросила она.

— Конечно, есть, но…

— Тогда позвоните, прошу вас!

— Послушайте…

Она крепко сжала пальцы.

— Пожалуйста, вам нужно позвонить в полицию. Прямо сейчас.

Моя гостья была очень встревожена.

— Хорошо, я позвоню. А вы им все объясните, — сказал я и снял трубку.

Я уже привык к неторопливой деревенской связи, потому терпеливо ждал. Девушка же, сильно волнуясь, все сжимала и теребила свои изящные пальцы. Наконец соединение было установлено.

— Здравствуйте, — сказал я, — это полицейский участок Плитона?

— Полиция Плитона, — ответил голос в трубке, и в то же мгновение я услышал шаги на гравии перед моим домом, а затем тяжелый стук в дверь. Я передал трубку девушке и подошел к двери.

— Не открывайте им, — сказала она и поднесла трубку к уху.

Я вновь засомневался. В дверь снова постучали, уверенно, настойчиво. Нельзя же ни с того ни с сего не пускать людей внутрь! Кроме того, завести молодую, невесть куда торопящуюся девушку в свой коттедж и сразу же запереть за собой дверь, как будто что-то скрываешь… Когда стук раздался в третий раз, я открыл дверь.

И, увидев человека, стоявшего у порога, почувствовал, как у меня отвисает челюсть. Дело даже не в его лице, достаточно обычном для молодого человека приблизительно двадцати пяти лет от роду, — проблема заключалась в его одежде. Не всякий готов к тому, чтобы встретить человека, одетого в нечто напоминающее обтягивающий костюм конькобежца, поверх которого надет цельнокроеный пиджак до бедер со стеклянными пуговицами, во всяком случае, не на плато Дартмур в самом конце лета. Однако я взял себя в руки и спросил, чего он хочет. Он не обратил ни малейшего внимания на мои слова, глядя поверх меня на девушку.

— Тавия, — сказал он, — иди сюда!

Она, не останавливаясь, продолжала говорить по телефону. Мужчина сделал шаг вперед.

— А ну-ка, успокойтесь! — сказал я. — И объясните мне, что здесь происходит.

Он недвусмысленно посмотрел на меня.

— Ты не поймешь, — сказал он и поднял руку, чтобы отодвинуть меня с дороги.

Я всегда знал, что мне категорически не нравятся люди, говорящие, что я чего-то там не понимаю, и пытающиеся отодвинуть с порога собственного дома. Я сильно ударил его в живот, а когда он согнулся, выставил его наружу и закрыл за ним дверь.

— Они сейчас приедут, — сказала девушка за моей спиной. — Ваша полиция.

— Вы мне можете просто сказать… — начал было я, но она уже показывала на что-то пальцем.

— Смотрите! В окно!

Я повернулся. Снаружи показался еще один человек, одетый точно так же, как и первый, который, как оказалось, все еще ныл у двери. Этот второй явно пребывал в замешательстве. Я снял со стены помповое ружье 12-го калибра, достал патроны из ящика и, зарядив его, встал лицом к двери.

— Откройте дверь и спрячьтесь за ней, — сказал я девушке.

Немного поколебавшись, она послушалась.

Снаружи второй мужчина с участием наклонился к первому. По дорожке к дому шел третий. Они увидели ружье и замерли.

— Эй вы, — сказал я. — Можете или свалить отсюда прямо сейчас, или остаться и пообщаться с полицией. Что выбираете?

— Вы ничего не понимаете. Это очень важно, — сказал один из пришельцев.

— Хорошо. Тогда оставайтесь снаружи и расскажите полиции, насколько это важно, — сказал я, жестом побудив девушку снова закрыть дверь.

Мы наблюдали в окно, как, уходя в спешке, двое мужчин поддерживали своего пострадавшего приятеля.

Приехавшая полиция отнеслась к этой истории без малейшего сочувствия. Они нехотя зафиксировали мое описание мужчин, холодно попрощались и уехали. Тем не менее девушка осталась в моем доме.

Она рассказала полиции совсем немного: ее преследовали трое странно одетых мужчин, после чего она обратилась ко мне за помощью. Она отказалась проехать до полицейского участка в Плитоне и все еще сидела у меня.

— Итак, — предложил я, — может, теперь вы потрудитесь объяснить мне, что вообще здесь происходит?

Она сидела тихо, гипнотизируя меня долгим взглядом, в котором чувствовалась… печаль?.. разочарование?.. и, кажется, некая неудовлетворенность. На мгновение я было подумал, что она сейчас заплачет, но девушка заговорила слабым голосом:

— Я получила ваше письмо, а теперь сожгла все мосты.

Я сел напротив нее. Неловко похлопав себя по карманам, нашел сигареты и прикурил.

— Вы, э-э, получили мое письмо, а теперь вы, э-э, сожгли все мосты? — повторил я.

— Да, — сказала она. Затем отвела глаза и начала осматривать комнату, ни на чем не задерживая взгляд.

— А теперь вы даже меня не узнаете, — сказала она.

После чего заплакала.

Примерно полминуты я сидел, не зная, что делать. Затем решил пойти на кухню, чтобы поставить чайник и подождать, пока она выплачется. Все женщины в моем роду считали чай панацеей от всех бед, поэтому вскоре я вернулся с чайником и чашками.

Она взяла себя в руки и теперь сидела, задумчиво смотря на дрова, уложенные в камине. Я зажег огонь. Она наблюдала, как окутываются пламенем и сгорают поленья, с выражением ребенка, которому только что вручили подарок.

— Как мило, — сказала она, как будто огонь был чем-то невиданным. Она снова осмотрела всю комнату.

— Как мило, — повторила она.

— Вам налить? — предложил я, но она лишь покачала головой и внимательно наблюдала за тем, как я наполняю свою чашку.

— Чай, — сказала она. — У камина!

Конечно, это было действительно так, но ничего незаурядного в этом я не нашел.

— Думаю, что пришло время представиться, — предложил я. — Меня зовут Джеральд Латтери.

— Конечно, — сказала она, кивнув. По мне, это был крайне неуместный ответ, но она продолжила: — Меня зовут Октавия Латтери, но обычно все называют меня Тавией.

Тавия? Что-то всколыхнулось у меня внутри, но что?

— Мы с вами состоим в каких-то родственных отношениях? — спросил я.

— Да, в очень отдаленных, — ответила она, странно взглянув на меня. Потом добавила: — О боже! Это так невыносимо, — и снова была готова заплакать.

— Тавия… — повторил я, пытаясь вспомнить. — Было ведь что-то такое… — Перед моими глазами внезапно возник смущенный престарелый джентльмен.

— Конечно, как же его звали? Доктор… Доктор Боги или что-то в этом роде?

Девушка внезапно выпрямилась.

— Не доктор Гоби? — предположила она.

— Да, точно. Он спросил меня о некой Тавии. Это, видимо, о вас?

— Он не здесь? — спросила она, осматриваясь, как будто доктор мог спрятаться где-нибудь в углу.

Я ответил, что это было примерно два года назад. Она снова расслабилась.

— Бедный старый дядя Дональд. Как это на него похоже! И конечно, вы совсем не понимали, о чем он говорит?

— Я и сейчас ничего не понимаю, — заметил я, — хотя и могу себе представить, почему даже дядя так волновался из-за вашей пропажи.

— Да. Боюсь, что он будет очень обеспокоен, — сказала она.

— Был. Это случилось два года назад, — напомнил я ей.

— Ах, конечно же вы ничего не понимаете, да?

— Послушайте, — сказал я, — разные люди один за другим настойчиво твердят мне, что я ничего не понимаю. Что ж, пожалуй, это единственная вещь, которую я действительно понял.

— Да. Я попытаюсь объяснить. С чего же начать?

Я молчал, давая ей возможность собраться с мыслями. Наконец она сказала:

— Вы верите в предопределение?

— Думаю, что нет, — ответил я.

— О нет, возможно, я не так выразилась. Я говорю скорее о своего рода взаимосвязи. Знаете, с малых лет, насколько себя помню, я думала, что это самое увлекательное и интересное время, и, конечно, в это время жил единственный знаменитый член нашей семьи. Поэтому я и считала это время просто чудесным. Романтичным — наверное, вы бы назвали его именно так.

— Все зависит от того, что вы имеете в виду, мыслительные способности или возраст, — сказал я, но она проигнорировала мое замечание.

— Я представляла себе огромные эскадрильи смешных маленьких самолетов, взлетающих во время войн, как Давид, который замахивается на Голиафа, такой задиристый и храбрый. Затем эти большие неповоротливые корабли, которые неторопливо плывут и каким-то образом все равно доплывают до цели, а пассажирам и дела нет до их скорости. А еще старомодные черно-белые фильмы и лошади на улицах, и трясущиеся старые двигатели внутреннего сгорания, и угольные котлы, и восхитительные взрывы, и поезда, движущиеся по рельсам, и телефоны с проводами, и еще… много всего другого. А чем там могли заниматься люди! Ведь здорово пойти на премьеру новой пьесы Шоу или Кауарда в самом настоящем театре! Или купить в день издания новую книгу Элиота. Или приветствовать королеву, когда она едет на открытие новой сессии Парламента. Чудесное, восхитительное время!

— Что ж, я рад, что хоть кто-то так считает, — сказал я. — Мой взгляд на это время не совсем…

— Это ожидаемо. Вы не можете взглянуть на это время с другого ракурса, потому не цените его. Если бы вы пожили немного у нас, увидели бы, каким плоским, пресным и однообразным все стало, таким смертельно скучным.

Я слегка оторопел:

— Думаю, что не совсем… э-э… Пожить у вас где?

— В нашем веке, конечно. В двадцать втором. Ах, ну конечно, вы же не знаете! Как глупо с моей стороны.

Я попытался сосредоточиться и налил себе еще немного чаю.

— Я знала, что будет очень трудно, — заметила она. — Вам тоже кажется это трудным?

Я ответил, что несомненно. Она продолжала:

— И можно понять, что такие чувства совершенно естественным образом привели меня к тому, что я начала заниматься историей. То есть я определенно поняла, что могу заниматься историей, во всяком случае, некоторыми ее периодами. А затем я получила ваше письмо на день рождения, и это окончательно убедило меня выбрать в качестве специального периода для моего диплома бакалавра — с отличием! — именно двадцатый век. Более того, в магистратуре я продолжила заниматься именно этим периодом.

— Э-э… Мое письмо побудило вас к этому?

— Но это ведь был единственный способ, не так ли? Я хочу сказать, что не существовало иного способа оказаться рядом с машиной истории, кроме как устроиться на работу в историческую лабораторию, вы же понимаете? Но даже тогда я сомневалась, могу ли я воспользоваться ею сама, однако лаборатория принадлежала моему дяде Дональду.

— Машина истории, — сказал я, пытаясь зацепиться хоть за какую-то соломинку во всей этой мешанине. — Что такое машина истории?

Она выглядела озадаченной.

— Ну, это… машина истории. С ее помощью мы изучаем историю.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — признался я. — С таким же успехом можно сказать, что с ее помощью вы делаете историю.

— О нет, это запрещено. Очень серьезное нарушение закона.

— Неужели, — сказал я. Потом попытался как-то связать концы с концами: — Что до письма…

— Да. Я просто вспомнила о нем, чтобы прояснить вам момент с историей, но вы его пока что не написали конечно же, потому, боюсь, это еще больше вас запутает.

— Запутает, — кивнул я, — не то слово! Давайте придерживаться хоть какой-то конкретики. К примеру, это письмо, которое я, как вам кажется, написал. О чем оно?

Она пристально посмотрела на меня, затем отвела взгляд. Совершенно неожиданно лицо ее покраснело до корней волос. Она заставила себя снова взглянуть на меня. И я наблюдал, как ее глаза заблестели, а затем их заволокло слезами. Она опустила голову и закрыла лицо руками.

— Ты не любишь меня, не любишь! — застонала она. — Мне не нужно было приходить. Лучше бы я умерла!

— Она фыркнула мне в лицо, — возмущенно сказала Тавия.

— Все, она уже ушла на все четыре стороны, и моя репутация вместе с ней, — ответил я. — Замечательная работница наша миссис Тумбс, но чертовски консервативная. Скорее всего, она уволится.

— Потому что я здесь? Какая глупость!

— Потому что ваши привычки коренным образом отличаются от ее.

— Но куда еще мне было идти? У меня было всего несколько шиллингов ваших денег, и совершенно не к кому податься.

— Миссис Тумбс об этом не знала.

— Но мы не были, то есть не делали ничего…

— Ночи, проведенной вдвоем, — сказал я ей, — достаточно для понимания ситуации в нашем консервативном обществе. Достаточно даже просто быть вдвоем. Как вы помните, каждая тварь нуждается в паре; а их эмоциональные взаимоотношения никого не волнуют. Двое вместе, и все сразу ясно.

— Ну конечно, я помню, что тогда, то есть сейчас, не нужны доказательства. У вас негибкая система, где, если не повезет, нужно за все платить.

— Можно описать это в иных выражениях, но очевидно, что, по всей видимости, вы правы.

— Эти старые порядки достаточно примитивны, если изучать их в таких подробностях, но очень занятны, — ответила она. Несколько секунд Тавия смотрела на меня, задумавшись.

— Вы… — начала было она.

— Вы, — напомнил я ей, — обещали дать более внятное объяснение всех этих ваших вчерашних свершений.

— Вы мне не поверили.

— Да, сначала все это меня просто сразило наповал, — подтвердил я, — но после вы предоставили мне достаточно доказательств. Никто ведь не способен разыгрывать такие представления два дня кряду.

Она насупилась.

— Думаю, что это не очень-то вежливо с вашей стороны. Я очень скрупулезно изучала середину двадцатого века. Это было моей специализацией.

— Да, я уже это слышал, но это мне пока ни о чем не говорит. Все историки специализируются в том или ином периоде, но это не значит, что они внезапно могут там оказаться.

Она уставилась на меня:

— Конечно, могут, если они дипломированные ученые. Как же еще, по-вашему, можно провести детальное исследование?

— Что-то слишком уж часто стало звучать это «конечно», — сказал я. — Предлагаю начать все сначала. Вот это мое письмо… Хорошо, оставим письмо, — быстро добавил я, уловив изменение выражения лица Тавии. — Вы пошли работать в лабораторию своего дядюшки с неким прибором, который называется машиной истории. Что это, некий катушечный магнитофон?

— Конечно же нет. Это что-то вроде шкафа, куда нужно зайти, чтобы переместиться в пространстве и во времени.

— Неужели, — сказал я. — Вы хотите сказать, что можете зайти в него в две тысячи сто каком-то году и выйти в тысяча девятьсот каком-то?

— Или в любое другое время, — сказала она, кивнув. — Но, конечно, не каждый имеет допуск. Специалист должен быть дипломирован и иметь достаточную квалификацию, и все в таком духе. В Англии всего шесть легальных машин истории, а по всему миру — около сотни, и контроль доступа к ним чрезвычайно строгий.

Когда были изготовлены первые образцы, никто и представить себе не мог, к каким последствиям это может привести, однако со временем историки начали сверять протоколы поездок с письменными источниками соответствующих периодов и стали находить довольно странные вещи. Герон представил простейшую паровую турбину в Александрии еще до нашей эры, Архимед использовал что-то вроде напалма при осаде Сиракуз, Леонардо да Винчи рисовал парашюты, когда с этим парашютом еще неоткуда было прыгать, Эрик Рыжий неофициально открыл Америку задолго до того, как туда добрался Колумб, а Наполеон всерьез задумывался о субмаринах — и так далее, и тому подобное. Стало понятно, что некоторые люди чересчур легкомысленно использовали эту машину, что привело к возникновению хроноклазмов.

— К возникновению чего?

— Хроноклазмов. Это когда что-то случается в неположенное время из-за легкомыслия или болтливости ученого.

Большинство этих казусов не привело к серьезным последствиям, во всяком случае, насколько мы можем об этом судить. Возможно, естественный ход истории был изменен несколько раз, и специалисты написали ряд толковых работ, пытаясь это обосновать. Но все поняли, что результаты могут оказаться катастрофически опасными. Ведь если предположить, что кто-то легкомысленно преподнес бы Наполеону идею о двигателе внутреннего сгорания, которым можно успешно дополнить его идею о субмарине… Никто и представить бы не смог, что бы тогда произошло! Поэтому ученые решили, что вмешательство должно быть незамедлительно прекращено, и запретили пользоваться всеми машинами истории, кроме тех, что были лицензированы Советом историков.

— Подождите секунду, — сказал я. — Если что-то сделано, то этого уже не отменить. Например, я сижу здесь. Я ведь не могу внезапно перестать существовать, если кто-то отправится в прошлое и убьет моего дедушку, когда он был еще ребенком.

— Однако если бы они это сделали, вас бы здесь уже не было, не так ли? — возразила она. — Нет, ошибочное мнение, что прошлого не изменить, не имело значения, когда у нас не было средств изменить это прошлое. Но как только такие средства появились, сразу стало очевидно, что эти суждения — ложные. Поэтому нам нужно быть очень аккуратными. Именно на этот счет переживают историки. Другая сторона медали — то, как это происходит, — этим занимаются серьезные математики. То есть, прежде чем вам разрешат использовать машину истории, вы должны пройти специальные курсы, тесты, получить допуски, произнести торжественные клятвы, затем несколько лет стажироваться и только потом получить лицензию на практическое применение. После чего можно посещать другие времена и наблюдать за всем собственными глазами. И это все, что вы можете делать, — наблюдать. Правила очень и очень строги.

Я обдумывал то, что она рассказала.

— Прошу прощения за нескромный вопрос… А разве вы ежеминутно не нарушаете все эти правила? — предположил я.

— Конечно, нарушаю. Именно поэтому они и пришли за мной, — ответила она.

— Если вас поймают, у вас отзовут лицензию или что-то в этом роде?

— Ох, нет. Я никогда не смогу получить лицензию. Я совершала свои путешествия только в те редкие моменты, когда лаборатория пустовала. Дело упрощало то, что она принадлежала дяде Дональду, поэтому, даже если бы меня застукали рядом с машиной, я всегда могла сказать, что выполняю какое-нибудь его поручение. Чтобы отправиться сюда, мне пришлось достать подходящую одежду, но мне хватило ума не пойти к штатным костюмерам историков, поэтому я сделала эскизы некоторых вещей в музеях, а затем скопировала их. С ними же все в порядке, да?

— Очень удачно и вполне натурально, — заверил я ее. — Однако есть что-то такое в туфлях… — Она бросила огорченный взгляд на ноги. — Этого-то я и боялась! Я не смогла найти туфли, подходящие под нужную дату.

Немного помолчав, она продолжила:

— Однако мне удалось совершить несколько коротких пробных путешествий. Они должны были быть короткими, так как время всегда постоянно, то есть один час здесь равен одному часу там. Я не могла получить доступ к машине на более длительный срок. Однако вчера в лабораторию зашел человек в тот самый момент, когда я только-только вернулась. Он увидел эту одежду и сразу же понял, чем я занималась, поэтому единственное, что мне оставалось, — это прыгнуть обратно в машину, иначе у меня не было бы другого шанса. А они отправились следом, даже не потрудившись переодеться.

— Думаете, они еще вернутся? — спросил я.

— Думаю, что да. Но теперь они оденутся подобающим образом для этого времени.

— Они пойдут на крайности? Я имею в виду, будут ли они стрелять или что-нибудь в этом роде?

Она покачала головой:

— Нет. Это вызовет очень серьезный хроноклазм, особенно если кого-то случайно убьют.

— Однако ваше пребывание здесь уже должно вызвать ряд очень резонансных хроноклазмов. Что может быть хуже?

— Все мои хроноклазмы уже учтены. Я сверилась с источниками, — уклончиво сказала она. — Они перестанут волноваться за меня, когда догадаются обратиться к источникам.

Она замолчала на некоторое время. Затем сменила тему, и в ее голосе слышался настоящий энтузиазм:

— Когда в вашем времени люди играют свадьбу, они ведь надевают специальные красивые одежды?

Очевидно, эта тема вызывала у нее искреннее восхищение.

— М-м-м, — замурлыкала Тавия. — Думаю, что мне нравится свадьба в двадцатом веке.

— Должен признаться, дорогая, я раньше недооценивал атрибутику бракосочетания, — признался я. Несомненно, мне было чему удивляться, ведь за последний месяц я коренным образом изменил свое отношение к женитьбе.

— Молодожены двадцатого века всегда спят в одной большой постели, дорогой? — спросила она.

— Разумеется, дорогая, — уверил я ее.

— Забавно, — сказала она. — Довольно негигиенично, конечно, но все-таки очень приятно.

Мы поразмышляли немного над этим.

— Дорогой, обратил ли ты внимание, что она больше не фыркает мне в лицо? — заметила она.

— Мы всегда перестаем фыркать, когда нам предъявляют необходимый документ, дорогая, — объяснил я.

Некоторое время мы еще вели краткие разговоры на личные темы весьма ограниченного интереса. В конце концов я сказал:

— Похоже, дорогая, нам больше незачем переживать о твоих преследователях. Если бы они действительно беспокоились из-за тебя так сильно, как ты себе представляла, то уже давно бы вернулись.

Она покачала головой:

— Мы должны быть очень осторожными, но все действительно странно. Думаю, это связано с дядей Дональдом. К сожалению, у бедного старика не технический склад ума. Это можно сказать хотя бы по тому, как он отправил машину в прошлое, чтобы встретиться с тобой, и ошибся на два года. Однако нам остается только ждать и держаться настороже.

Я задумался. Затем сказал:

— Видимо, мне придется устроиться на работу. Возможно, это затруднит их слежку за нами.

— На работу? — спросила она.

— Как ни крути, двое не смогут протянуть на ту сумму, которой хватит одному. А жены всегда стремятся к определенным стандартам жизни и должны их достигать. Конечно, в пределах разумного. Та небольшая сумма, что у меня осталась, не позволит нам жить надлежащим образом.

— Дорогой, тебе совершенно не стоит об этом переживать, — уверила меня Тавия. — Ты просто можешь что-нибудь изобрести.

— Я? Изобрести? — воскликнул я.

— Да. Ты же неплохо знаком с радиотехникой, правда?

— Я прошел несколько курсов обучения радиолокации во время службы в ВВС.

— Ага! ВВС Великобритании, — сказала она с упоением. — Просто не могу поверить, что ты действительно сражался в Великой войне! Ты знал Монти и Айка и всех прочих замечательных людей?[10]

— Лично нет. Другой род войск, — ответил я.

— Как жаль. Всем так нравился Айк! Но вернемся к нашим заботам. Все, что тебе нужно сделать, — это достать хороший радиоприемник и книги по электронике, и я покажу, что нужно изобрести.

— Ты?

— Вот увидишь.

— Ты считаешь, что это будет правильным и этичным? — с сомнением спросил я.

— А почему нет? В конце концов, все эти штуки должны были быть кем-то изобретены, иначе я бы не узнала о них в школе, правда?

— Думаю, что стоит об этом немного поразмыслить, — сказал я.

То, что я вспомнил тем утром об отсутствии какого-либо вмешательства в нашу жизнь, похоже, было простым совпадением. С того момента, как я впервые увидел Тавию, я с подозрением относился к любым совпадениям. Ближе к обеду Тавия посмотрела в окно и сказала:

— Дорогой, кто-то машет нам из-за деревьев.

Я подошел, чтобы убедиться в этом, и действительно, кто-то медленно размахивал из стороны в сторону палкой с белым платком. Взяв бинокль, я увидел и самого человека. В кустах прятался престарелый мужчина. Я передал бинокль Тавии.

— Ох! Дядя Дональд, — воскликнула она. — Думаю, что нам стоит встретиться с ним. Похоже, что он один.

Я вышел на улицу, подошел к краю дорожки и жестом позвал его. Через пару мгновений он вышел из-за кустов, держа палку с платком высоко над головой, как знамя. Я едва смог разобрать его слабый голос:

— Не стреляйте!

Я взмахнул руками, показывая, что не вооружен. Тавия тоже вышла и встала рядом со мной. Когда он приблизился, то переложил палку в левую руку, поднял шляпу правой и вежливо наклонил голову.

— Ах, сэр Джеральд! Снова рад встрече с вами, — сказал он.

— Он не сэр Джеральд, дядя. Он мистер Латтери, — сказала Тавия.

— Неужели? Как глупо с моей стороны. Мистер Латтери, — продолжил он, — я думаю, вы будете рады услышать, что ранение причинило больше неудобств, чем вреда. Бедняге пришлось пролежать ничком достаточно долгое время.

— Бедняге? — повторил я машинально, ничего не понимая.

— Того, что вы подстрелили вчера.

— Я подстрелил?..

— Скорее всего, завтра или послезавтра, — поспешно сказала Тавия. — Дядя, ты всегда так ужасно путаешься в этих датах.

— Я достаточно хорошо ориентируюсь в основных принципах, моя милая. Вот с практической составляющей всегда выходят некоторые недоразумения.

— Ну и ладно. Раз ты приехал, почему бы не пройти в дом, — пригласила она его и добавила: — А платок можешь убрать обратно в карман.

Я заметил, что, зайдя внутрь, он окинул взглядом комнату и удовлетворенно кивнул, оценив ее обстановку. Мы присели. Тавия сказала:

— Прежде чем мы будем что-то обсуждать, дядя Дональд, думаю, что тебе следует знать, что я вышла замуж за Джеральда… за мистера Латтери.

Доктор Гоби внимательно посмотрел на нее.

— Замуж? Но зачем?

— М-да… — сказала Тавия. Затем терпеливо объяснила: — Я люблю его, а он любит меня, поэтому я теперь его жена. Здесь все происходит именно так.

— Постой, постой, — сказал доктор Гоби и замотал головой. — Разумеется, я знаю о твоей сентиментальной расположенности к двадцатому веку и его традициям, моя милая, но конечно же тебе не следовало… э-э… перенимать местные обычаи?

— Они мне очень нравятся, — ответила Тавия.

— Молодые девушки всегда романтичны, я понимаю. Но вы, сэр… э-э, мистер Латтери! Подумали ли вы о том вреде, который будет причинен?

— Никакого вреда, дядя Дональд! Люди обливают тебя презрением, если ты не состоишь в браке, а я не хочу, чтобы с ним так поступали.

— Я думал не о том, что произойдет с тобой здесь, а о том, что случится после твоего ухода. У них ведь столько правил по освидетельствованию смерти, доказательству ухода супруги и так далее… и все делается так сложно и нерасторопно! И в это время он не сможет жениться на ком-то еще.

— Я уверена, что он не захочет жениться на ком-то еще, ты ведь не захочешь, дорогой? — сказала она мне.

— Конечно, нет! — возмутился я.

— Ты уверен в этом, дорогой?

— Дорогая, — сказал я, взяв ее за руку, — если бы все остальные женщины в мире…

Через некоторое время доктор Гоби смущенно кашлянул, чем снова привлек наше внимание.

— Цель моего визита, — попытался объяснить он, — заключается в том, чтобы убедить мою племянницу незамедлительно вернуться домой. Весь совет профессоров пребывает в неописуемом волнении по поводу всех этих событий, и естественно, что они винят во всем преимущественно меня. Мы очень беспокоимся, поэтому нам нужно забрать ее к себе, прежде чем она причинит серьезный ущерб. Любой хроноклазм бесконечно отражается в последующих поколениях, и в любой момент вся эта ее эскапада может обернуться очень серьезными последствиями. Вот потому-то мы и пребываем в подвешенном состоянии.

— Прости меня за это, дядя Дональд, и за все выдвинутые против тебя обвинения. Но я уже не вернусь. Я очень счастлива здесь.

— Но хроноклазмы, милая моя! Я ночами не сплю, все думаю…

— Дорогой мой дядюшка, если я сейчас же вернусь, то не будет вообще никаких хроноклазмов. Ты должен просто понять, что я не могу вернуться, а затем объяснить все другим.

— Не можешь? — недоверчиво повторил он.

— Да, если почитать учебники, то можно узнать, что мой супруг… Какое смешное, нелепое, старинное слово… Но мне оно так нравится! Однокоренное со словом «упряжка» и происходит от слова…

— Ты говорила о том, что не можешь вернуться, — напомнил ей доктор Гоби.

— Ах, да. В учебниках написано, что сначала он изобрел подводную, а затем загоризонтную радиосвязь. Именно за это он получил рыцарский титул.

— Я это очень хорошо знаю, Тавия. И не понимаю…

— Но дядя Дональд! Ты должен понять! Как он вообще может изобрести эти вещи, если я не покажу ему, что нужно делать? Если ты заберешь меня отсюда прямо сейчас, ничего этого не будет изобретено. И что тогда?

Доктор Гоби смотрел на нее некоторое время, не мигая.

— Да, — сказал он. — Да. Признаю, что это мне и в голову не приходило.

Он надолго погрузился в свои мысли.

— Кроме того, — добавила Тавия, — Джеральд не хочет, чтобы я уходила, ведь не хочешь, дорогой?

— Мне… — начал было я, но доктор Гоби прервал меня, поднявшись с кресла.

— Да, — сказал он. — Вижу, что здесь пока придется выдержать паузу. Я донесу обоснования до совета, но задержка будет лишь временной.

Направившись к двери, он остановился.

— Тем временем, моя милая, пожалуйста, будь осторожна. Все эти материи настолько сложны и деликатны! Не могу даже представить, какие серьезные последствия возникнут, если ты, предположим, сделаешь что-то безответственное, как, например, станешь собственной прародительницей.

— Этого я точно не смогу сделать, дядя Дональд, ведь я — яблочко с боковой ветви фамильного древа.

— Ах, да. Да, в этом нам очень повезло. Тогда, моя милая, позволь сказать тебе «а-ревуар», и вам сэр… э-э-э… мистер Латтери. Надеюсь, мы еще встретимся. Как видно, есть и хорошая сторона в том, что ты становишься не наблюдателем, а непосредственным участником событий.

— Дядя Дональд, ты и так уже достаточно наговорил, — согласилась Тавия.

Он с упреком покачал головой:

— Боюсь, что ты никогда не доберешься до вершины исторического древа. Ты недостаточно основательна. Эта фраза из начала двадцатого века, и можно сказать, что она не была галантной уже тогда.

Долгожданный инцидент с применением оружия произошел примерно неделю спустя. Трое мужчин, одетых в достаточно убедительно имитирующие сельских джентльменов костюмы, подошли к дому. Тавия узнала одного из них в окно. Когда я вышел на улицу с ружьем, они попытались залечь в укрытие. С достаточного расстояния я задел дробью одного из них, и он убежал хромая.

После этого нас оставили в покое. Чуть позже мы начали работать над подводной радиосвязью, оказавшейся на удивление простой штуковиной, — достаточно было понять принцип. Я подал заявку на патент. Когда дело пошло на лад, мы занялись загоризонтной радиосвязью.

Тавия торопила меня. Она говорила:

— Дорогой, мы не знаем, сколько времени нам еще осталось. С тех пор как я попала сюда, я пытаюсь вспомнить, каким числом было датировано твое письмо. И не могу! Хотя я помню, что ты подчеркнул дату. Мы знаем, что тебя оставила первая жена. «Оставила» — какое ужасное слово. Как будто я решилась на все сама. Но мы не знаем когда, дорогой. Поэтому я должна все тебе рассказать, потому что если ты не изобретешь передатчик, то случится самый ужасный хроноклазм!

А затем вместо того, чтобы рассказать мне о новом изобретении, она замолчала, надолго погрузившись в свои мысли.

— На самом деле, — сказала она, — довольно серьезный хроноклазм все равно случится. У меня будет ребенок.

— О нет! — радостно закричал я.

— Что значит «нет»? Я беременна. И очень обеспокоена. Не думаю, чтобы такое раньше случалось с путешествующим историком. Дядя Дональд будет вне себя, когда узнает.

— К черту дядю Дональда, — сказал я. — К черту все эти хроноклазмы! Мы отпразднуем это дело, дорогая.

Недели стремительно летели. Мне выдали патенты. Я неплохо уяснил теорию загоризонтной радиосвязи. Жизнь была просто замечательной. Мы горячо обсуждали будущее: назовем ли малыша Дональдом или же Александрией. Как скоро начнут приходить авторские отчисления, чтобы мы могли выкупить Бэгфорд-Хаус. Будет ли забавно услышать в первый раз «Леди Латтери» — и прочее в том же духе…

А затем настал тот декабрьский день, когда я вернулся с обсуждения модификации моего изделия с производителем в Лондоне и понял, что ее больше нет…

Ни записки, ни прощального слова. Только открытая входная дверь и перевернутый стул в гостиной…

Тавия, дорогая моя…

Я начал писать письмо, так как все еще испытывал чувство неловкости за то, что не являлся автором своих изобретений, и поэтому хотел бы кое-что прояснить. Теперь, когда все подошло к концу, я понял, что «прояснить» едва ли является подходящим словом. Следует сказать, что я предвижу, сколько неприятностей возникнет, если я расскажу, как все было на самом деле, и, обосновав все, откажусь от рыцарства, поэтому, думаю, что мне все же следует промолчать и принять титул, когда мне его предложат. В конце концов, учитывая некоторые «вдохновленные» изобретения, которые приходят на ум, волей-неволей начинаешь задумываться, не происходило ли с другими того же, что произошло со мной.

Я никогда до конца не понимал всей тончайшей взаимосвязи действий и противодействий в этом вопросе, но точно знаю, что с моей стороны важно сделать одно дело: не столько для того, чтобы избежать появления мощного хроноклазма, но из-за страха, что если я ничего не сделаю, то никогда не произойдут все эти удивительные события. Поэтому я должен написать письмо.

Сначала подпишу конверт:

Моей праправнучатой племяннице,

мисс Октавии Латтери.

(Открыть лично в день ее 21-летия. 6 июня 2136 г.)

Затем — само письмо. Поставить дату. Подчеркнуть дату.

Моя любимая, далекая, милая Тавия!

Моя дорогая…