— Серость… какая невыносимая серость вокруг…

(Из высказывания экзальтированной и понарошку разочарованной в жизни, по всему видать, незамужней девицы)

Туман, казалось, был чем-то озабочен. Рассеянный, он не загораживал собой округу, но медленно стекал по ней, словно по серой стене. Местами потёртый, оборванный, как измятое, истерзанное в нервном припадке письмо, он манил к себе недосказанностью, незавершённостью. Очарование каждого не сделанного мазка, его ощутимое намерение сбыться, заявляло о себе столь явно, густо, что не требовало осязаемого подтверждения. Предвкушения и питаемые ими иллюзии были главным оправданием происходящего. Впрочем, они скорее и чаще всего просто-напросто подменяли собой друг друга.

Ведь не зря же мы рассматриваем мир вокруг через приспущенные веки или задымлённое стекло. И вряд ли отыщется тот, который ни разу не прищуривался вдаль, прислонив к своему лицу пушистую голову одуванчика. Сквозь него всё не так? А коли с шагу назад, либо вовсе издалёка? Неужто иначе, иное краше?!

Мы зачем-то перестаём клонить голову, прислушиваясь к тому, как знакомая с детства река тихо ведёт влажным пальчиком по бесконечным песчаным берегам, да всё ищем, — откуда она, да куда. Отчего ж нам мало одной своей стороны? Чего ждём от прочих, коли несём в себе самих подходящую родным местам ухватку, что в чужих пролежит без дела, пока вовсе не пропадёт.

— Так мы спроворим! Вот ещё, нашёл науку! — Балагурит следующий за канувшим в Лету, очередной сумасброд, совершенно позабывший о том, что собираясь перенять чужое, мы перестаём быть собой.

Туман, казалось, был чем-то озабочен. Рассеянный и неловкий, он хватался за услужливо подставленные лапы сосен, опирался на них мутным скользким локотком. Ветер не торопил его, и долго не гнал от сосняка и из уютной колыбели оврага, давая передышку одуматься. Только вот… одна беда, — у тумана есть время собраться с духом, в отличие от нас…