Острый даже на первый взгляд, серп луны слепил глаза так, что изрядная его холодность и неприступность терялись под аккомпанемент причисленных к иным, невиданным издали достоинствам, существование коих не могло быть ни осмеяно, ни оспорено, ни подтверждено. Обветренная инеем щека месяца, тем не менее, казалась нежна и даже подёрнута тем хрупким пушком, который волнует при взгляде на очевидную незрелость юных дев и обожаемые ими, по схожести облика и нрава, плоды бледно-жаркой бросквины31.

И те, и другие, по заключению вперёд или назад32, совершенны столь, что любое вмешательство в их обличье, — дерзкий взгляд либо касание, обращает их прелесть против них. Сами не замечая того, они блекнут, вянут, скоро делаются неряшливы и никуда не годны, но долго ещё после, изумляют, обоснованным на канувшем в Лету изяществе, дерзостью обращения. Ловко управляясь с детьми, хозяйством и супругом, они подтверждают молву про то, что внешнее не столь важно, как то, что мы сами думаем про себя, в какую степень возведём своё значение среди прочих, уверенных в важности иных, не жалующих собственный образ, не пестующих его так, как это должно для человека или же кого-то ещё.

…Вот, какими намёками дарит даже беглый, подчас, взгляд не только лишь себе под ноги, но по сторонам. Чего уж говорить, коли задержишься дольше и, не в силах отворотиться, заметишь, которым изумрудным блеском манит Меркурий, обещая все богатства вселенной, взамен устремлённого к нему взора. И ведь нескоро ещё до Меркульего дня33, когда ночь, преступив все приличья, завладевая округой вполне, творит бесчинства, наделяя мрачностью всех и вся, не считаясь более ни с кем, как только с собой. А вот, подишь ты, тщится, да пыжится, усердно напоминая о себе.

Но покуда до того часу ещё далеко, мутная плёнка тумана, что пристала по краям горизонта, румянится на огне заката и хриплый со сна голос вОрона возвещает о наступлении нового дня.

— С добрым утром… — Шепчу я себе и всем, кто не нашёл в себе сил дождаться его. — Я помню. Я люблю.