Сад был пуст. Сырой ленинградский полдень шелестел ветками, в мелких лужах плавали случайные листья, бронзовый памятник Екатерине поднимался как взрыв, плащ императрицы отсвечивал зеленью.

Аркадий с любопытством разглядывал меня — мы столкнулись нос к носу у садовой решётки, напротив входа в Публичную библиотеку.

— Здорово, Серёга, — произнёс наконец он. — Рад тебя видеть. Что здесь?

— Пришёл поработать.

— По-прежнему в газете?

— Тружусь. А ты — в институте? Не ушёл. Всё крестьянские волнения, восемнадцатый век?

Аркадий рассмеялся.

— Нет, не получилось. Вернее, получилось, но ничего особенного, рядовая работа. Теперь занимаюсь историей географических открытий. В основном — Дальний Восток. В отпуск не собираешься?

— Есть такая мысль. А ты?

— Хочу в командировку. Надо бы махнуть во Владивосток или на Сахалин. Понимаешь, набрёл я на одну историю… Сперва показалось — пустяк, но попробовал разобраться — в ней что-то есть!.. Слушай, а что, если тебе прийти вечером ко мне? Посидим, потолкуем. Кое-что покажу. Придёшь?

Мне всегда было трудно ему отказывать. Я вздохнул:

— Ладно.

…Ах, Аркадий, Аркадий! Мы выросли в Харькове в трудные предвоенные годы. С вечера занимали у булочных очередь за хлебом. Тревожные ночи горели над нашими головами, они горели, роняя звёзды на тусклые крыши домов. Мы сидели с Аркадием на краю тротуара и при свете электрического фонарика перечитывали потрёпанную книгу «Путешествие вокруг Чукотки».

…Тусклым сентябрьским днём дежнёвские кочи прошли мыс. Коричневые, с белыми снежными языками каменные берега тянулись по правому борту.

Пал ветер, и казаки, свернув парус, достали вёсла. Мерный скрип уключин возник над морем. Семь кочей, как усталые воины, растягиваясь в цепь, шли вперёд. Они шли уже третий месяц, то прижимаясь к берегу, то ненадолго отдаляясь от него, от жёлтых светящих из-под воды мелей.

— Этот, што ли, тот нос, Семейка? — крикнули с вёсел.

Дежнёв мотнул головой. Точно, он — Большой Каменный Нос. Никто ещё не обходил того носу.

Оглянулся Семён. На последнем коче Герасим Анкудинов с людьми. Воровские люди. Бил челом Семён перед походом — не пускать Герасима Анкудинова с ним на далёкую Анадырь-реку. Всего от таких людей ожидать можно. Ушла челобитная в Якутск к воеводе Василию Николаевичу Пушкину. Да разве удержишь таких — у Герасима вор на воре, один другого бойчее…

Влево посмотрел Семён. Там из-за моря — горы. Белыми зубьями торчат против чукотской земли. А какие — никому неведомо.

Нос остался позади. Синее облачко поползло вниз с каменной кручи, добежало до берега, упало на воду, понеслась по воде чёрная полоса — идёт буря.

Пройдёт семь лет, и напишет в Анадырском острожке — крепости служилый человек Дежнёв новую отписку воеводе. Вспомнит те страшные дни:

«А тот Большой Нос мы, Семейка с товарищами, знаем, потому что разбило у того носу судно служилого человека Ярасима Онкудинова с товарищами. И мы, Семейка с товарищами, тех разбойных людей имали на свои суды».

Выручил тогда Семён Дежнёв нелюбимого спутника. Да всё равно не судьба. Недели не прошло — ударила новая буря, разметала суда.

«…И носило меня, Семейку, по морю… всюду неволею и выбросило на берег в передний конец за Анадырь-реку. А было нас на коче всех двадцать пять человек. И пошли мы все в гору, сами пути себе не знаем, холодны и голодны, наги и босы. А шёл я, бедной Семейка с товарищами, до Анадыри-реки ровно десять недель и пали на Анадырь-реку вниз близко моря».

— Они дошли, Серёга, — шептал мне в ухо Аркадий. Он помнил всё написанное в книге наизусть.

Эти бессонные ночи сблизили нас.

Летом сорокового года я уехал в Ленинград. Помахивая облезлым чемоданчиком, шёл по Невскому, в чемоданчике лежали пачка учебников и тетрадь в липком зелёном переплёте. В тетради были стихи, я писал стихи и собирался в военно-морское училище. Я хотел стать флотоводцем.

Война перевернула всё. Я ушёл с флота сразу же после её окончания — два ранения, и потом я чересчур много думал о стихах. Зелёная тетрадь погибла в болотах под Лугой. Её место заняли другие тетради — тонкие и толстые, я писал ожесточённо — по одному стихотворению в день. Когда демобилизовали, унёс с корабля два чемодана тетрадей. Прямо из порта пошёл в редакцию журнала.

— Что вам? — спросил редактор.

— Я принёс стихи.

— Положите на стол и приходите через два дня.

— Они здесь.

Редактор с удивлением уставился на чемоданы.

Я открыл замки. Разноцветный поток тетрадей вылился к редакторским ногам.

— Вы сошли с ума… — сказал редактор. — Этого не прочитать и в год.

Поэтом я не стал — стал журналистом. В том, как я теперь писал, была месть юношескому увлечению, я писал фразами, которые напоминали строки военного донесения.

Женился, но не очень удачно. Кроме меня, у жены было Искусство, она готова была днями обсуждать влияние Паладио на архитектуру загородных домов Петербурга или до хрипоты спорить о том, была или нет надета во время дуэли у Дантеса под сюртуком кольчуга. С работы она приходила в полночь.

С Аркадием мы встречались редко: часто приходилось уезжать в командировки. Однажды я неосторожно позволил ему увлечь меня с собой в поездку на Урал. Он просидел безвылазно в архиве небольшого городка неделю. Городок был скучный, пыльный, в рукописях, написанных славянской вязью, я не мог разобрать ни слова. Вернувшись, дал себе зарок — больше не связываться с Аркадием никогда.

И вот я снова иду к нему.