В поход собиралась громада, какой не помнили и седобородые старики, правда, таких в куренях было мало. Мужчины-воины гибли, как правило, молодыми. Задолго до того, как белел волос. Рассказывали, что в древние годы степь не раз поднималась бушующим морем и всесокрушающей лавой коней и людей устремлялась на восток или запад.

Однако то было давно. В глубине лет. Свидетелей тому среди живущих не находили.

В степи порой бывало так: на западе объявлялись в небе лёгкие, быстро гонимые облака. Они были подобны перьям птицы, которую влёт в недостижимой вышине ударила стрела мергена. И тут же, за невесомыми, просвеченными солнцем облаками примечали в Высоком небе непонятное кипение. Казалось, что воздух колеблется, как волны Онона или Керулена в непогодь, странно и жутко прогибающиеся валы то опускались до земли, то вздымались кверху, достигая зенита. Даль начинала дышать на степь жаром. В мгновение замолкали птицы, звери прятались в норы, а люди, если успевали, рвали с юрт кошмы и укладывали под тяжёлые жердины, переворачивали кверху колёсами арбы и, торопясь, под крики и вопли, загоняли в балки и буераки коней, овец, волов, дойных коров. Все знали — идёт ветер чёрных пустынь, а он не щадил никого. Низко над землёй объявлялся бело-синий вал. Он шёл на степь стеной, каждое мгновение меняясь в цвете. И чем ближе подходил вал, синее в нём набирало большую силу, и вот уже кипело над степью иссиня-чёрное марево. Дохнув нестерпимым жаром, от которого вздымались и трещали волосы на головах, чернота обрушивалась на степь.

Когда вал, ревя и стеная, проносился над степью, она лежала мёртвой. Вечные ковыли были придавлены, если не выдраны с корнями, а серебристые их соцветия казались оплавленными. Напора не выдерживали кустарники, ложились на землю и гибкие прутья веток, минуты назад красовавшиеся яркой листвой, они были черны и ободраны, как в самую злую пору осени. Тут и там находили мёртвых диковинных птиц, и их перо было опалено. Да находили и мёртвых людей, которые, как правило, лежали вниз лицами, крепко обхватив голову руками. Они умирали от странной, мгновенной болезни, которая выдавливала кровь из носа и ушей. Лица у них были чёрными.

Подобно валу страшных пустынь, поднималось и воинство Темучина. Громкоголосый, шумный поток тысяч и тысяч всадников, в котором трудно было отделить голоса людей от взвизгов, ржания и топота лошадей, в плотном, много выше голов вздымающемся облаке пыли, выливался в степь. Ряд воинов накатывался за рядом, сотня за сотней, тысяча за тысячей, тумен за туменом, и казалось, грозному, устрашающему шествию нет конца. В облаках пыли искрами, как обещание будущих пожаров, вспыхивал металл боевых шлемов и оружия. Отдельные лица были не различимы, да поток этот и не нуждался в отдельных лицах. Он страшен был массой, почти физически ощутимой необоримостью и каким-то неживым, механическим, неостановимым движением. Одно отличало грозный поток людей, лошадей, бесчисленных арб от вала чёрных пустынь — он был управляем. И если бы кому-нибудь было дано взглянуть на него с высоты полёта птицы, он бы с удивлением отметил, что в движении, которое выказывало, что на коней села, почитай, вся степь, были чёткие закономерности. В определённых местах масса разделялась, и какая-то её часть, повинуясь чьим-то приказам, уходила в одну сторону, другая — в противоположную, а третья продолжала широким рукавом дальше и дальше углубляться в степь.

Приказы грозно движущейся громаде лошадей и людей отдавал Темучин. По степи, предельно поспешая, на взмыленных конях скакали нукеры, передавая ханское слово Субэдею, Джелме, ведущему за собой тумен тайчиутов Сача-беки и молодым, но тоже ведущим тумены Туху, Соргану и Аучу — нойонам, возглавлявшим тумены меркитов. И слово хана немедленно исполнялось. Оно останавливало многотысячные отряды или поворачивало в ту или иную сторону, заставляло скакать бешеным галопом те же тысячи людей или сдерживало шаг туменов. По слову хана разбивались многоюртовые становища и зажигались бесчисленные костры, над ними навешивались котлы и по тому же слову из влекомых волами за войском арб доставались бараньи туши и хурут и закладывались в котлы по определённой им мере.

Всё рождалось жёстким словом хана.

Однако это было и не совсем так.

Поход тысяч и тысяч людей, вызванный к жизни волей Темучина, в большем понимании, чем понимание хана Тагорила, Субэдея, Джелме, нойонов кереитов, тайчиутов, меркитов и даже самого Темучина, стал возможным не только благодаря решению последнего курултая.

Курултай, конечно, был, и курултай решил о походе, связав жёстким арканом племена кереитов, тайчиутов, меркитов, но был до того ещё Есугей-багатур, а до него — хан Хабул и другие люди, которые по необходимости поняли, что так, как они жили — жить больше нельзя. И рождённая однажды мысль, как снежный ком проворачиваясь, каждый раз увеличивала свою притягательную силу. Из чего она складывалась? Составляющих её было так много, что их невозможно перечислить. Но сколько бы ни было составляющих, скрепляла их прежде другого бесконечно льющаяся кровь степных племён. Взаимовраждующих. Взаимоуничтожаемых и тем год за годом и шаг за шагом идущих к полной гибели, растворению среди других народов. В поступательном движении этой мысли, в нарастании её торжества сыграло ведущую роль даже не сознание, но древний инстинкт самосохранения. Есугей-багатур, а может быть кто-то до него, нашёл яркие и образные слова: «Все стрелы племени должны быть собраны в один колчан». Слова, которые определили жизненный путь Темучина. Но сильнее слов и сравнений была полученная им от предков кровь, в которой злым волком выло, и сильнее, чем в ком-либо другом, стремление выжить. Оттого он и стоял во главе вылившейся в степь громады войска — так как спасение от гибели молодой и кипучей степной крови можно было сыскать в тот суровый век только мечом.

Темучин остановил Саврасого.

В штрихах старика Курундая на песчаной отмели безвестного степного озера Темучин отчётливо разглядел землю найманов и разом, как при вспышке молнии, увидел, какими путями пойдёт навстречу его громаде их войско. Позже, в раздумьях у горящего очага, в разговорах с ханом-отцом или Субэдеем и даже в объятиях ласкавшей его Борте, эта мысль проворачивалась и проворачивалась в потаённой глубине сознания и вновь и вновь подтверждалась, несмотря на выдвигаемые им же самим возражения. Наконец он утвердился в ней, а утвердившись, не позволял и малейшему сомнению свернуть себя в сторону.

В этом был весь Темучин.

Решённое раз — он доводил до конца.

На песчаной отмели в рисунке Курундая он разглядел две возвышенности, меж которыми лежала долина, ведущая к сердцу найманской земли. Возвышенности были тяжело проходимы, а долина стелилась прямой и короткой дорогой, и, скорее всего, его должны были ждать именно здесь. Трудно было представить, что Темучин поведёт войско по лесным тропам лесистых возвышенностей, но так он и не повёл, а разделил громаду на три рукава и один из них пустил в обход возвышенности по левую руку, другой — такой же широкой дугой — по правую. И лишь центральный рукав, который возглавил сам, направил в долину.

На третий день похода, на рассвете, когда солнце только-только вынырнуло из-за окоёма и первыми лучами осветило степь, передовым отрядом Темучина был задержан дозорный найманов.

Воины Темучина выскакали из балочки, и перед ними объявились трое всадников. Воины пошли в угон. Наймана в степи догнать трудно, он быстр и увёртлив, как сайгак, но один из воинов Темучина сорвал с бедра аркан и захлестнул шею уходившего в степь наймана. Тот грохнулся оземь. Воин упал на него, придавил телом. Найман визжал зло, кусался, но его спеленали арканом, подняли в седло и, приторочив тем же арканом к высокой луке, погнали на длинном поводу к походному становищу.

Становище поднималось после ночи. Над юртами вздымались первые дымы, плыли сладкие запахи варева. Темучин не торопил свои тумены, а мяса и хурута выдавали вдоволь. Прослышав про пленённого наймана, многие выскакивали из юрт. Таращили глаза. Как же, интересно было увидеть одного из тех, с кем шли воевать.

Найманский пленник в седле сидел ровно, и хотя был стянут арканом, но видно было, что это воин, и воин добрый. Да и одежда выдавала, что то не последний обозник и не прибитый нуждой хурачу, но человек не из бедных. На наймане был шёлковый халат и расписанные узорами гутулы.

Пленного подвезли к юрте хана, сняли с седла и бросили к коновязи.

Один из нукеров пошёл к хану. Дозорные, что пленили наймана, присели тут же у коновязи, думая, что ждать ханского выхода придётся долго. Но Темучин вышел к пленному тотчас, словно ждал, что того привезут.

Дозорные и нукеры, что толклись возле юрты, повскакивали на ноги. Темучин, однако, того, казалось, не заметил, а прошёл прямо к коновязи, где лежал пленный. Остановился подле него, разглядывая.

Пленный лежал на боку, прижавшись щекой к земле. Глаза были закрыты. Через бритую голову, от лба до затылка, чёрным рубцом тянулась свежая ссадина.

Стоя на крепких, широко расставленных ногах и перебирая пальцами рыжую бороду, Темучин с минуту молча смотрел на него, и видно было, что хан приглядывается к лицу пленного, к его одежде, к положенному чуть в стороне оружию. Меч наймана был длинный, китайский, хорошего металла, отсвечивающего синим. Щит медный и тоже китайской выделки. Темучин понял это сразу, как понял и то, что перед ним не простой воин, но скорее нукер какого-нибудь сильного найманского нойона. Сказал негромко:

— Поднимите на ноги.

Дозорные подхватили пленного под руки и поставили перед ханом. Но найман глаз не открывал и валился набок.

— Ну-ну, — сказал Темучин по-прежнему негромко, но и в этом коротком звуке объявилась такая властная жёсткость, что пленный тут же утвердился на ногах и открыл глаза.

Темучин, так и не снимая руки с бороды, спросил:

— Хан найманов знает о том, что в земли его вошло наше войско?

Пленный заметался в удерживающих руках, закинул голову далеко назад, и вопленный клёкот вырвался из его горла. Много было в этом вопле. Лютая ненависть к схватившим его, жалоба на бессилие, обида за погубленную жизнь, которая была так прекрасна ещё сегодня на рассвете, когда он на резвом коне выскакал навстречу солнцу.

— Ну-ну, — сказал Темучин, казалось, не услышав вскрика, и пленный понял, что повторять вопрос он не станет, как, наверное, никогда не повторяет своих слов. И, ломаясь под этой непосильной тяжестью, найман опустил запрокинутую назад голову, перемог что-то в горле, так что на голой шее подпрыгнул кадык, и, глядя не в глаза, но куда-то в грудь Темучина, ответил задавленным, сорванным голосом:

— Пока не знает, но к середине дня будет знать.

У Темучина от удивления взлетели брови.

— Как, — сказал он, — у вас такие быстрые кони? И те, что ушли от моих воинов, к середине дня доскачут до хана?

— Нет, — ответил найман, — они зажгут тревожные огни.

Недоумение сквозило во взгляде Темучина.

— Какие огни?

— Тревожные огни, — повторил найман и повернул голову в сторону уходившей к окоёму поросшей лесом возвышенности, — вон, видишь?

Темучин проследил взгляд пленённого и различил далеко-далеко над лесом, но так, что всё-таки можно было разглядеть, вздымавшуюся в небо струйку дыма. Вглядывался долго и пленённый; вероятно поняв, что хану не всё ясно, объяснил:

— Они зажгли костёр, следующий дозор, что ближе к хану, зажжёт свой, и так пойдёт по степи до юрты хана. Зажжённый костёр означает — на границе тревога. Хан сегодня же узнает о вашем войске.

Темучин с нескрываемым восхищением закрутил головой, сказал:

— Хорошо, ах хорошо...

Оборотился к собравшимся за его плечами нойонам:

— А? Нам бы неплохо такое завести. Весть, как птица, летит.

И ещё раз покрутил головой. Удивляться он умел.

Для пленного наймана трудно было произнести только первые слова, как оно всегда и бывает. Из кувшина должна пролиться одна капля, затем он вытечет весь. Говорил пленник теперь торопясь и зло косил глазами.

Темучин слушал молча.

Найман рассказал, что войско его хана велико, вооружено китайскими мечами, удар которых страшен.

Найман вскинул голову и, с закипающей на губах пеной, сказал:

— Китайский меч до седла разрубает человека.

Темучин и на это ничего не ответил. Промолчал, подумал:

«Говорит он в запале, от злой обиды не помня себя, и, знать, говорит правду. От обиды, со зла лгут редко». Подумал и о другом: «Веду я громаду за собой, и впервые за плечами у меня столько воинов, но да и впервые, наверное, встречусь со столь грозным противником».

Повернулся, пошёл к юрте, нойоны толпой поспешили за ним. Однако у юрты Темучин остановился, оборотился к пленному. Тот смотрел на него тёмными, разом запавшими и уже простившимися с жизнью глазами. Но пощады он не просил, глаза горели ненавистью.

Темучин сказал:

— Оставить ему жизнь. Его рассказ о тревожных огнях стоит того.

Вошёл в юрту.

Сообщение пленного о мощи войска хана найманов не удивило Темучина. Он знал — найманы сильное племя, и порадовался, что разделил свою громаду на три части. Встреча с найманами лоб в лоб в узком проходе между возвышенностями — в этом он был теперь убеждён — не принесла бы победы или победа далась бы большой кровью. В том же, что Субэдей и Джелме зайдут в спину хану найманов, он не сомневался. И, в который раз удивляя нойонов, неторопливо сел к очагу, крикнул баурчи:

— Эй, старина, у нас пустой стол!

Благодушно улыбнулся. Он рассчитал: поспешать сейчас навстречу найманскому хану не следует. Пускай дойдут до него тревожные огни, пускай соберёт он войско и, как разъярённый кабан, устремится со всей силой в долину. Чем глубже он войдёт в неё, тем губительнее это будет для него.

— Мяса и архи, — сказал Темучин баурчи, — у нас хороший день.