Мама шла по улице.
Улица была тихой, зелёной. Она вся поросла мелкой, колючей травой. По краям в канавах зонтиками торчали голубые лопухи.
«Ни одного мальчишки! Час как пришла с работы, а его всё нет, — подумала мама. — Куда он пропал? Наверное, опять играет в колдуны».
В одном месте лопухи подозрительно зашевелились.
Мама подошла к канаве и, приставив ко рту дощечками ладони, позвала:
— Вови-и-ик!
Никто не отозвался.
— Вови-и-ик!
— Тс-с-с! — зашипело в канаве.
Голубой лист наклонился, и из-под него показалась красная Вовкина физиономия.
— Не мешай… — отчаянным шёпотом взмолился Вовка. — Отойди… меня заколдуют.
— На кого ты похож? Весь в пыли. — Мама сокрушённо покачала головой. — Разве нельзя играть так, чтобы оставаться чистым?
— Нельзя… Ну, можно.
— А без «ну»?
Вовка промолчал.
— Через полчаса будем обедать.
Мама повернулась и пошла прочь. Около маленького серого домика она остановилась, звякнула щеколдой и скрылась во дворе.
Расстроенный, Вовка полез назад под лопух.
В конце улицы раздались крики мальчишек. Крики приближались. Вовка согнулся в три погибели и притих. Сидеть было страшно неудобно. В сандалии через дырочки один за другим пробирались муравьи. В нос лезла едучая пыль.
— Ап-чхи!
Пробив лист лопуха, рядом с Вовкиной ногой в землю воткнулся полосатый шест.
— Это кто тут чихает? — раздался громкий голос.
Вовка выскочил из канавы.
Около неё стоял, широко расставив ноги, здоровенный парень в синем комбинезоне. Вокруг парня теснились мальчишки — недавние «колдуны» и их жертвы.
Парень держал в одной руке красно-белый полосатый шест, в другой — за ушко — конец длинной металлической ленты.
— Ну-ка подержите! — предложил парень. Он отдал шест мальчишкам, потом нагнулся к земле, с силой потянул ленту, выпрямился и махнул кому-то рукой.
Парень работал не один.
У другого конца ленты суетились две девушки.
— Землю меряют, — сказал кто-то.
Парень дождался ответного знака девушек, взвалил шест на плечо и потащил ленту наискосок через улицу.
Вместе с мальчишками Вовка двинулся за парнем. Рядом змеёй ползла металлическая лента.
Парень не сворачивал никуда. Он перешагивал через ямы, распахивал перед собой настежь ворота, вынимал из забора доски, шёл через сады и огороды.
Лента ползла вслед за парнем напрямик.
Так она вползла к Вовке во двор, нырнула под забор и вышла на луг около речки, которая текла на самом краю посёлка.
Здесь мальчишки начали отставать.
Кончился луг, началось болото. Вовка почувствовал, что в сандалиях у него мокро.
— Стёпа, давай! — кричали девушки, и парень уходил по болоту всё дальше и дальше.
Так он шёл, пока не забрался в густой ольшаник. Вовка нырнул вслед за ним. Парень стоял около куста и ковырял шестом в куче прелых листьев. Из кучи выкатился небольшой колючий шар. Шар развернулся, стал на чёрные лапки и пустился наутёк.
— Ежик! — ахнул Вовка.
Он бросился вдогонку за ежом и тотчас же влетел по колено в яму с водой. Что там вода! Вовка выскочил из ямы, в два прыжка догнал ежа и плюхнулся на него. Еж пискнул, свернулся в клубок и замер.
— Кого поймал, мальчик? — окликнули Вовку девушки. — Ежа? Беги домой, ты весь мокрый!
Только теперь Вовка вспомнил, что его давно уже ждут.
Исколотые ладони и живот горели и чесались. Вовка снял мокрые сандалии, подсунул одну из них под ежа, второй закрыл зверька сверху. Получился бутерброд.
Находку он понёс домой.
Дома Вовке влетело по первое число.
Мама сказала, что Вовка заболеет, что хуже ребёнка она не видела за всю свою жизнь, что с этого дня он сам будет стирать себе штаны, а вместо сандалий — ходить летом в галошах.
Насчёт болезни она оказалась права.
Ночью у Вовки поднялась температура. К утру пропал голос.
Вовка лежал на узкой железной кровати и смотрел, как ползают по голубым обоям солнечные лохматые зайчики.
В углу, в ящике, шелестел соломой ёж.
В воспалённой голове у Вовки вертелась одна и та же мысль: «Ежу надо дать имя. А какое? Как назвать?..»
Прошлым летом у соседки жил кот. Звали его Мурзик. Это был суровый полосатый зверь. Он презирал молоко, воровал из погреба колбасу, а кончил тем, что, ловя голубей, свалился в колодец и утонул.
Других звериных имён Вовка вспомнить не смог. Еж получил кошачье имя Мурзик.
Вовка расхворался не на шутку.
Вызвали врача.
Неделю мама не ходила на работу.
Вовка пил горькие белые порошки и послушно тянул, высунув язык:
— А-а-а!..
Жар спал только на восьмой день.
Вовка сидел на кровати худой, остроносый и ждал с базара маму.
Она пришла, осторожно высыпала из сумки на пол лиловую картошку и положила на одеяло перед Вовкой тетрадь в зелёном переплёте.
— Вот тебе, — сказала она. — Рисуй. Мне сегодня уже на работу. Кстати, про ежа. Не убрать ли его в сарай?
Она заглянула в ящик и поморщилась:
— Колючий, без хвоста. Бр-р! То ли дело кошки… Ну, я ухожу. И прошу тебя не вставать!
Вовка охотно закивал головой.
Как только мама ушла, он слез с кровати и, шлёпая босыми ногами по полу, подошёл к ящику. Еж тотчас же свернулся.
— Мурзинька, Мурзик! — ласково прошептал Вовка и покачал пальцем иглу.
Колючая спина ежа дрогнула. Иголки поползли назад. Из-под иголок высунулась длинная мордочка с блестящими глазами-бусинками.
Вовка осторожно подсунул под зверька палец и пощекотал войлочное пузичко.
Еж довольно запыхтел.
В тот же день на первой странице тетради Вовка нарисовал существо, похожее на сапожную щётку. У существа был длинный — дудочкой — нос и чёрные, с ресничками, глаза.
Это был ёж.
Подумав, Вовка пририсовал ему длинный пушистый хвост.
Такой ёж мог понравиться даже маме.
Рядом с ежом Вовка нарисовал моряка.
Когда Вовке было три года, в комнате над его кроватью висела карта. На ней было много коричневых и зелёных пятен, а посередине одно большое синее пятно.
— Это море, — сказала мама. — Там вода.
Вовка потрогал пальцем синее пятно.
— А в море — моряки? — спросил он.
Мама кивнула.
Однажды она взяла Вовку с собой на концерт.
В конце программы на сцену вышли два человека. Они были в куртках с бело-синими воротниками. На головах круглые шапочки с лентами.
— Матросский танец «Яблочко»! — объявил ведущий.
Матросы часто-часто застучали каблуками, закружились и пошли вприсядку.
— Вот здорово! — сказал Вовка, когда танец кончился и они вышли из клуба. — Вот это матросы!
Мама довольно улыбнулась.
— А где у них было яблочко? — спросил Вовка.
— Какое яблочко? Так называется танец.
В этот момент дверь клуба отворилась, и из неё вышли артисты. Последними шли два матроса. Теперь они были в шляпах и пальто. У одного было замотано шарфом горло и закрыт воротником рот.
— Понимаех, — глухо, в воротник сказал замотанный, — болит горло. А тут выхтупать. Сегодня матрох, завтра матрох…
Он махнул рукой и ушёл…
Второе знакомство с моряком произошло дома и тоже было неудачным.
Вовка с мамой сидели за столом и пили чай.
В дверь постучали. Потом дверь открылась, и в комнату вошёл человек в куртке с медными пуговицами и в капитанской фуражке.
— Ножи точить не надо? — спросил он.
— Нет, — ответила мама, — я точу сама.
Человек вышел.
Вовка встал и, не говоря ни слова, пошёл следом за ним.
На улице стояло колесо с точильным камнем. Человек взвалил его за спину.
— Дядя, — спросил Вовка, — неужели вы тоже не моряк?
— Ножи точить… — привычно пробормотал человек.
— А откуда у вас фуражка и пуговицы?
— Морячок один продал, — добродушно сказал человек, посмотрел на Вовку сверху вниз и пошёл, покачивая колесо.
— Ножи точи-ить!
Когда Вовка в первый раз после болезни вышел из дому, улицы он не узнал. Раздвинув дома и опрокинув заборы, на неё наступала стройка.
Широкая, как река, полоса вспаханной земли двигалась через посёлок.
Урчали, ровняя землю, бульдозеры. То и дело к ним подъезжали самосвалы, с грохотом сыпали на землю кучи дроблёного камня. Вдалеке курились синие дымки асфальтоукладчиков.
Смутное воспоминание возникло в Вовкиной голове.
Движение стройки повторяло какое-то другое, недавно виденное им движение.
Ну конечно! Машины шли точно по пути, проложенному долговязым парнем. Точно так, как ползла металлическая лента.
Озадаченный переменами, Вовка походил по людной, полной новых звуков и запахов улице, сбегал в сарай к Мурзику и возвратился домой.
Большие перемены. В них было что-то беспокойное, угрожающее самому Вовке.
В этот день мама вернулась с работы раньше обычного.
— Так, — задумчиво повторяла она, переходя от одного окна к другому. — Так… Так… А что, Володя, если нам придётся уехать?
Вовка опешил:
— Зачем?
— Ты сегодня был на улице, видел… Делают шоссе. Оно пройдёт прямо через наш двор. Нам предложили переселиться, но я… — Мама обняла Вовку. — Мне не хочется оставаться. Я хочу всё-всё изменить…
Вовка не понял ничего.
Зачем уезжать, если дают другую комнату? И почему надо всё изменять? Мама — инженер на мебельной фабрике. Очень хорошо! И улица у них хорошая. И речка…
— А куда мы поедем?
— Наверное, в Иркутск.
Чем Иркутск лучше? Вовка грустно кивнул.
— Вот и решили! — обрадовалась мама. — Увидишь мир: горы, реки, дремучие леса. Соберём чемоданы и тронемся!
— А чемоданы мы сами носить будем?
Мама вздохнула.
Вовка знал почему.
Сколько он помнил себя, всегда они с мамой были одни. У всех мальчишек и девчонок на улице были папы, у Вовки папы не было.
Мама никогда не говорила об отце, а если кто-нибудь её спрашивал, то делалась хмурой и отвечала:
— Мы сами.
На другой же день в доме всё пошло кувырком.
Распродавали вещи. То и дело приходили незнакомые люди, осматривали мебель, спорили о цене, качали головами, разглядывая в стульях дырки от гвоздей.
Вовка делал вид, что к дыркам отношения не имеет.
Мама каждый день бегала на почту, давала телеграммы, без конца повторяла слово «Иркутск».
Вовке вся эта кутерьма нравилась.
— Скоро! — таинственным шёпотом сообщал он Мурзику, присев в сарае над ящиком. — Едем в Иркутск! Ешь на дорогу больше!
Еж недовольно пыхтел и отворачивал мордочку от капустной кочерыжки.
— Полетим самолётом. Сверху всё увидим. Горы, леса. Мама говорит, самый интересный лес — дремучий. А на аэродром поедем в автобусе!
Автобус — это было лучше всего. Три мечты, три заветных желания томили Вовку: первое — познакомиться наконец с настоящим моряком; второе — подстричься с одеколоном; третье — прокатиться в автобусе.
Мечты начинали сбываться.
Дом пустел. Одна за другой исчезали привычные вещи. Диван, на котором он сидел вечерами. Стол, за которым рисовал. Кровать.
К концу недели обе комнаты стояли пустые.
Из далёкого Иркутска пришло наконец письмо, которое странно называлось: «Вызов».
Можно было ехать.
В дорогу мама купила Вовке скрипучие жёлтые ботинки и клетчатую куртку с «молнией». Но радость покупки была омрачена неприятностями.
Первая случилась в парикмахерской.
— С одеколоном… — шёпотом попросил Вовка мастера.
— Зачем? — услышала и вмешалась мама. — Вырастешь — тогда. К чему это баловство?
Вторая неприятность произошла дома.
Мама обнаружила среди чемоданов обвязанный верёвкой ящик.
— Это что? — удивилась она.
— Мурзик.
— Ежа в Сибирь? Отнеси в огород.
Мама сняла крышку и перевернула ящик набок. Из ящика, пыхтя, выкатился Мурзик.
Десять минут спустя Вовка сидел в огороде на грядке и думал: «Как быть?»
Расстаться было невозможно: ёж ел из рук, позволял щекотать себя между иголками и понимал все человеческие слова.
Надо было что-то делать.
Когда мама ушла заказывать билет, Вовка вытащил из кучи приготовленных в дорогу вещей круглую картонку с маминой шляпой. Вынув шляпу, он положил её в чемодан, а в картонку, постелив на дно бумагу, посадил Мурзика.
Настал день отъезда…
Автобус с пассажирами остановился недалеко от дома. Вовка забрался на пахнущее клеёнкой сиденье, картонку поставил под ноги. Мама села позади.
Шофёр дал сигнал: би-бип! — и машина тронулась.
Качнулись в голубом небе облака. Качнулся и уплыл назад дом, наклонилась и потекла за стеклом изрытая стройкой улица. Один за другим замелькали пёстрые заборы.
Всё сразу стало необычным. Жизнь начинала течь по-новому.
Какой она окажется?
Белые облака ползли по небу вопросительными знаками.
Путешествие началось.
Автобус проехал улицей, выбрался из посёлка и, переваливаясь с боку на бок, потащился по дороге.
Показалась кучка деревьев.
— Мама, это и есть дремучий лес? — спросил Вовка.
— Это? — удивилась мать. — Это берёзки, рощица.
— А там?
— Орешник.
Но Вовке не терпелось. Каждые пять минут он вскакивал и спрашивал:
— А это дремучий?
— Дремучий! — сдалась наконец мама.
В дремучем лесу стоял ларёк с квасом.
Наконец автобус выбрался с просёлка на асфальт.
Начались ленинградские пригороды.
Розовые, зелёные, голубые домики стайками побежали за окном.
Толстая пассажирка в цветастом платье, которая сидела рядом с мамой, наклонилась и спросила:
— Вы, милочка, до Иркутска?
— Да.
— Очень удобно. Как сядете, так до самого Иркутска и долетите. Одна посадка в Свердловске. Залезете в самолёт и можете спать. Я всегда сплю.
— До Иркутска, кажется, шесть тысяч километров?
— Наверно.
Толстая пассажирка вздохнула и уселась поудобнее.
— Мама, тысяча — это много? — шёпотом спросил Вовка.
— Много.
— А миллион больше?
— Больше.
Пассажирка, хотя её никто не спрашивал, пояснила:
— Миллион — это тысяча тысяч. Очень много. Больше миллиона, считай, ничего нет.
Вовка прижался носом к окну и затих. Толстая пассажирка ему не нравилась.
Немного погодя он громко объявил на весь автобус:
— А я знаю, что больше миллиона.
— Что? — удивилась пассажирка.
— Несчитанное количество!
В аэропорту было людно.
Мама перетащила чемоданы из автобуса в зал ожидания, заняла очередь сдавать багаж.
Вовке понравился зал. Он был высокий. На потолке, над головами людей, мчались сложенные из разноцветных камешков самолёты. Щёлкало и скороговоркой объявляло рейсы радио. Ползла вперёд очередь.
Вместе с очередью ползли два маминых чемодана. Вовка упирался ладонями в их матерчатые бока, и чемоданы, подскакивая на кафельных плитах, двигались вперёд.
В стороне, у барьера, за которым стояли весы с огромным круглым циферблатом, сидела на чемодане девочка в капоре.
Вовке надоело двигать чемоданы, и он подошёл к ней.
— Давай играть, — сказал он.
Девочка надулась:
— Не хочу.
Вовка вернулся к маме.
Впереди мамы хлопотала около узлов старушка.
— Моя, моя сейчас очередь, — сказала старушка и обратилась к девочке: — Катя, помоги поднять узелок.
— Ты мне обещала слойку, — сказала девочка и не торопясь начала слезать с чемодана.
Мама помогла старушке.
— Рубль сорок копеек, — сказала приёмщица. — Вот квитанция.
Старушка забренчала мелочью.
— Катя, — снова сказала она, — посмотри, это рубль?
Девочка полезла пальцами в старушкину ладонь, и тотчас же по кафельному полу со звоном разбежались монеты.
— Какая ты, право, неловкая! — с досадой сказала старушка.
— Слойки в том буфете, — сказала девочка.
Мама и Вовка собрали монеты. Старушка сказала спасибо, заплатила за багаж и, бормоча: «Безрукая ты, право», увела девочку.
— Ваша очередь, — сказала приёмщица.
— Мама, а я с девчонкой ни за что не хотел бы ехать, — шепнул Вовка.
— Да, да, да, — ответила мама, — три места до Иркутска, рейс номер сто семь… Вова, мне некогда, помоги поставить чемоданы.
«Рейс сто седьмой на посадку!» — объявило радио.
Пассажиры цепочкой двинулись через двери аэровокзала на лётное поле.
Вовка сделал шаг и остановился. На том месте, где недавно стояли старушка с девочкой, тускло блестел полтинник.
Вовка поднял его и оглянулся. Старушки нигде не было видно.
Сунув монету в карман, Вовка бросился догонять маму.