— Государь! — Меншиков осторожно потряс Петра за плечи. — Проснись!
Петр приподнял голову и, не открывая глаз, перевернулся на другой бок.
— Государь, проснись, — вновь повторил Меншиков.
— Пошел вон! — ругнулся Петр и стал натягивать на голову одеяло.
— Проснись же, государь! — не отставал Меншиков. — У Нарвы неспокойно, к крепости идет генерал Шлиппенбах.
— Что?! — Петр вскочил с кровати, схватил Меншикова за отвороты кафтана, притянул к себе. — Что? Шведы — к Нарве?!
— Да, государь.
Петр отпустил Меншикова, зашагал по комнате из угла в угол. Потом остановился, вонзив взгляд в Меншикова, сказал:
— Данилыч, час пробил. Пока Нарва у шведов — жить нам в страхе. Ступай, кличь генералов, снова быть битве.
На следующий день русские войска спешно выступили в поход. И вот опять дорога. Как тогда, четыре года назад. Идут войска, движутся пушки, длинной вереницей тянутся обозные телеги.
И вновь по дороге несется царский возок. Догоняет Петр русские полки, останавливает лошадей, кричит:
— Здорово, молодцы!
— Здравия желаем, бомбардир-капитан! — отвечают солдаты.
Идут солдаты стройными рядами. «Тра-та-та, тра-та-та!» — выбивают походную дробь барабаны. Развеваются пестрые полковые знамена.
А высоко в небе светит солнце. Носятся в теплом воздухе стрижи. Где-то впереди раздается солдатская песня. Слышна команда:
— Лева нога вперед! Права нога вперед! Шире шаг!
Стоит Петр в возке. Снял шляпу. Развевает ветер Петровы кудри. Глядит Петр на войска, говорит Меншикову:
— Данилыч, смотри: российская армия идет, наша, новая! Побьем, а, Данилыч?
— Побьем, государь! Ей-ей, побьем! — отвечает Меншиков.
— То-то, — говорит Петр. — Чай, на печи не лежали! — И весело, по-детски смеется. По^ом вдруг меняется в лице. — Но, но, — говорит Меншикову, — не хвастай! — Садится и начинает смотреть в небо, в безбрежную синь, в неохватную даль.
Войска идут к Нарве.
Подошли русские к Нарве. Послали разведку. Оказывается, Шлиппенбах еще далеко.
Остановились войска на правом берегу Наровы. Стали готовиться к штурму.
И вот к Петру подошел Меншиков.
— Государь, — обратился он, — разреши учинить машкарадный бой.
— Что? — переспросил Петр.
— Машкарадный бой, говорю, — повторил Меншиков и зашептал царю что-то на ухо.
А на следующее утро к коменданту Нарвы, генералу Горну, прибежал корнет Попеншток.
— Генерал, генерал! — закричал Попепшток. — К Нарве идет Шлиппенбах, русские готовятся к бою!
Схватил Горн подзорную трубу, бросился к крепостной стене, посмотрел: действительно русские строятся. Носится по полю Меншиков, машет шпагой, куда-то показывает. Посмотрел Горн на запад — правильно, там, за лесом, поднимается пыль.
— О, слава тебе, святая Мария! — проговорил генерал. Потом повернулся к Попешптоку, сказал: — Представляю вас, господин корнет, к награде.
В это время вдалеке раздались два выстрела, потом еще два и еще. Это был шведский условный сигнал. Горн приказал ответить — с крепостной стены гаркнули пушки.
А вскоре из-за леса стройной колонной появились и сами шведы.
Заколыхались желтые и белые шведские знамена, заняли всю ширь дороги синие мундиры шведских солдат. Развернулись шведы во фронт, выкатили вперед пушки и открыли огонь. Русские стояли спиной к крепости, лицом к войскам Шлиппенбаха.
И Горн подумал: «А что, если ударить русским в тыл? Шлиппенбах — спереди, войска из крепости — сзади, зажать русских в тиски, разгромить, как тогда, четыре года назад, удержать шведскую славу».
Горн отдал приказ. Распахнулись крепостные ворота, — выскочила конница, за ней побежали пешие отряды. Русские заметили вылазку, дрогнули, подались в сторону.
— Ура! — закричал Попеншток и побежал вниз с крепостной стены.
Он вскочил на лошадь и вылетел пулей из крепости. Хотел Попеншток и тут оказаться первым. Горн видел, как его белая лошадь, вздымая пыль, галопом мчалась по полю. Попеншток подскакал к русским, рубанул налево, направо, повернул коня и помчался к войскам Шлиппенбаха. Вот он подлетел к шведам, соскочил с коня и бросился обнимать какого-то офицера.
— Молодец! — шептал Горн. — Молодец Попеншток! — И восторженно смотрел на корнета.
Но что такое? Потеряв шляпу, Попеншток несется назад. Вслед ему раздаются выстрелы. Шведы стреляют в шведов! Схватил Горн трясущимися руками подзорную трубу, стал искать Шлиппенбаха. Вот и он на коне, в окружении шведских знамен. Но — о святая Мария! — Горн смотрит и не верит своим глазам: на коне в костюме шведского генерала сидит царь Петр. А те, кого Горн принял за солдат Шлиппенбаха, схватив ружья наперевес, дружно бегут к открытым воротам крепости.
— О боже, о боже! — закричал Горн. — Ворота, скорее закрыть ворота!
Генерал побежал вниз. У самых ворот он столкнулся с Попенштоком. Подскочил Горн к Попешптоку, осадил его белую лошадь, сдернул седока на землю.
— Вы, вы!.. — кричал, задыхаясь, Горн. — Вы, Попеншток, мальчишка! О боже, о боже! Это все вы! Ну, где же ваш Шлиппенбах?! В карцер, под суд! О святая Мария! О святая Мария!
Около трети нарвского гарнизона полегло в машкарадном бою.
По случаю удачной выдумки в русском лагере шло веселье. Меншиков ходил важный, приговаривал:
— Бивали мы этих шведов запросто. Что нам шведы!
— Умолкни! — крикнул Петр. — Хоть ты и герой, да похвальбе знай меру! Тьфу, тошно смотреть!
Бабат Барабыка был барабанщиком в бомбардирской роте. На всю армию не было второго такого умелого барабанщика. Выбивал Барабыка и маршевую дробь и все сигналы воинские знал исправно.
А еще Барабыка был известен тем, что разговаривал с самим генералом Горном.
Было это так. 30 июля, в воскресенье, русские начали обстрел Нарвы. Стреляли по бастионам Виктория и Гонор. Отсюда, пробив в стене брешь, хотели штурмовать город. Семь дней не отходили от пушек бомбардиры. Не отходил и Барабыка. Отложив в сторону барабан, подтаскивал ядра, засыпал в пушки порох. На восьмой день бастион Гонор осел. Земляная насыпь вокруг него обвалилась в ров.
— Ну, — заговорили солдаты, — теперь готовься к штурму.
В это самое время Барабыку вызвали к царю. Посмотрел Петр на раскосые глаза Бабата.
— Татарин? — спросил.
— Калмык, — ответил Барабыка.
— Ишь ты! — усмехнулся Петр. — А тоже солдат.
— Барабанщик я, — ответил Барабыка.
— Вот ты мне и надобен, — сказал Петр. — Пойдешь к крепости, передашь письмо нарвскому коменданту. Да смотри иди осторожно, — напутствовал Петр. — Бей в барабан шибче, говори, что ты есть российский парламентер.
Пошел Барабыка, бьет в барабан что есть силы. Заметили шведы солдата, перестали стрелять.
— Кто такой? — закричали, когда Барабыка подошел к крепости.
— Я есть парламентер российской армии, — отвечает Барабыка.
Скрипнули железные засовы тяжелых крепостных ворот, одна из створок их медленно приоткрылась. Барабыка вошел в крепость.
Повели Барабыку кривыми маленькими улочками нового города мимо разбитых и горящих домов к нарвскому замку. Перед замком — глубокий ров. Через ров— мост. Мост поднят.
— Кто такой? — закричали с той стороны часовые.
— Я есть парламентер российской армии, — вновь повторил Барабыка.
Громыхнули тяжелые цепи, мост опустился. Барабыка вошел в замок. Повели Барабыку по узким коридорам и крутым лестницам. Наконец вошли в большой зал. В глубине увидел Барабыка высокого худого старика. «Генерал Горн», — узнал Барабыка.
Взял Горн письмо, стал читать. «Сам господь бог разрушил Гонор, — писал Петр, — путь к приступу открыт…» Петр предлагал Горну сдать крепость и кончить кровопролитие.
Прочел Горн письмо, уставился на Бабата.
— Иди к царю Петру, — сказал, — передай: шведы не сдаются. Понял?
— Никак нет, — отвечает Барабыка.
— Иди к царю Петру, — повторил Горн, — скажи: нет такого правила, чтобы шведы сдавались.
— Как так — нет? — возражает Барабыка, — Есть. И при Орешке сдавались, и при Ниеншанце сдавались. Выходит, есть такое правило. А Нарва чем лучше? И при Нарве сдадутся.
— Что-о?! — закричал Горн. Налились кровью генеральские глаза. Схватил Горн шпагу, бросился к русскому солдату. — Вон! — закричал. — Вон!.. О святая Мария!
Так и ушел Барабыка ни с чем.
Доложил Барабыка царю все как было.
— Ишь ты! — сказал Петр. — Так и сказал Горн: «Шведы не сдаются»?
— Так точно, бомбардир-капитан!
— А может, и прав генерал Горн? — спрашивает Петр.
— Как так — прав? — возражает Барабыка. — Я же ему говорю: «При Орешке сдались — раз, при Ниеншанце сдались — два и при Нарве, выходит, сдаться должны».
— Молодец! — говорит Петр. — Мыслишь, как и пристало российскому солдату.
— Никак нет, государь, — говорит Барабыка.
— Что — никак нет? — не понимает Петр.
— Какой же я солдат? Барабанщик я.
— Ну и что? Барабанщик не солдат, что ли? — удивился Петр.
— Нет, бомбардир-капитан, — отвечает Бабат. — Какой же он солдат, раз ружья не имеет?
— Ишь ты! — вновь усмехнулся Петр. — Ружья, говоришь, не имеешь? Ладно, иди к ротному командиру, скажи: государь приказал ружье выдать. А про шведов это ты правду сказал: и при Нарве сдадутся.
На следующий день русские начали штурм Нарвы. Шли на приступ тремя большими колоннами.
Солдаты тащили лестницы и багры, оставив для облегчения в лагере походные ранцы.
На штурм нарвской стены шел и Бабат Барабыка.
Шведы открыли огонь. Стреляли пушки из крепости и через Нарову с высоких ивангородских стен. Ловко, страшно бились шведские солдаты. Там, где у высокой стены бастиона Гонор русские установили штурмовые лестницы, летели на головы атакующих камни, янтарными брызгами рассыпалась горящая смола.
По крепости на взмыленном коне носился генерал Горн.
— Шведы, шведы, — кричал он, — не посрамим шведской славы! Вперед, шведы!
Приступ русских был неудачный. Добравшись почти до самого верха стены, солдаты не смогли закрепиться. Штурмующие отхлынули. Отбежал со всеми и Барабыка. Установилась тишина. Никто не решался первым повторить атаку. И вдруг недолгую тишину нарушил барабанный бой. Это ударил в свой барабан Барабыка. Медленно, в такт барабанной дроби он пошел к крепостной стене, стал подниматься по лестнице. Шведы опешили. Они смотрели на смельчака, боясь стрелять. А Барабыка продолжал бить в барабан, продолжал подниматься по лестнице. И вдруг все зашевелилось, задвигалось. Русские снова бросились на штурм. Снова раздались выстрелы, полетели камни, полилась смола.
Барабыка вскочил на крепостную стену. Кругом свистели пули, с Бабата сбило шляпу, от горящей смолы затлел кафтан. А он стоял на самом верху и бил в барабан.
«Тра-та-та! Тра-та-та!»
А оттуда, с той стороны стены, несся зычный голос генерала Горна:
— Шведы, за господа бога и короля вперед!
Однако поздно. Русские овладели стеной. Вот их все больше и больше.
А наверху по-прежнему стоит Барабыка и что есть силы бьет в барабан. Потом забрасывает барабан за спину, сует палочки за пояс, хватает ружье и, задрав полы горящего кафтана, прыгает вниз.
Русские врываются в Нарву. А внизу гремит голос Горна:
— Шведы, шведы, позор вам, шведы!
Был у Бабата дружок из солдат. Странную имел фамилию — Перец. Молчит, молчит Перец, а потом возьмет да такое скажет! Все норовил про царя Петра дурное сказать.
А тут еще Бабат его вконец разозлил. Как вернулся Бабат от царя, так и стал хвастать, что Петр ему и ружье выдать приказал, и награду пообещал.
— Чему радуешься? — перебил Перец Бабата. — Нашел отца-благодетеля! Он тебе ружье рад всунуть. Дура, царь — он и есть царь. Думаешь, ты ему нужен! Силушка твоя нужна. Чай, немало на его совести нашего люду. Вон она, царская милость, — сказал Перец и задрал рубаху. Там поперек волосатой спины ровными рядами шли красные рубцы. — А за что? — спросил Перец. — За то, что правду сказать не побоялся.
И уж какой раз за этот поход начинал рассказывать Перец о том, как взбунтовались в его родном селе мужики, а царь прислал солдат и приказал всем батогов всыпать. А кто виноват, что мужикам на деревне жрать нечего? Вестимо, он, царь.
— Так ведь то не царь, а бояре виноваты, — пытается возражать Бабат.
— Ишь ты, «бояре»! — передразнивает Перец. — А царь — он кто, мужик? Царь — он и есть первейший боярин. От него все в государстве зависит.
— Так-то оно так… — соглашается Бабат.
А сам свое думает: «Как же так, чтобы царь — и был нехороший!»
Так бы и думал Бабат, да только произошла такая история.
Спрыгнув с крепостной стены, Бабат побежал к Нарвскому замку. Здесь, на валу, отделявшем старый город от нового, он повстречал генерала Горна. Подбежал Барабыка к генеральской лошади, схватил под уздцы, закричал Горну:
— Сдавайся!
Признал генерал раскосые глаза Барабыки, схватился за шпагу. Хорошо, отскочил Бабат в сторону. Потом выбрал удобный момент, прыгнул и ухватился за рукоятку генеральской шпаги. Ухватился, держит и снова кричит:
— Сдавайся!
Так и держатся они вдвоем за одну шпагу. В это время подскакал к ним русский полковник Чамберс.
— Брось! — закричал полковник на Барабыку. — Не пристало рядовому чину у генерала шпагу брать! Отдай сюда!
А Барабыка словно окаменел, пальцы разжать не может. Разозлился тогда Чамберс, ударил Бабата по лицу. Пошатнулся Бабат, упал. Так и досталась генеральская шпага полковнику Чамберсу.
А тут как раз проезжал Петр с генералами.
— Что за шум? — спросил.
Чамберс и доложил ему: мол, рядовой чин, а у генерала шпагу отнять пытался, да и офицерского приказа не выполнил.
— Раз так, — сказал Петр, — всыпать ему батогов за такое дело.
Уехали генералы. Остался Барабыка один. А в это время откуда ни возьмись Перец.
— Ну что, — говорит Перец, — видал, каково нашему брату? Вот она, царская милость.
А Бабату и сказать нечего. Стоит, моргает раскосыми глазами. Хоть и злой мужик Перецу а все же и в его словах правда есть.
Бой кончился. Петр и Меншиков верхом на конях выехали из крепости. Следом, чуть поодаль, группой ехали русские генералы.
Ехали берегом Наровы. На север — туда, где Нарова впадает в Балтийское море. Места здесь ровные. Дали открытые. Свежий ветер идет от моря.
Ссутулив плечи, Петр грузно сидел в седле, устало смотрел на рыжую холку своей лошади. «Победа, победа», — радостно отзывалось где-то в душе у Петра. «Победа!» — царь слегка улыбнулся. — «Значит осилили. Значит взяли. По плечу, выходит, такие дела России». Оторвал взгляд от лошадиной холки. Посмотрел вперед. Прямо перед Петром пронеслись стрижи. Со стороны поля, слева вдруг крикнула галка. Подпрыгнула, пролетела сажень, второй, присела на новом месте. На конных с удивлением глянула. Вновь пронеслись стрижи, Проводил их Петр взглядом. Посмотрел на небо, на поле, на гладь реки.
Слева и справа то и дело попадались солдаты и офицеры. Меншиков привстав на стременах поворачивал голову из стороны в сторону и приветливо махал им шляпой.
Ехали молча.
— Государь, — вдруг проговорил Меншиков, — Петр Алексеевич, гляди… — И показал рукой на берег Наровы.
Петр посмотрел. На берегу реки, задрав кверху ствол, стояла пушка. Около пушки, обступив ее со всех сторон, толпились солдаты. Взобравшись на лафет с ковшом в руке, стоял широкоплечий сержант. Он осторожно опускал ковш в ствол пушки, что-то зачерпывал им и раздавал солдатам.
— Государь, — проговорил Меншиков, — смотри, никак, пьют. Ну и придумали! Смотри, государь: выходит, в ствол пушки вино налили! Ай да бомбардиры! Орлы! Герои!
Петр улыбнулся. Остановил коня. Стали слышны солдатские голоса.
— За что пить будем? — спрашивает сержант и выжидающе смотрит на солдат.
— За царя Петра! — несется в ответ.
— За Нарву!
— За славный город Санкт-Питербурх!
Петр и Меншиков поехали дальше, а вслед им неслось:
— За нашего ротного!
— За артиллерию!
— За товарищев, животы свои положивших!
— Данилыч, — проговорил Петр, — поехали к морю.
Через час Петр стоял у самой воды. Волны лизали подошвы больших Петровых ботфортов. Царь скрестил руки и смотрел вдаль. Меншиков стоял чуть поодаль.
— Данилыч, — позвал Петр Меншикова, сзади Петра __ д помнишь наш разговор тогда, в Новгороде?
— Помню.
— А Нарву?
— Помню.
— То-то. Выходит, не зря сюда мы хаживали, проливали кровь и пот русский.
— Не зря, государь.
— И колокола, выходит, не зря снимали. И заводы строили. И школы…
— Верно, верно, — поддакивает Меншиков.
— Данилыч, так и нам теперь не грех выпить. Не грех, Данилыч?!
— Правильно, государь.
— Так за что пить будем?
— За государя Петра Алексеича!., — выпалил Меншиков.
— Дурак! — оборвал Петр. — За море пить надобно, за славу российскую.