— Роман Кондратьич, родненький, помирает мой Иван, испанка у него. Доктор был, сказал — не медли, заказывай гроб плотнику. Вот, я сразу к вам. Сделайте, будьте такие добренькие.

Роман Кондратьич нахмурился:

— Ты, что ли доктора звала?!

— Та ни. Сами, по реке. Двое их, молоденькие. Так как, поможете?

Плотник поднял глаза на бабу и кивнул:

— Сделаем, будьте покойны. — И принялся за работу.

Стукнув легонько о козлы рубанком, подбил лезвие и принялся стругать доску. Русые деревянные локоны завивались кольцами, лепестками сыпались на пол, а частью — прямо в подол младшей любимой дочке, что сидела тут же, плела лапти из бересты.

— Прасковьюшка, ты б шла к матери, чего тебе тут пачкаться. — Предложил отец малышке.

— Что вы, тятенька, я лучше с вами посижу, тут интереснее. Да и лапоточки-то на вашу ногу…

— Ну, сиди, коли так. — Улыбнулся дочке Роман Кондратьевич, и продолжил строгать.

Он мастерил соседу гроб и вспоминал, как на днях к их берегу пристала лодка со священником из ближнего прихода в Селижарово. Опять просил денег, зазывал на службу. Не пустил его Роман Кондратьевич в дом, согнал с порога. «Иди, мил человек, иди.» — Сказал твёрдо, как гвоздь вбил в доску.

Вот неугомонный поп. Мало ему, что рамы для церкви сработать подешевше выторговал. Сидел бы дома с попадьёй, молился. Знает же, что староверы, к чему лишний раз трудиться? И ещё об эту пору, когда испанка народ косит, не считаясь, — где старый, где малый. Всех без разбору гребёт, норовит спровадить на тот свет.

Едва доделал Роман Кондратьич домовину, провёл сухой рукой по доскам — ни единой занозы, но кольнуло что-то в сердце, дурно стало, вроде как ни с чего. К утру покрылся синюшными пятнами и вскоре помер.

Упокоили Романа Кондратьевича на известном месте, в гробу, над коим он для соседа старался. Только вот тот выжил, повезло.

Ветер ерошит чёлку травы. Дует нежно, сгоняя воздух с видного солнцу места в тень, где зябнет ссутулившись трава. Рыжие, прозрачные до темени глаза солнца смотрят из-под таких же рыжих бровей на зимний день и на девочку Прасковью свет Романовну, что стоит у свежей могилки. Схоронили тятеньку, да в тех самых лапоточках, что она плела.

— Староверы мы… — Шепчет девочка, плача, и не может уняться никак…