Проводка

Город стоял на берегу лимана. В лимане кончалась река Амур. Ближе к реке дома в городе были двухэтажные, подальше — в один этаж. За одноэтажными домами начиналась тайга. Амур плыл мимо города жёлто, неторопливо. В лимане за далёкой полосой сахалинского берега целый день кочевали облака.

Это был город лесорубов, рыбаков, лоцманов.

Июльским днём из города в лиман вышел катер с баржей.

Стучал дизелёк, баржонка на провисшем стальном тросе рыскала из стороны в сторону. В рулевой рубке рядом со старшиной катера стоял лоцман.

— Та-ак, — сказал лоцман и посмотрел на маленький катерный компас. — Чуть левее бери: сейчас под берегом буй откроется. От него и пойдём.

Показалась цепочка буёв — красные конические бочки с решётчатыми башенками. На башенках поблёскивали резными стёклами фонари.

— Страшное дело, — сказал старшина, — сколько река песку, глины тащит. Мель на мели. Работает Амур!

Лоцман кивнул и закашлялся.

— Скрипишь? — спросил старшина.

Лоцман не ответил. Он поправил на голове порыжевшую фуражку с кокардой и приоткрыл железную дверь. В рубку ворвался холодный воздух.

Под дверью кто-то повизгивал.

— Машка, — сказал сердито лоцман, — опять сюда пришла? Марш на место!

В дверь просунулась чёрная медвежья голова. Машка посмотрела на людей, шумно вздохнула, блеснула белой салфеточкой на груди и исчезла.

По железной палубе зацокали когти.

Лоцман посмотрел ей вслед.

Машка устроилась около машинного люка на коврике из верёвок. Она возилась, отворачивалась от брызг, летящих через борт, скулила.

— Через три часа к «Победе» подойдём! — сказал лоцман, возвращаясь в рубку. — Отлив сейчас. Полной воды там ждать будем!

К рыбачьему колхозу «Победа» подошли под вечер. Над синими сопками на западе уже зеленело небо. Заметив катер с баржей, на берег высыпали рыбаки. Двое из них прыгнули в лодку, оттолкнулись, пошли навстречу.

— Прохору Петровичу! — крикнул один рыбак. — Газетки свежие есть?

Прохор Петрович бросил в лодку пачку газет, перевязанную бечёвкой. Он стоял у борта, у его ног тёрлась Машка.

Лодка ударилась о катер. Машка встала на задние лапы и, положив морду на цепной поручень, посмотрела на рыбаков. Рыбак нагнулся и вытащил из-под скамейки серебристую скользкую горбушу.

Машка поймала рыбину на лету, уселась и, радостно урча, принялась её грызть.

— Избалуешь её! — сказал Прохор Петрович рыбаку в лодке. — Она и так это место от самого города ждёт.

Рыбак махнул рукой.

— Ладно. Ну, а тебе как, пишут? — крикнул он на прощание.

Лоцман не ответил.

— А ты всё равно пиши, пиши. Война, знаешь, как всё перевернула? Пока разберутся! — крикнул ещё раз рыбак, и лодка ушла.

Почта

Назад возвращались налегке, без баржи.

Весело стучал дизелёк. Жёлтые брызги летели на рубку, на машинный люк.

— Быстро мы её отвели! — сказал старшина. — Раз-раз — и назад. У сахалинского берега, говорят, опять буи сдвинуты!

— Ползут мели, ползут! — ответил лоцман.

Войдя в порт, катер стал у причала.

Прохор Петрович сошёл с катера, скрипучей дощатой лестницей побрёл из порта наверх в город. Над обрывом, четырьмя окнами выходя на реку, желтело новое, обшитое тёсом здание. Над крыльцом синяя с белыми буквами доска:

ПОЧТА

За спиной лоцмана мягко застучали доски. Прыгая со ступеньки на ступеньку, его догоняла Машка.

Прохор Петрович вошёл в почту.

Девушка в окошке «до востребования» кивнула ему, защёлкала письмами в ящике.

— Вам опять тоненькое, — огорчённо сказала она и протянула жёлтый листок с отпечатанным типографским текстом.

— Опять не нашли!… Снова запрашивать будете?

Прохор Петрович кивнул, отошёл к конторке, морщинистыми загрубевшими пальцами взял ручку, прямыми высокими буквами написал открытку.

Девушка мельком взглянула на неё, выше и правее слов «адресный стол» наклеила марку.

— Пошли, Машка, назад, на катер! — сказал Прохор Петрович.

Была война

Лоцман лежал на узкой катерной койке, укрытый ватником, и смотрел, как в круглом иллюминаторе вспыхивают синие и жёлтые солнечные зайчики.

За бортом, казалось совсем рядом, у локтя, бормотала, булькала вода. Койка чуть-чуть покачивалась.

Лоцман уснул.

Ему опять приснилась война. Дымные пароходы в таллинском порту. Жена с дочкой на палубе парохода. У дочки в руках была красная плетёная корзинка. Отдали швартовы, пароход развернулся и отошёл от причала. Сотни рук заметались в воздухе над чёрным пароходным бортом. Среди них мелькала — не угадать какая — рука жены и светилась поднятая над головами красная корзинка. Пароход уходил в Ленинград. Вдруг завыли сирены. Отчаянно затарахтели зенитки. С запада, прячась в облачных полосах, на город плыли вражеские самолёты.

Пароход отчаянно задымил и поспешил к другим кораблям — военным — под прикрытие их орудий.

Прохор Петрович стоял, прижавшись спиной к бетонной стене склада, и смотрел, как мечется по палубе красная корзинка…

— Прохор Петрович! — раздался голос. В каюту просунулась голова матроса. — Вас в порт вызывают, к начальству!

«Опять уговаривать», — подумал Прохор Петрович, снял со стены фуражку, натянул ватник и вышел на палубу.

Катера

Начальник сидел за большим пузатым столом и вертел в руках толстую зелёную авторучку.

— Вот и ты! — сказал начальник и кивнул.

Прохор Петрович остановился перед столом.

— Как здоровье? — спросил начальник.

— Ничего.

— Вот, вот… только что ничего. Дело есть срочное. Не знаю, как с тобой и быть.

Прохор Петрович пожал плечами. Он мял в руках фуражку с гербом, смотрел на зелёную авторучку и думал: «Сейчас опять начнёт про берег…»

— Проводка есть одна. Срочная, — сказал начальник и поскрёб пальцами лысый выпуклый череп. — Катера в бухту Надежда провести надо.

— Раз надо… — сказал Прохор Петрович.

— Военные катера. Народ там молодой; винты тонкие, сидят глубоко. Наломаете дров — всем отвечать… — Начальник поморщился и махнул рукой. — Ладно! Всё равно: все лоцмана́ в разгоне — идти надо тебе… Стареешь, Прохор Петрович, стареешь! Вон глаза — как углем обведены… В Надежду вход-то теперь по-новому: от буя рекомендуется поворот влево. Обмелело там. Ну, иди!

…Катера подошли ночью.

По узенькому трапу Прохор Петрович поднялся на борт головного.

На мостике, рядом с рулевым и сигнальщиком, стоял молодой лейтенант.

— Лоцман? — спросил лейтенант.

— Лоцман.

— Отходим!

Позади Прохора Петровича послышалось сопение, трап подпрыгнул.

— Это ещё что такое? — спросил лейтенант и посмотрел в темноту. — Вахтенный, не пускать собаку!

— Медведь тут, товарищ лейтенант! — крикнул вахтенный.

— Какой медведь? Гнать его!

Прохор Петрович, не говоря ни слова, повернулся и пошёл по трапу назад.

На катерах уже заводили моторы.

— Чёрт его знает что! — сказал лейтенант. — Это ваш медведь? Так ведь поймите, нельзя его брать на военный корабль!

Прохор Петрович пожал плечами.

— К вечеру шторм обещают! — сказал сигнальщик.

— Тьфу ты!.. Пропустите зверюгу! — сказал лейтенант. — Только чтоб её духу около мостика не было. Пускай на корме сидит. И к пулемётам не подпускать!

Прохор Петрович вернулся.

С громом завелись моторы. Катер рывком отлетел от причала и помчался в чёрную ночь, вымётывая из-под бортов белые гаснущие пятна пены.

На поворотных, невидимых в темноте мысах, звёздочками замерцали маячные огоньки.

— Проблёскивают! — сказал лейтенант, показывая на огоньки. — Там, что ли, главные мели?

— Затмеваются, — сказал Прохор Петрович. — Здесь все огни затмеваются… Главные мели утром проходить будем.

Ночь кончилась, занялось утро — полный штиль.

Из-за тоненькой полоски сахалинского берега всплыл оранжевый шар солнца. Желтея и уменьшаясь, он начал подниматься выше и выше.

— Море-то как остеклело! — сказал Прохор Петрович.

За головным катером шли ещё три. Они неслись, не касаясь носами неподвижной воды, глубоко погрузив кормы. Оттого, что катер не трясло и не било, Прохору Петровичу казалось, что он совсем не движется.

Впереди вынырнул красный буй.

— Тут мели? — спросил лейтенант.

Прохор Петрович кивнул.

— Буй не на месте, — сказал он. — Должно быть, его волной сдвинуло.

Лейтенант удивлённо поднял брови.

— Что же делать? — встревоженно спросил он.

— Ничего, повернём! Как на берегу вон та сопочка за соседнюю спрячется, — поворот сделаем.

Лейтенант поднял бинокль и осмотрел берег.

— Ничего не разобрать! Где вы сопочку увидели?

— Сейчас, сейчас… подходят… Сошлись! — крикнул Прохор Петрович. — Лево руля!

— Лево руля! — сказал лейтенант.

Он молчал до тех пор, пока по носу не открылся следующий буй.

— Точно идём! — сказал он. — Ну, у вас и глаза! Сигнальщик, передайте на камбуз, чтобы на мостик подали чай. Мне и лоцману.

Поворотный буй

К бухте Надежда подошли в полдень. Синие сопки поднимались, поднимались из-за горизонта и встали наконец на пути коричневыми громадами. Потом они раздвинулись, и между ними открылся вход. В глубине бухты серыми пятнышками всплыли домики рыбкомбината.

— Будем входить! — сказал Прохор Петрович. — Жаль, вода уже дрогнула, на убыль пошла. Неглубоко здесь.

Катера неслись чуть покачиваясь. Над плоскими командирскими рубками дрожали пулемётные стволы. Из-под днищ летели длинные клочья пены.

— Будто на месте стоим, — крикнул лейтенант, — а скорость-то ого-го!

Он весело оскалился.

Показался, словно выпрыгнул из воды, буй. Он так стремительно нёсся навстречу катеру, что лоцман вздрогнул.

— Поворот сейчас!.. — сказал он.

— В какую сторону? — крикнул лейтенант.

— Был вправо, — начал Прохор Петрович и вдруг вспомнил. Но было уже поздно. Катера один за другим, как в громадной карусели, понеслись, огибая буй справа. Тёмные следы за их кормами вдруг сделались мутно-жёлтыми.

— Малый ход! — крикнули сразу и Прохор Петрович и лейтенант. — Застопорить ход!

Катер ударился о что-то мягкое раз, второй и остановился. Остальные катера разбрелись кто влево, кто право.

— Влево поворот здесь теперь, — пробормотал Прохор Петрович, — влево…

— Может, обошлось? — спросил лейтенант, оглядываясь.

— Вижу плавающий предмет! — крикнул сигнальщик.

Один из катеров осторожно подошёл к тёмному пятну.

— Шевелится! — удивился сигнальщик. — Тащат… Вытащили. Да это же медведь! — ахнул он. — У нас с кормы слетел. Во крутанули!

Вошли в Надежду, подошли к пирсу. Машку сейчас же привели к лоцману. Прохор Петрович стоял, перебирая пальцами Машкину шерсть.

«Вот и не успел! — думал он. — Вот и посадил на меляку!»

Катера завели в судоподъёмник. Талями подняли корму головному. Бронзовые винты горели, как полированные.

— По песочку прошли! — сказал лейтенант. — Как наждаком их вычистило! Счастье, что не поломали, а то бы — суд!

Болезнь

Назад из Надежды Прохор Петрович с Машкой добирались плохо. Шли на палубе траулера. Лоцман простыл. Он стоял, привалясь к борту. Перед глазами всё время горели золотом блестящие, надраенные песком винты. Болела грудь.

«Неладно получилось! — шептал сам себе лоцман. — Неладно!»

Вернулись в город, он первым делом пошёл на почту.

— Вам опять тоненькое! — сказала девушка. — Вы знаете, я заметила: как из адресного стола отказ — тоненький листок приходит: «Таких-то в списках не значится» или «Местопребывание неизвестно». А если бы нашли ваших, телеграмма или пакет были… Вы всё равно пишите. Сейчас многие пишут и находят.

Прохор Петрович написал новую открытку, наклеил на неё марку — зелёный танкист в шлеме, весёлый и молодой, — и пошёл к двери.

— Вид-то у вас какой нехороший. Устали сильно. Только с лимана?

Лоцман кивнул и вышел на крыльцо.

У крыльца сидела Машка. Вокруг неё толпились ребята.

Прохор Петрович хотел было что-то сказать, протянул к Машке руку и вдруг увидел, что улица вместе с домами опрокидывается. Серое небо наклонилось, и по нему поплыли синие круги…

На шум падения из почты выбежала девушка.

— Что же вы стоите? — закричала она на мальчишек. — Помогите. Подержите голову… Ты, самый большой, беги в порт, позови матросов. Я сейчас!

Она убежала звонить в «Скорую помощь».

С воем подлетела белая, с красными крестами на дверцах машина.

Дверцы открылись и захлопнулись. Снова завыла сирена.

Прохора Петровича увезли.

Девушка повела Машку. Скрипела лестница. Машка неуклюже слезала со ступеньки на ступеньку и всё время оглядывалась. Навстречу из порта уже бежали.

Без хозяина

Прохор Петрович не возвращался.

Машка беспокойно металась по палубе, то и дело подходила к трапу, обнюхивала его. Доски пахли чужими.

Заметив открытый люк, Машка залезла внутрь катера. В тесном маленьком коридорчике была всего одна дверь. За дверью — тесная каютка, в ней койка, застеленная рыжим одеялом.

Машка понюхала одеяло и радостно завизжала. Она тёрлась о него длинной узкой мордой, царапала когтями, лизала.

— Смотри, чего натворила! — закричал матрос, заглянув в каюту. — Одеяло испортила! А ну отсюда!..

В тот же день катер ушёл на проводку.

Вместо Прохора Петровича в рубке, рядом со старшиной, стоял новый лоцман. Он был маленький, сухонький, всё время шелестел картой и выбегал с биноклем на палубу.

— А вы не волнуйтесь! — сказал ему старшина. — Человек хотя вы и новый, да проводка обычная. Сто раз ходили!

Маленький лоцман кивнул, но на всякий случай ещё раз осмотрел берег в бинокль.

— У вас тут сложно! — сказал он. — Река, приливы, отливы… У нас на Балтике проще!

И он вздохнул.

Мимо открытой двери по палубе прошмыгнула Машка.

— И знаете, — сказал лоцман, — у нас на Балтике зверей держать на кораблях не разрешают. От них запах и портится обмундирование.

Когда катер с баржей подошли к «Победе», Машка снова появилась у рубки.

— Иди, Маша, на корму! — ласково сказал старшина.

Машка посмотрела на медленно движущийся берег и недовольно замотала головой.

— Урч! — сказала она.

— Пошла на место!

— Рррр!

— Ничего не понимаю, почему она сердится? — сказал старшина. — Тихий зверь, год с нами плавает, все порядки знает…

— Может, что делаем не так? Не тем курсом идём? — осторожно спросил балтиец.

Старшина засмеялся. В этот момент катер дёрнулся, старшина и лоцман упали друг на друга.

— Трос лопнул! Баржа сидит! На мель выскочила! — закричали матросы.

Все выбежали на палубу.

Баржа неподвижно стояла на месте. Вокруг неё расплывалось жёлтое пятно.

— Отдать якорь! — скомандовал старшина. — Ах ты! — добавил он. — И верно, не так шли: прилив-то забыли. На этом месте, — обратился он к лоцману, — Прохор Петрович всегда останавливался, прилива ждал… Где эта чёртова скотина?

Машка уже была на носу. Она стояла столбиком у борта и облизывалась. От берега к катеру шла лодка. Ветер доносил сладкий запах горбуши.

В больнице

Прохор Петрович лежал на белой больничной кровати, укрытый тонким застиранным одеялом.

Над ухом шёпотом бормотал репродуктор.

Ночь лоцман не спал. За окном в чёрном небе падали звёзды. Они летели наискосок из левого угла, вправо и вниз. Не долетев до подоконника, звёзды гасли.

Под утро Прохор Петрович забылся. Ему снова приснился сон.

Снился адресный стол.

Стол был огромный. Он стоял над всем городом, упираясь четырьмя ногами в землю.

Маленькие люди суетились у его подножия. Людям нужно было узнать что-то очень для них важное. Они кричали и размахивали руками. Стол стоял молчаливый, как гора. Изредка с него срывались и падали вниз белые листки бумаги.

Прохор Петрович тоже суетился и бегал вместе с людьми. Он тянул руки вверх к падающим листкам, но каждый раз толпа относила его в сторону.

Вдруг Прохор Петрович увидел Машку. Она пробиралась к нему. В зубах Машка держала белый листок. Она повизгивала и огрызалась — ей наступали на лапы. Листок белел, как салфеточка на груди.

Прохор Петрович хотел броситься к ней навстречу, но почувствовал, что ноги у него опутаны якорной цепью. Он с трудом волочил их.

Когда до Машки оставалось каких-то десять шагов, Машка и стол исчезли. Вместо города перед ним жёлто и безбрежно горел на солнце лиман. Под ногами качалась палуба…

Прохор Петрович проснулся. Кто-то осторожно покачивал койку.

Перед ним стояли сестра и врач в белых халатах.

— Мы решили выписать вас, — сказал врач. — Только никаких рейсов. Ни реки, ни моря. Служите, если хотите, на берегу. И каждый месяц проверяйтесь у нас.

Новая работа

Мокрая глинистая дорога сделала ещё один поворот. Открылась бухточка. Прохор Петрович спустил с плеча на землю фанерный, с острыми углами, чемодан. Машка подошла к чемодану и обнюхала крышку.

Чемодан пах хорошо: машинным маслом, железом, катером.

— Вот так, — сказал Прохор Петрович, — доплавались мы с тобой, Машка. Будем плавать теперь на берегу. Склад вещевой мне дают.

Весеннее солнце быстро сушило глину. Обочина дороги желтела прямо на глазах. В бухте белой уткой плавала последняя льдина.

Прохор Петрович поднял чемодан.

Ещё поворот — и открылась щитовая база. Чёрные деревянные домики на берегу, вытащенные на зимнюю стоянку щиты.

Щиты лежали, словно старинные корабли, — задрав кверху острые носы, подняв в небо частокол мачт. На одном щите уже прилаживали между мачт серое, в заплатах полотнище.

— Здорово они его расстреляли! — сказал про полотнище Прохор Петрович. — Из пушек, видно, здесь бьют. Вот служба — рвут да чинят! Чинят да рвут.

Он замолчал и начал спускаться с дороги, тропинкой вниз.

Машка побрела следом. За зиму она вымахала в длину, отощала. За Прохором Петровичем лез чёрный с синим отливом медведь ростом с телка. Лез, осторожно ставя лапы на камни, корни, щупая, где крепче упор.

Щит

На щитовой базе служба оказалась тихая. Прохор Петрович днями сидел в складе, порол тяжёлую грубую парусину, банками выдавал смолу, перекатывал с места на место свёрнутые в тугие круги канаты.

Ещё он ругал матросов.

— Ну, что вам от неё надо? — говорил он какому-нибудь здоровенному верзиле в тельняшке. — Не с кем бороться? Да вас, таких дурней, здесь сотня. Она же скоро вас рвать начнёт. Ведь растёт — силу набирает. Беда будет!

Матрос стоял перед ним потный, красный, вытирая шею разорванным рукавом рубахи.

— Где медведь? Небось спрятался теперь от тебя.

Однажды после такого разговора Прохор Петрович нашёл Машку под одним из щитов. Она лежала, привалясь к длинному коробчатому поплавку и, рыча, вылизывала шерсть.

В бухте сонно плескала вода. Над берегом пахло смолой, стучали топоры. На щите двое матросов кривыми иглами зашивали полотнище — готовили щит в море.

— Что с тобой делать — ума не приложу! — сказал Прохор Петрович и присел возле медведицы. — В город отдать — некому. В лес завести — не уйдёшь… Ну, ладно, сиди здесь, — он привстал, — мне на обед да в море: человек один подменить просит. Хоть раз посмотрю, как тут стреляют!..

Щит на стрельбу повели сразу после обеда. Подошёл буксирный катер, завёл на щит канат — щит уже качался на воде — и потащил его из бухты.

В лимане их встретила волна. Мелкая, частая.

На полигоне — в районе стрельбы — уже ждал корабль. Низкий, серый, он ходил короткими курсами взад-вперёд, держал опущенными книзу стволы пушек.

Катер повернул, повёл щит встречь кораблю. На том дрогнули и поползли вверх стволы.

«Сейчас ударит!»

Прохор Петрович оглянулся на щит и обомлел.

— Человек на щите!

На мачту щита лез человек. Он торопился, долез до половины мачты, уцепился за перекладину.

Старшина катера схватил сигнальный пистолет, бахнул вверх ракету.

— Не стрелять по щиту! — закричал в телефонную трубку радист.

У-у-у! — завыла сирена.

Но было поздно.

В воздухе что-то пропело, и за щитом вспыхнул белый столбик воды.

«Снаряд!»

— Лево руля! — скомандовал старшина.

Катер повернул к щиту.

На корабле это заметили. Выстрелы прекратились.

Когда катер подошёл к щиту поближе, Прохор Петрович ахнул:

— Машка!

Обхватив лапами перекладину, на мачте сидела Машка и испуганно озиралась.

Дрожащую, мокрую её сняли и передали на катер.

Машка тыкалась чёрным сухим носом в матросские ладони и испуганно повизгивала…

— У-у! — сказал Прохор Петрович и ткнул пальцем в покатый Машкин лоб. — Нашла куда прятаться. И сбежать не успела. Да ведь тебя могли…

Он закашлялся.

Нет Машки

— Куда тебя деть? — снова и снова говорил Прохор Петрович, вечерами оставаясь с Машкой в складе. — Когтищи-то отрастила! И что с тобой делать? Сегодня опять матроса помяла. Нет такого здесь, понимаешь, места, чтобы тебя приняли.

Машка смотрела коричневыми глазами в лицо хозяина и радостно гукала.

Сентябрьским солнечным днём на базу притащили баржу с досками.

Доски сгрузили. На двух машинах привезли пустые бочки из-под рыбы и свалили в трюм.

Ночью баржу увели.

Утром Прохор Петрович проснулся позже обычного. Болела голова. Плохо дышалось. Помяв пальцем грудь, он вышел на воздух.

Машки у склада не было.

У столовой тоже.

— Нет. Не видели! — отвечали на его вопросы.

«Куда же она пропала?»

Наконец один плотник сказал:

— Постой, а ведь вчера она у баржи крутилась. Бочку в сторону покатила — еле отняли. Рыбу искала!

Прохор Петрович кинулся к начальнику базы.

— Баржа? — переспросил тот. — Эка хватил! Да она уже около рыбокомбината! Часа в три рыбаки из «Победы» катером приходили и увели… Ну чего ты? Аж в лице изменился. Так и быть, бери лодку с мотором, сходи. Может, и верно медведь там.

Мотор капризничал. Он всхлипывал, со свистом засасывая воздух, чихал и, наконец, с пистолетным выстрелом завёлся.

Лодка выскочила из бухты в лиман, огибая мыс, заторопилась к рыбокомбинату.

Боковой ветер кренил её. Пологая волна совсем клала на борт.

«Медленно иду! — думал Прохор Петрович. — Медленно».

Когда он подошёл к комбинату, баржи там уже не было. На берегу волновалась толпа.

«Наверное, из-за Машки!» — подумал он.

— Эва кто пришёл! — сказал пожилой рыбак, узнав лоцмана. — Стой, а это случайно не твой медведь тут был?

И он рассказал, что случилось.

Баржу в рыбокомбинат привели утром. Завели за мысок и там хотели поставить на якорь. Два человека полезли на баржу. Один снял с якоря стопора, второй забрался в трюм. Чтобы добраться до дна и посмотреть, нет ли там воды, он шевельнул бочку. Бочка взревела, и из неё полезло что-то чёрное.

Рыбак ахнул и вылетел из трюма.

Когда медведь выбрался на палубу, на барже уже было пусто, буксирный конец — отдан. Слабый ветер медленно разворачивал баржу на месте.

Катер умчался к берегу. Скоро там собралась толпа.

— Охотников надо, охотников! — кричали люди.

Охотники с ружьями прыгнули в лодку.

— Осторожнее — бочки! Бочки перестреляете! — кричал директор комбината. — За них деньги уплачены! Снизу стреляйте!

Между тем ветер усилился. Баржа дрейфовала к мысу. Охотники навалились на вёсла.

Уже подходя, самый горячий из них дуплетом полоснул поверх баржи. На Машкино счастье, баржа была уже около берега. Она ударилась кормой о камни и остановилась.

За песчаным пляжем начинался молодой лес. Зелёный, с рыжинкой, ельник, отступая к сопкам, темнел, переходил в тайгу.

Охотники с ружьями наперевес по одному влезли на баржу.

Машки на ней уже не было.

Девушка

Целый день бродил Прохор Петрович по ельнику. Когда вернулся, с сапог пластами сходила болотная грязь.

На щитовую базу он пришёл поздно вечером.

Собрав фанерный чемодан, сразу отправился к начальнику базы.

— Не держу, — сказал начальник. — Раз такое дело, не можешь больше, — не держу.

Ночью попутным буксиром Прохор Петрович уплыл в город.

Буксир шёл Амуром, под самым берегом. Вверху над обрывом медвежьими глазками горели огоньки.

«Снова плавать пойду, — думал Прохор Петрович. — Годик ещё протяну…»

Показался порт.

Выше портовых фонарей, выше огней на кранах светились окошки почты.

Там, за стеклянной перегородкой, сидела девушка и перебирала конверты в ящике «до востребования». Жёлтые, голубые, белые… Из пачки конвертов она вытащила толстый пакет.

«Почему он не идёт? — подумала девушка. — Уже неделю, как не был. И со щитовой никто не заходил… Завтра же пойду сама».

Она отложила пакет в сторону и подошла к окну.

На чёрной реке со стороны лимана двигались два огонька — зелёный и красный. Они перекатились от одного берега к другому, повернули, померкли, попав в круг портовых огней. Стало видно: в порт вошёл маленький буксир.