Уверившись, что выиграл время, Темучин отвёл сотню поглубже в предгорья и встал на днёвку. Решил: пускай отдохнут и кони, и люди. Отъедятся, осмотрятся, приведут в порядок оружие и конскую справу.

Лошадей отогнали на луг, развели костры.

День был благодатный — солнечный, но не жаркий, один из таких, что изредка выпадают в конце лета. Осень ещё не угадывается в сочной зелёной листве деревьев, полная свежести, стоит трава, но уже холодна по утрам роса, и тихая неподвижность, разлитая по сумеречным балочкам, говорит всем и каждому: были, были и весенние шумные дожди, и шелест листвы в летний полуденный зной, и рокот соков земли, буйно поднимающихся по стволам деревьев, но всё прошло. Скоро полетит золотая паутина, играя на солнце, и журавли пропоют в небе последнюю песню.

У каждого в сотне было дело после бешеной гонки по степи. Пять дней, почитай, не сходили с коней, да и до того, как ступили на землю тайчиутов, не было у воинов свободного часа, чтобы побеспокоиться о своей справе.

Темучин резал стрелы для лука.

Тонкое дело — вырезать стрелу, которая бы точно шла в цель, была легка и к тому же не теряла убойной силы.

В перелеске, прилегавшем к месту днёвки, Темучин нарезал берёзовых палок — нет для стрелы дерева лучше, чем берёза, — нажёг углей в костре и присел высушить над живым жаром сырое дерево.

Сидел, щурился под солнцем. Такие лёгкие минуты выпадали ему в жизни редко.

Кора на берёзе закипала под жаром, вот-вот готовая вспыхнуть голубым летучим огнём, но в нужный миг Темучин ножом сильно проводил по гибкому пруту, и огонь никнул. В этом и было мастерство — не раньше и не позже снять закипающую кору, и, ежели мастер точно угадывал время, стрела из-под его рук выходила плотной, гладкой, звонкой, как кость.

Субэдей, сидевший тут же, внимательно следил за ловкими и быстрыми движениями Темучина. Он не в первый раз наблюдал за его работой — точил ли Темучин меч, делал ли стрелы или чинил конскую сбрую — и поражался точности движений да и хватке, с которой тот брался за дело.

Темучин улыбнулся, сказал:

— Спящий кот мышь не поймает. Мужчина должен уметь всё.

Одним ударом ножа он вырезал выемку для тетивы, перебросил в руке стрелу и заострил конец для наконечника. Повторил с убеждённостью:

— Да, должен уметь всё.

Посмотрел долгим взглядом в степь и другим тоном, но так же уверенно добавил:

— Возьму власть, стану ханом, обяжу сызмала обучать мальчиков всему, что может пригодиться в жизни.

Легко вскинул стрелу и, словно длинным пальцем покачав ею перед Субэдеем, спросил с улыбкой:

— Согласен?

Субэдей поднялся во весь могучий рост, шагнул к Темучину, склонился и, поцеловав в плечо, ответил:

— Ты наш природный нойон. Как прикажешь, так и будет.

— Будет, — подтвердил Темучин, словно вколотил меч в ножны по рукоять.

На следующий день сотня выступила в поход.

Темучин воинов не торопил.

В том, что они тайно, но не спеша двигались на север, была ещё одна хитрость, приготовленная для Таргутай-Кирилтуха.

Темучин, обогнав Таргутай-Кирилтуха на десять, а то и более дней, вывел его на прямую дорогу на юг. К предгорьям. Сам повернул на север. И получилось так, что на встречных направлениях они должны были где-то поравняться, а дальше расстояние между ними только увеличивалось бы, причём тем больше, чем сильнее гнал коней Таргутай-Кирилтух. Темучин вёл преследующее его войско, словно лошадь вокруг коновязи, которая как бы ни спешила, но всё же не подвигалась вперёд.

Теперь главной заботой Темучина было привести своих воинов в противоположный конец улуса на сытых конях и отдохнувшими. Он решил ударить по куреню Таргутай-Кирилтуха со всей подготовленной в походе силой и в то время, когда преследующее сотню войско, выйдя в предгорья, будет от него на наибольшем расстоянии. Не опасаясь ничего, Темучин мог угнать тысячные стада кобылиц из куреней тайчиутов, отары овец, толпы рабов и, огрузившись богатствами Таргутай-Кирилтуха, уйти в земли кереитов.

Он рассчитал, что к тому времени, когда Таргутай-Кирилтух вернётся в разграбленные курени, на степь лягут холода, запоют первые метели, а в такую пору в поход не пойдёшь.