Сражение началось, и началось схваткой багатуров.

Каждое из племён, которые вёл за собой Темучин, хотело выставить на бой своего воина, и Темучин, чтобы не ссорить нойонов, повелел бросить жребий.

Он пал на Чултугана, багатура меркитов.

Темучин был рад этому. То, что воина выставили не из тайчиутов, говорило каждому: он, хан, относится к племенам равно и право постоять за честь вверил тому, кого избрали нойоны. А схватка багатуров была делом важным. В победе или поражении выставленных на бой виделась воля Высокого неба. Это на весёлом тое, когда попировать сходились друзья, не имело значения, кто из борцов, поставленных в круг, победит. Всё равно — после жаркой схватки гости сядут у огня и будут пить архи из чаши, передаваемой из рук в руки, и за победителя, и за побеждённого. Здесь было иное. И не весельем кончалась схватка багатуров, а кровью.

Чултуган выскакал перед войском. И многие в рядах задержали дыхание, разглядывая его. Как ни крепко сердце, но каждому хочется знать: живым выйти ему из сечи или то последний предел?

В багатуре видели предзнаменование.

Чултуган крепко сидел на коне. Бросилось в глаза: голова вскинута смело, плечи могучие, грудь, одетая в куяк, широка. Но не это сказало Темучину, что он выиграет бой. Улыбка была на лице у багатура. Не та, что усилием воли растягивает губы желающего выказать смелость, но улыбка здорового, сильного человека, радующегося восходящему солнцу, прелести вливающегося в грудь ароматного воздуха, бодрящему, ни с чем не сравнимому ощущению ловкости, подвижности, гибкости своего тела. И Темучин, глядя в лицо багатура, сказал с уверенностью: «Он победит».

Чултуган выкрикнул что-то гортанное, развернул коня и, бросив поводья, сильно послал вперёд. Тяжко, гулко ударили в землю копыта. Тысячи людей увидели: от стоявшего стеной поперёк долины войска найманов тоже отделился всадник и скоком пошёл навстречу Чултугану.

Они сближались в грохоте копыт.

Лес, вздымавшийся и по одну и по другую руку, не глушил звуки, но, напротив, многократно усиливал, отбрасывая в долину гулким эхом. Удары копыт нарастали, словно грохот приближающегося обвала. Темучин краем глаза увидел, как поднимается на стременах стоящий с ним бок о бой нойон меркитов. Да и другие в строю, не глядя можно было сказать, поднялись в этот миг на стременах, словно не Чултуган, но каждый из них должен был обрушить удар на врага.

Багатуры сошлись в схватке.

Как ни велико было напряжение, но Темучин, не выпуская из внимания бешено крутящихся на лугу воинов, нет-нет, а взглядывал на стоящих стеной найманов. И неподвижность, уверенное спокойствие плотных их рядов не нравились ему. Это означало, что ни Субэдей, ни Джелме ещё не подошли. Знай найманы, что за спиной у них вражеские тумены, они бы не были столь уверенны.

«Что же могло случиться, — торопливо проносилось в голове Темучина. — Почему ни Субэдей, ни Джелме не вышли в спину найманам? Или найманы разбили их ещё до того, как пошли нам навстречу? — И возражал сам себе: — Такого не может быть. — И опять сомневался: — Но всё же почему так гордо, спокойно веет над их рядами бунчук хана найманов?».

И вдруг Темучин увидел, что под рыже-белым хвостом бунчука произошло движение. Воздух был по-утреннему прозрачен, и Темучин, несмотря на расстояние, разглядел, что всадники под бунчуком закрутились в непонятной круговерти. Одни отступили вглубь рядов, другие выдвинулись вперёд, а всадник на смоляном коне, выскакав перед туменами, полетел самым быстрым аллюром на другой конец вытянувшегося линией войска. Неожиданная суета в момент, когда у всех на глазах сражались багатуры, была ничем не объяснима. В такие мгновения тумены стоят неподвижно, а взоры всех прикованы к схватке. Однако неразбериха под бунчуком найманов не только не прекращалась, но становилась очевиднее. Это могло свидетельствовать об одном: в эту самую минуту хан найманов получил известие, что за спиной у него объявились тумены Субэдея и Джелме.

И вдруг над долиной вскинулся мощный, вырвавшийся из тысяч глоток вопль. В нём были торжество и боль, радость победы и скорбь поражения.

Чултуган выбил из седла багатура найманов.

Крик рос, набирал силу, и всё явственнее и явственнее в нём проступало ликование одних и смертный ужас других.

Чултуган, не слезая с коня, наклонился над поверженным багатуром и, подхватив его меч и вскинув высоко над головой, рысью пустился к тому месту, где стояли нойоны. Когда он приблизился, Темучин увидел, что одна щека у него отрублена и, хотя он придерживает её ладонью, кровь заливает ему грудь. Однако глаза багатура сияли. И, глядя в эти глаза, Темучин понял, что медлить нельзя ни минуты и надо бросить воинов в сечу, пока над долиной витает дух победы, определённой самим Высоким небом. Он встал на стременах во весь рост и выбросил руку вперёд.

— Урагша! — загремело окрест, и Темучин даже не понял, выкрикнул ли это он или тысячи и тысячи голосов.

Вся громада войска качнулась и, набирая скорость, пошла на минуты назад, казалось, неприступную, плотную, а сейчас заколебавшуюся стену найманов. И стало ясно, кто победит в сражении, как ясно это всегда и в любом сражении по порыву, с которым люди идут в бой.

Темучин сам не пошёл в сечу, да в том и нужды не было. Для него взгромоздили одна на другую три арбы, и он, забравшись на верх этого сооружения, мог хорошо видеть открывавшуюся перед ним долину.

Плотная лава туменов ударила в стену найманов и сбила её с места, однако найманы не повернули коней вспять, но, уплотнившись в центре долины, встретили противника, ощетинившись длинными копьями. Темучин понял, что копья могут сдержать ударную силу лавы, и крикнул ожидавшим его повелений у колёс арбы нукерам, чтобы те скакали к нойонам, передали его приказ засыпать найманов стрелами. Через минуту-другую лунный бой начал выбивать одного за другим копейщиков в рядах найманов. Стало очевидным, что противостоять лучникам они не смогут. Даже на расстоянии было видно, как плотно ложатся стрелы. И всё же найманы стояли. Это были крепкие воины, как Темучин предположил ещё в начале похода, самые крепкие из тех, с кем скрещивали мечи его тумены. В центре теснимого найманского войска по-прежнему вздымался рыже-белый хвост бунчука, и хотя его мотало из стороны в сторону и могло показаться, что он вот-вот упадёт, однако такого не происходило. Темучин видел, как стрелы лучников валят одного за другим тех, кто удерживает бунчук, и всё же вновь и вновь находились подхватывающие его руки. А бунчук надо было сбить наземь. Этот удар по найманам мог стать ещё более мощным, чем гибель их багатура перед сражением. И Темучин распорядился послать в бой сотню кешиктенов[55]. Это были лучшие воины, рослые, сильные, одетые в медные китайские доспехи, вооружённые и мечами, и копьями, и посаженные на тяжёлых мощных коней. С высоты своей вышки из арб он увидел, как сотня со свистом и гиканьем выскакала из хвойного мелколесья на краю долины и пошла на найманов бешеным аллюром. С ходу кешиктены врубились в ряды, и, даже несмотря на всё выше и плотнее вздымавшуюся над полем сражения жёлтую пыль, Темучин разглядел, что сотня раздвинула ряды найманов и передовые из кешиктенов бились чуть ли не рядом с бунчуком. И всё же рыже-белый хвост вздымался над головами сражавшихся. Его раскачивало, как в бурю, пригибало, но он всё же не падал.

Облако взметённой копытами пыли закрыло сражавшихся, и Темучин мог судить о ходе сражения только по сообщениям, привозимым нукерами, нет-нет да вырывавшимися из этого кипящего облака, которое становилось всё плотнее и гуще, так как в сражение втягивалось больше и больше людей.

Темучину словно завязали глаза, но и по сообщениям нукеров он представлял ход сражения и ждал минуты, когда наконец придёт весть, что тумены Субэдея и Джелме ударили в спину найманам. То, что сражение лоб в лоб будет трудным и кровопролитным, ему представлялось заранее. И он понимал — переломить его ход смогут только тумены, которые он послал в обход найманов. Всё сделано было правильно и так, как он, Темучин, хотел. Теперь Субэдей и Джелме должны были внести растерянность в ряды найманов и окончательно смять их волю к сопротивлению. Так задумывалось и так оно должно было быть, однако что-то не складывалось.

У Темучина каменело лицо. Нойоны оглядывались на него, и чувствовалось, беспокойство, тревога просачиваются в их души. В глазах сквозило ожидание беды.

Темучин ждал.

Он был самым молодым среди нойонов, но его воли и выдержки хватило бы на всех. Трудно сказать, когда и как копилась эта сила. Переходила ли она от прадеда к деду, от отца к сыну, с каждым поколением обретая всё большую мощь, с тем чтобы, перелившись в него, найти наконец полное выражение. А может, это было по-другому, и силу он обрёл, нося на шее кангу чёрного раба или в других испытаниях, выпавших на его Долю. Но да это неважно. Одно можно сказать: заключённая в нём сила позволяла Темучину делать то, на что не был способен ни один из стоящих вокруг, и оттого знать, он был поставлен надо всеми в степи и ему предстояло изменить историю своего народа.

И на этот раз в самые напряжённые минуты сражения, когда воля решала исход дела, он своей целеустремлённостью удержал нойонов на том пределе твёрдости, который и даёт победу.

На хромающем коне, с залитым кровью лицом подскакал нукер, прокричал хрипло:

— Найманы бегут, бунчук сбит... Они бегут...

Упал на шею коня. Его подхватили под руки. Он выдохнул:

— Наши тумены ударили им в спину.

Это была победа.

Однако сеча продолжалась до ночи. Найманы были порублены до последнего воина. Темучин твёрдо знал, что люди, так яростно, так отчаянно сопротивлявшиеся, не пойдут за ним, и отдал приказ лишить жизни всех.

— Всех, — сказал он подскакавшим к нему на взмыленных конях Субэдею и Джелме.

Отдавая этот приказ, Темучин не думал ни об отдельных людях, ни об отдельных жизнях. Теперь, когда сражение было выиграно, мысли его вновь были устремлены к решению всё одной и той же задачи: стрелы племени должны быть собраны в один колчан. Только ныне он говорил и думал уже не о стрелах одного племени тайчиутов, но о стрелах всей степи. Вокруг Темучина, по случаю победы, цвели лица нойонов, а лицо хана было, как обычно, замкнуто, и чувствовалось, что эта замкнутость скрывает напряжённую внутреннюю работу мысли. Так оно и было, ибо его голова теперь меньше всего была занята одержанной победой. Мысленно Темучин уже прошёл долину, в которой только что выиграл сражение, и вёл тумены в сердце найманской земли. И весь он был там, в центральных куренях найманов, обдумывая, как лучше и скорее привести могучее и многочисленное племя под свою руку. Оттого-то Темучин жёстко и коротко сказал: «Всех». Оставлять за спиной воинов, в которых он не был уверен, Темучин считал опасным. Это могло помешать главному, к чему он шёл так долго от безымянного ручья, где его мать, срывая от усилия ногти на руках, рыла нору для жилья. Так какие могли быть слова о пощаде? «Всех!» — это было единственное, что он мог сказать и сказал.

Через день стремительного перехода тумены Темучина вошли в центральный курень земли найманов, а ещё через два дня старейшины племени провозгласили его ханом своего народа и подвели племя под его руку. Перед юртой Темучина в ряд встало четыре бунчука. Бунчуки племён тайчиутов, кереитов, меркитов и найманов. Самых сильных, самых многочисленных племён степи.

В один из этих дней к юрте хана нукеры приволокли полуживого, в беспамятстве, старика. Одет он был в рванье, нукеры нашли его на обочине дороги. Однако когда кто-то подошёл к нему, старик сказал, что он купец из Чжунду, избитый и ограбленный неизвестными людьми. К удивлению нукеров, старик вытащил из-под грязного, драного халата золотой знак, который назвал пайцзой, и сказал, что по этому знаку его может и должен принять даже китайский император, но он имеет весть не к императору китайцев, а к самому большому хану в степи.

Полуживой, избитый старик был Елюй Си. Вышедший из юрты Темучина Джелме выслушал рассказ нукеров, повертел непонятный золотой знак в руке, разглядывая выбитый на нём силуэт парящего сокола, посмотрел на старика.

— Да живой ли он, — спросил, — и может ли что-нибудь сказать хану?

Старик открыл глаза, посмотрел на Джелме и с неожиданной твёрдостью и отчётливостью произнёс:

— Слово моё важно, очень важно. Хан это оценит.

По выговору странного старика с не менее странным золотым знаком Джелме ронял, что это не степняк, а и вправду, скорее всего, китайский купец. Ещё раз оценивающе оглядел его, ответил:

— Хорошо. Я скажу хану.

Повернулся, вошёл в юрту.

Странный старик повёл себя и вовсе необычно, увидев Темучина. Он склонился в низком поклоне, как никогда не кланялись степняки, вернее, даже не склонился, но лёг и лицом, и грудью на расстилавшиеся перед Темучином войлоки, затем, едва приподняв голову, но всё же не глядя на хозяина юрты, сказал:

— Великий хан степей, у меня есть весть, которую могут услышать только твои уши. Вели всем выйти.

Темучин с удивлением взглянул на старика. Прищурил глаза, и удивление в них сменилось насмешкой.

— У меня, — сказал он, — нет тайн от этих людей. — И повёл рукой в сторону Джелме и ещё двух нойонов, сидевших у очага.

После этих слов старик наконец взглянул в лицо хану. Посмотрел слезящимися глазами и сказал удивительно смело для человека, найденного избитым на обочине степной дороги:

— Великий хан, я вижу, ты ещё молод и оттого, знать, судишь так легко и о людях, и о тайнах. С годами ты изменишь своё мнение.

— Ты что, шаман, — перебил его Темучин, — которому дано заглядывать в будущее?

В голосе его послышалось раздражение.

Елюй Си ответил с той же смелостью, как и начал разговор:

— Нет, великий хан, я не шаман, но я хочу сообщить тебе то, что не должны знать другие.

Темучин приподнялся на подушках, вгляделся в странного старика. Увидел, что тот слаб, очень слаб, и подумал так: «У этого человека короткий путь до Высокого неба, а перед его ликом пустое не говорят». Откинулся на подушки, повернул лицо к Джелме и нойонам у очага.

Те встали и вышли.

— Благодарю тебя, великий хан, — сказал старик и вновь лёг на войлоки.

Когда он приподнялся и взглянул в лицо Темучина, глаза его были строги.

Елюй Си всю жизнь прожил, предавая одних, и других, и третьих. Он был посредником в сделках, где разменной монетой были люди. Он знал, что такое смерть, и сам не раз и не два торопил её для тех, на кого ему указывали. Да и здесь, в степи, за ним тянулся чёрный след. Достаточно было вспомнить об одном: вьюга, юрта нойона, выехавшего на охоту, и его, Елюя Си рука, опускающая в чашку с архи золотую горошину. Он не знал, да и не мог знать, что судьба заставит его молить о защите сына нойона, приютившего его в заснеженной степи, в чашу которого он опустил золотую горошину. Но об этом Елюй Си сейчас не думал. Чувствуя приближающийся конец, он до мучительной боли в стонущей душе захотел рассчитаться за все пережитые им страхи, за панический ужас, под гнетом которого он жил долгие и долгие годы. Елюй Си разжал ладонь, в которой удерживал пайцзу, плюнул на неё и швырнул золотой знак к ногам Темучина.

— За это, — сказал он, — я заплатил жизнью. Но это моя боль. А тебя, великий хан, — старик, казалось, внезапно обрёл силу, — хочу предупредить. За улусом найманов лежат земли китайских императоров, и там уже готовы к большой войне со степью.

Глаза Темучина насторожились.

Когда старика под руки вывели из юрты, к Темучину с улыбкой, которая никогда не сходила с его лица, вошёл Джелме.

Темучин сидел у очага и смотрел в огонь.

— Ну, что сказал этот оборванец? — спросил всё с той же улыбкой Джелме.

Но Темучин не ответил. Лицо его было сосредоточенно.

Джелме прошёл к очагу и сел. Он знал: в те минуты, когда Темучин задумывается, беспокоить его не следует. И Джелме больше не заговаривал о странном старике. Хотя ему и хотелось сказать, что, как только того вывели из юрты, он совсем ослабел и, наверное, сейчас уже парит в Высоком небе.