Чёрный пёс

На перроне было пустынно. На чёрной, залитой нефтью, посыпанной крупным песком земле лежали белые полосы рельсов. Тускло светили красно-зелёные светофоры. Два паровоза медленно катили по дальнему пути состав. Между красными товарными вагонами, как окна, просвечивали низкие платформы. На платформах стояли грузовики; на одной — старый, видавший виды экскаватор. Он поблёскивал истёртыми гусеницами и задумчиво кивал опущенным ковшом.

Позади Вовки послышалось рычание.

Он обернулся.

Через рельсы прямо на него шёл здоровенный чёрный пёс. Он перепрыгнул через последний рельс и очутился на перроне. Вовка попятился.

Заметив, что его боятся, пёс зарычал. Шерсть на его загривке поднялась дыбом.

Вовка начал медленно отступать. Он отступал до тех пор, пока не упёрся спиной в вокзальную стену.

Пёс шаг за шагом преследовал его. Когда Вовка остановился, пёс оскалил зубы и, делая вид, что готовится к прыжку, присел на задние лапы.

Вовка закрыл лицо руками. В этот момент послышался глухой удар, собачий визг и звуки удаляющихся прыжков.

Когда Вовка отвёл руки от глаз, по перрону удирал, поджав хвост, чёрный пёс, а мальчишка в замусоленной школьной куртке, без фуражки швырял вслед ему обломки палки.

Швырнув последний обломок, мальчишка сунул в рот два грязных пальца и пронзительно засвистел.

Пёс взвыл и, как ошпаренный, метнулся за угол.

— Ну чего? Испугался? — сказал мальчишка и повернулся к Вовке.

Вовка промолчал.

— Ботинки какие у тебя фасонистые! — продолжал мальчишка. — Ты откуда? С поезда?

— С самолёта.

Мальчишка присвистнул.

— Вона! С кем?

— С мамой.

— А она где?

— Не знаю.

Мальчишка быстро сообразил, в чём дело.

— Пошли поищем её, — предложил он. — Тебя как звать? Вовкой? А меня… — он хитро подмигнул, — Григорием. Айда!

На вокзале Вовкиной мамы нигде не оказалось. Около автобусной остановки им сказали, что молодая женщина, которая ищет сына, только что побежала в направлении базара.

— Пошли и мы туда! — сказал Григорий. — Тут недалеко. У тебя деньги есть?

Вовка показал гривенник.

На базаре стояли покосившиеся лотки, кипела шумная разноголосая толпа. Лотки были завалены картошкой и рыбой.

Мамы и здесь не было.

Ребята ходили по базару долго, устали, купили на гривенник стакан смолистых, мелких, как семечки, орехов, на ходу щёлкая их, выбрались из толпы, узкими немощёными переулками вышли на берег реки. Вода в реке была холодная как лёд и очень прозрачная. В ней просматривалась каждая песчинка, на дне были видны булавочные глазастые мальки.

Мальчики сели верхом на гранитные, тёплые от солнца камни.

Говорил и спрашивал Григорий. Вовка односложно отвечал. Он хотел спать. Ему было тепло на шершавом камне. Ветерок тихо перебирал медные проволочки волос. Испуг проходил, и понемногу начинало казаться, что всё уладится, мама найдётся сама собой и ничего особенно страшного не случилось.

Кожаный

Григорию скоро надоели вялые Вовкины ответы.

— Знаешь что, — сказал он, — пойдём ко мне?

— А мама?

— Да я тут рядом — в Курятне!

Они снова прошли базар, миновали несколько улиц и остановились перед низкой чёрной избой, стоявшей в ряду таких же низких и чёрных домов.

— Сто лет нашей Курятне! — сказал Григорий. — Заходи, дома никого. Мамка пути чинит… У тебя отец кто?

Вовка покраснел.

— Нет его?.. И у меня нет. Твой что — тоже сбежал?

Вовка вздрогнул.

Григорий, не ожидая ответа, ввёл Вовку в тёмную полупустую комнату и обшарил в ней все углы.

— Пожрать даже нечего, — проворчал он. — Что делать будем? Может, продадим чего? Покажи штиблеты… — Он поколупал пальцем подошву: — Хороши, десятку дадут.

Вовка не успел опомниться, как Григорий сгрёб ботинки, а взамен их выбросил из-под кровати разбитые башмаки:

— Бери. Почти новые!

Григорий ушёл. Вернулся он через полчаса, довольный, с лоснящимися губами и большим свёртком в руках.

В свёртке оказались две буханки хлеба, колбаса и банка зелёного повидла.

— Живём! — веселился Григорий. — Налетай, горячее!

Ребята стали есть, ломая хлеб руками, по очереди доставая повидло ложкой.

В дверь кто-то стукнул. В комнату вошёл мужчина в кожаном пальто, сапогах и кожаной кепке. В руке он держал жёлтую парусиновую сумку.

Увидев Вовку, вошедший остановился.

— Это кто у тебя? — спросил он Григория.

— Приезжий, Пал Фанасич, мать потерял.

Кожаный человек внимательно оглядел Вовку.

— Потерялся, значит? Нехорошо это, нехорошо… Дело у меня к тебе, — обратился он к Григорию. — Всё то же, старое.

— Пал Фанасич, мне теперь никак, — быстро и жалобно взмолился Григорий. — Сами знаете.

— Знаю, а надо… Так, так… Мальчишка приезжий, значит?

Он помолчал, а затем, поманив Григория пальцем, вышел вместе с ним за дверь.

Когда они вернулись, Григорий был чем-то озадачен.

— Как звать тебя, малец? — обратился Кожаный к Вовке.

— Вова.

— Надо тебе помочь. Сделаем так. Мамашу твою я найду, скажешь только фамилию. А сам пока тут побудь. Завтра приходите ко мне, прямо на работу. Я мальчишек люблю… Фёдор-то ваш уехал?

— Нет ещё.

— Ну, счастливо оставаться.

Когда дверь за Кожаным затворилась, Вовка спросил:

— Кто это — Фёдор?

— Мамкин брат. Он за стеной живёт… Ты что — спишь? Ложись на кровать. Я на полу лягу.

Желтая сумка

— Проспали! — разбудил на следующее утро Вовку Григорий. — Вставай, Пал Фанасич ждёт! Не видел, куда он вчера сумку поставил?

Григорий выскочил в коридор, покопался там и быстро вернулся. В руках у него была парусиновая жёлтая сумка.

Наскоро перекусив, ребята вышли из дому. Пройдя улицей, очутились на большой дороге.

Дорога вела на стройку.

По ней, обдавая прохожих клубами пыли и дыма, мчались самосвалы с жидким бетоном. Из коробчатых кузовов на дорогу пулями летели крупные серые брызги.

Машины ревели, как быки. Серебряные звери на их радиаторах рвались вперёд.

— Здорово! — сказал Вовка. — Нам далеко?

— Не очень.

Ребята вышли на пригорок.

Отсюда стройка была видна как на ладони. Река, сжатая с двух сторон насыпями, бурлила, изгибаясь дугой, обегала широкий котлован, стремительно исчезала за поворотом.

— Плотину-то какую построили! — сказал Григорий. — Скоро воду в котлован пускать будут. Мне бы доучиться, пошёл бы работать. — Он помрачнел. — Мамка, когда с Фёдором ссорится, говорит — отправит меня… Был бы батька… — Он махнул рукой. — Дом наш, гляди, скоро сломают.

Вовка оглянулся на Курятню.

Посёлок сносили. Тупорылые бульдозеры уже работали на окраинах. Они двигались, как утюги: взад-вперёд.

Острыми ножами срезали ветхие заборы, валили дощатые стены, в труху сминали покосившиеся сараи. За бульдозерами тянулось ровное, словно вспаханное, поле. По нему рабочие уже выкладывали белые цепочки водопроводных труб.

— И наш дом снесли, — сказал Вовка. — Только мы уехали.

— Шагай давай! Стал тут, раззявил рот! — неожиданно зло крикнул Григорий. — Вон склады, видишь? Там Пал Фанасич работает. Идём!..

Однако, не доходя до складов, он остановился.

— Дальше пойдёшь сам. Пройдёшь ворота — будет вахтёр с винтовкой. Спросит: «Куда?» Скажешь: «Мамке обед несу». Понял? За воротами сам встретит. Валяй, а я здесь за кустом подожду. Держи сумку!

Сбитый с толку — при чём тут обед? какая мамка? — Вовка взял сумку, она оказалась лёгкой, и побрёл по направлению к воротам.

В проходной действительно стоял вахтёр — старичок в очках и с винтовкой. Опасливо косясь на винтовку, Вовка прошёл мимо него и у первого же барака столкнулся с Кожаным.

— Ага, пришёл! —ласково встретил его тот и, обняв за плечи, быстро увлёк в барак.

Живей!

В бараке было холодно. Пахло кожей и краской. Вдоль стен до самого потолка громоздились дощатые полки, на них грудами лежали одеяла, полушубки, стояли банки и ящики.

— На, сухаричек, погрызи! Я мигом.

Кожаный усадил Вовку на табурет, исчез и вернулся с сумкой.

— Отдашь Грише, — сказал он. — Ну, погостил, и хватит. Теперь иди!

Ничему уже не удивляясь, Вовка покорно взял сумку — она почему-то стала тяжёлой — и потащил её назад к проходной.

Навстречу попались две девочки. Они тоже несли сумки. В сумках стояли кастрюльки, бутылки и лежали краюшки хлеба.

Когда Вовка, пройдя проходную, доплёлся до места, где они расстались с Григорием, тот неожиданно появился из-за кустов, вырвал сумку из Вовкиных рук и торопливо зашагал обратно к посёлку.

— Живей! Живей! — шипел он на Вовку, который еле поспевал за ним. — Нам, пока обед не кончился, ещё раз обернуться надо.

Они добежали до базара и остановились у зелёного, сколоченного из фанерных щитов ларька.

Двое парней, держась друг за друга, примеряли у ларька новенькие сапоги.

Сапоги блестели на солнце, как стальные.

Григорий обошёл ларёк и стал около узенькой, увешанной замками двери.

— Тётя Маня! — шёпотом позвал он. Ларёк затрясся. Дверь распахнулась и на пороге показалась огромная женщина — гора мяса, упакованная в дюжину кофт и юбок.

— С кем это ты? — басом спросила она, двинув тройным подбородком в Вовкину сторону.

— Новенький. Туда ходил… — многозначительно объяснил Григорий.

— A-а… Это хорошо: тебя-то уж там не пропустят, приметили, — согласилась тётя Маня, протянула огромную, с короткими пальцами руку за сумкой и исчезла с ней за дверью.

Через минуту ларёк снова заходил ходуном. Из двери высунулась тёти Манина рука с сумкой.

— Лови.

Григорий на лету подхватил сумку и, не оглядываясь, зашагал прочь.

Вечером, когда ребята вернулись домой, Вовка спросил:

— Гриша, а когда мама придёт?

— Пал Фанасич говорит, скоро, — сухо ответил тот. — Уехала, говорит, тебя искать… Тише, Фёдор пришёл!

На крыльце послышались шаги, скрипнула дверь, в комнату заглянул высокий молодой парень в клетчатой рубахе.

— Кто это у тебя? — спросил он, увидев Вовку.

— Так… зашёл один, — неопределённо ответил Григорий.

Фёдор нахмурился, но больше ничего спрашивать не стал.

— Строгий он какой, — сказал Вовка.

— Мать говорит — злой. Ссорятся они сильно, а влетает мне… Хорошо, уезжает скоро.

Мир, Вовка и пуговица

Раньше мир был прост.

Он был чуть больше улицы, на которой жил Вовка.

Где-то неподалёку, вероятно за речкой, лежали города и страны, нарисованные на карте, — Ленинград, Москва, Африка, — о которых говорило радио и о которых писали в книжках.

В мире жило не так уж много людей, и все они относились к Вовке наилучшим образом.

Жизнь была ясной, как медная пуговица.

Теперь всё изменилось.

Люди, города, дороги обрушились на Вовку, как водопад, самолёт впервые оторвал его от земли, Курятня — испугала.

Вовка трусил.

Он отчаянно трусил.

Его пугала непонятность того, что делается в обеденный перерыв в бараке у Кожаного. Пугал вахтёр с винтовкой. Пугала тётя Маня.

— Если кто спросит, — наставлял Вовку Григорий, — говори: несёшь обед.

Кожаный твердил:

— Был в милиции. Найдут твою маму. Сказано — приедет. На третий день.

Маминого приезда Вовка ждал как избавления.

Хлеб, колбаса и повидло, которые купил Григорий, уже кончились.

Ели мальчики мало и где придётся: то с Кожаным в столовой, то прямо на базаре — на мелочь, которую тётя Маня давала Григорию.

«Ты к кому, мальчик?»

Проснувшись на третий день утром, Вовка сразу же вспомнил: сегодня должна прийти мама!

Он весело привскочил на кровати, но при первом же взгляде на тусклое окно, чёрный потолок, на Григория, сопящего на полу, чувство радости погасло.

В полдень снова отправились к Кожаному.

В проходной Вовка хотел, как всегда, незаметно проскользнуть мимо вахтёра, но тот неожиданно наклонился и спросил:

— Ты к кому, мальчик?

— К маме…

Вовку бросило в холод, затряслись руки. Не поднимая глаз, он просеменил мимо вахтёра и еле живой доплёлся до барака.

— Что он тебя спрашивал? — настороженно спросил Кожаный.

— К кому иду.

— А ты что?

— К маме, сказал.

— Правильно! А, чёрт, заметили…

В складе Кожаный на этот раз замешкался. Когда он наконец передал Вовке сумку, она была вдвое тяжелее обычного.

Вовка потащил сумку к выходу и уже у самых дверей столкнулся с молодым мужчиной в серой шинели без погон.

— Ты откуда? — удивился молодой. — К вам приходил? — обратился он к Кожаному.

— Д-да… То есть нет. — Кожаный замялся, как клещами, больно сжал Вовке плечо и незаметно стал выталкивать Вовку из барака. — Заблудился малец. К мамке обед носил. Сейчас я его провожу.

Молодой — видно, начальник — с подозрением посмотрел на жёлтую сумку, на Вовку, хотел было ещё что-то спросить, но промолчал.

Кожаный вывел Вовку во двор.

— Пулей! — сквозь зубы процедил он. — Если задержат…

Вовка медленно двинулся к проходной.

Там сменялись вахтёры.

Он уже прошёл было барьер, как вдруг один из вахтёров нагнулся и схватил его за руку.

— Постой-ка, — сказал он, — что-то ты больно зачастил к нам! Спрашиваю: «Чей?» — продолжал он, обращаясь к товарищу. — Никто не знает. «Что носит?» Никто не ведает. — Вахтёр перегнулся через барьер ещё больше и запустил руку в сумку: — А ну показывай, что у тебя там.

Из сумки появился свёрток, туго перемотанный тряпкой. Вахтёр рванул её, тряпка лопнула, и в прореху вылез блестящий чёрный носок новенького сапога.

— Из склада воруют, — тихо промолвил вахтёр и вдруг отчаянным голосом закричал: — Стой!

Но Вовка уже мчался прочь, не чуя под собою ног.

Подлезая под барьер, вахтёр замешкался. Когда он выскочил из проходной, Вовка уже успел юркнуть в кусты.

Там ждал его Григорий.

Этому не нужно было объяснять ничего. Григорий тотчас же бросился напролом, в самую гущу кустов, перелез через какой-то забор, пробежал огородами и, шмыгнув в первый попавшийся сарай, затаился. Вовка не отставал.

— Что там было? — задыхаясь, спросил Григорий.

Вовка рассказал.

— Ну и дурак! — неожиданно заключил его приятель. — Теперь тебе такие сапоги дадут, только держись! Вахтёры не поймают — Пал Фанасич прибьёт!

Вовка, серый от испуга, молча стоял у стены.

— Вот чего, — решительно сказал Григорий, — теперь тебе деньги нужны. Без них пропадёшь. Когда ещё мать придёт… Скидавай куртку, я мигом.

Вовка покорно снял куртку, сел у стены на корточки и, зябко сунув ладони между коленей, стал ждать.

Прошёл час или больше.

Григорий не возвращался.

На базаре

Вовка продрог. У него не попадал зуб на зуб.

Каждый раз, когда около сарая фырчала машина или слышались голоса людей, ему казалось, что вот-вот откроется дверь, в сарай войдут и его схватят.

В отчаянии он решился уйти, выбрался на цыпочках из сарая, перелез через забор и, боясь оглянуться, пошёл по дороге к посёлку.

Ноги сами принесли его к базару, туда, где должен был продавать куртку Григорий.

На базаре было много рыбаков, кипела разноголосая толпа и стоял огуречный запах свежей рыбы.

Вовка сразу же потерялся в суетливом, занятом своими делами скопище людей.

Толпа швыряла его из стороны в сторону до тех пор, пока у него не закружилась голова и смертельно не захотелось присесть.

Когда он выбрался из толпы, то наконец увидел Григория.

Тот стоял у лотка с одеждой и примерял мохнатую круглую кепку. Куртки в руках у него не было.

— Гриша! — Вовка бросился к нему и ухватил за рукав. — Гриша…

Григорий повёл себя непонятно.

— Отпусти, пацан, — громко и зло отрезал он и вырвал рукав из Вовкиных пальцев. — Чего пристал?..

— Гриша, мне холодно, пойдём к тебе, — продолжал, ничего не понимая, Вовка. — Дай куртку.

Около них начали останавливаться.

— Какую еще куртку? — выкрикнул, не глядя на Вовку, Григорий.

Вокруг них уже стеной стояла толпа.

— Ты, здоровенный, не обижай маленького! — добродушно предупредил Григория широкоплечий рыбак. — Какая куртка? Отдай, если брал.

— Отдай, отдай, — поддержали из толпы.

— Не брал я никакой куртки! — неожиданно визгливым голосом закричал Григорий. — Чего он ко мне прицепился, какой я ему Гриша? Дяденька, не держите меня!

— А и верно, не Гриша он, — вмешалась в разговор женщина в синем платочке. — Соседский он мне, Настасьи-ремонтницы сын. Стёпкой зовут… Второгодник… Опять, непутёвый, на базаре шалберничаешь?

— Чего ж ты путаешь? — сурово обратился широкоплечий рыбак к Вовке. — Как звать, и то не знаешь, а требуешь. Шли бы по домам оба. Ну!..

Обрадованный таким оборотом дела Степан-Григорий вырвался из рук мужчины и юркнул в толпу.

Народ стал расходиться. Через редеющую толпу Вовка увидел Кожаного. Тот стоял у зелёного ларька, в кепке, надвинутой на глаза. Рядом с ним возвышалась громадная туша тёти Мани. Заметив Вовку, Кожаный двинулся было к нему, но остановился.

Вовка не испугался и не побежал. Ему теперь было всё равно. Еле передвигая ноги, он брёл к станции.

Врали. И про обед в сумке, и про то, как зовут Степана, и про милицию врали. Не нашла да и не могла найти его мама. Всё пропало, идти было некуда.

И однако, он шёл. Шёл к станции, к тому месту, где в последний раз видел маму.