Всё мокрое, дождя уже нет, но воздух таков, что, кажется — тронь его и прольётся, примется жадно лизать мокрым языком густую кашу земли.

Не слышно дроздов, а те, что проскочили промеж струй ливня, словно между приступами слёз, пережидают непогоду с завидным упорством, в надежде отведать ещё немного солнечного света, как радости. Рождённые птицами, они умеют всё то, что должны, но пение и способность летать не единственное их предназначение. Именно они дают понять, сколь оглушительна тишина.

И когда, пепельным осенним утром ворон спешит из гнезда, подгоняя воздух бичом крыл, он старается не смотреть по сторонам, дабы не видеть перевёрнутых ветром лукошек гнёзд, опустевшего плетня кроны леса и замерших на вечность нерасторопных ужей, не рассчитавших силы…

— Какое тебе дело до них всех?! Ну, подумаешь, — птички улетели, жучок под кору не заполз в нужный час, змейка осталась лежать тряпочкой под ногами… Отбор, понимаешь ли! Естественный, между прочим!..

— Мне жаль… мне больно слышать такое. Мы рождаемся людьми, чтобы суметь не перестать быть ими. Дабы не превратиться в траву у дороги, — красивую, ладную, равнодушную, которой только и нужно, чтоб не тронули её, не вытоптали, да в нужный час сделался над головой дождь, и ветер прилично зачесал на бок непокорный густой чуб.

Мы все рождаемся людьми…