Темучин был уверен, что нойоны родов соберутся у Таргутай-Кирилтуха и начнут с лая, обвиняя друг друга. Но знал: сколько бы ни было пустого крика в юрте Таргутай-Кирилтуха, а нойоны договорятся объединить силы и пойти в угон за его отрядом.

Другого решения у них не было и быть не могло.

Темучин позвал Джелме и Субэдея к костру. Отпустил нукеров. Костёр Темучин разжёг сам чуть в стороне от костров воинов. Каждую ночь он велел разжигать как можно больше костров, с тем чтобы даже случайный человек, увидев в ночи разлив огней, сказал: «О-о-о... Большое войско стало...» И другим бы передал: «В степи объявилось множество воинов. Я видел стоянку. Огней было как песку в Ононе».

Субэдей пришёл первым. Сел, молча протянул к пылающим углям большие тяжёлые ладони. Молчал и Темучин, ждал, пока подойдёт Джелме. Но нет-нет, а взглядывал на горбившегося у огня Субэдея. Однако лицо того, как всегда хмурое и замкнутое, ничего ему не говорило. На нём не было видно ни волнения, ни вопроса.

«Он как из железа, — подумал Темучин и улыбнулся, — храбр, силён, упорен — такой мне и нужен».

Субэдей улыбки не заметил, а если и заметил, то не ответил на неё.

Из темноты вынырнул Джелме. В свете костра блеснули его кипенной белизны зубы. В руках у Джелме был таз.

— Барана зажарили, — сказал, — я принёс вам мяса.

Протянул Темучину сладко пахнущую дымком баранью лопатку. Капля прозрачного жира, сверкнув в пламени, как роса на траве, сорвалась на угли, пыхнула голубым огоньком.

Джелме протянул мясо и Субэдею. Тот молча принял, оглядел и впился в кусок зубами. Темучин достал из-за пояса нож и, срезая малые куски и неторопясь отправляя в рот, заговорил о Таргутай-Кирилтухе. Сказал о том, что думает о разговоре, который будет у того в юрте с нойонами. О непременной ругани.

Джелме, с хрустом обгрызая кость крепкими зубами, фыркнул:

— Это точно. Крик поднимут на весь курень.

— Да, — подтвердил Темучин, — крик будет...

Отложил баранью лопатку и сказал набравшим крепость голосом:

— Но договорятся они и пойдут за нами в угон.

Тут и Субэдей отложил недоеденное мясо. Поднял холодные глаза на Темучина. Только Джелме как ни в чём не бывало продолжал с хрустом грызть свою кость.

— Я думаю, надо уходить, — сказал Темучин, — не бежать, как стадо трусливых сайгаков от стаи волков, но уходить обдуманно и следы оставить приметные.

Он был убеждён, что медлительным нойонам потребуется с десяток дней, прежде чем они выступят в поход, и решил напугать их даже своим уходом из улуса. Как сделать это, он и рассказал сыновьям Джарчиудая.

Выслушав его, Джелме засмеялся, догрыз кость и, бросив в костёр, сказал:

— У них глаза полезут на лоб, а половина разбежится, прежде чем они догонят нас.

Субэдей с неодобрением посмотрел на него, пробурчал под нос:

— Хорошо бы так...

Однако предложенное Темучином, видно было по оживившимся глазам, одобрил.

С рассветом отряд Темучина собрался и выступил в степь ещё по мокрой траве. Ветер дул с востока, над степью заходил дождь, но это радовало Темучина. И роса и дождь были помощниками в задуманной хитрости.

Сотню Темучин построил в три ряда, следовавшие друг за другом, и приказал, соблюдая такой строй, идти неторопкой пробежкой. Это было ново для воинов, необычно, но приказ был выполнен. Так они шли с час. И вдруг Темучин, скакавший сбоку необычных рядов, натянул поводья жеребца. С коней приказал не сходить и, оставив во главе сотни Джелме, поскакал с Субэдеем назад, к месту недавней стоянки.

То, что он задумал, удалось вполне.

Когда они прискакали к потушенным, растоптанным кострам, чёрными пятнами выделявшимися среди ковылей, и обратились лицами к только что пройденному сотней пути, на зелёном теле степи отчётливо увиделась широкая тёмная полоса. Ссеченные копытами коней травы, взрытый дёрн грубым рубцом рассекали степь. Можно было подумать, что здесь, скользя и извиваясь меж холмов и перелесков, проползла огромная змея.

— Ну, — оживлённо обратился Темучин к внимательно вглядывающемуся в степь Субэдею, — что скажешь?

В ответ Субэдей покачал головой, протянул раздумчиво:

— Да-а-а... Пожалуй, похоже...

Степняки, даже собираясь многими тысячами, в поход ходили отрядами, в ряду у которых было по три, четыре всадника. Караванные дороги были узки, но ежели отряды и шли целиной, не было смысла вытягивать ряд в тридцать человек. Такой строй держать было трудно. Глядя на полосу, по которой прошла сотня Темучина, каждый степняк сказал бы с уверенностью: здесь не тысяча прошла, но десяток тысяч, а может, и больше.

Темучин послал Саврасого вперёд. Теперь он был убеждён, что, подойдя к месту его стоянки, Таргутай-Кирилтух сильно озаботится.

Ох сильно.

Темучин даже увидел, как это будет: жирные складки набегут на лоб нойона, короткие пальцы, поджимаясь, подберут удила коня, и, навалившись на луку седла, Таргутай-Кирилтух растерянно захлопает глазами, вглядываясь в оставленные сотней следы. Отвалится, разведёт руками. И задумаются нойоны, задумаются.

Этого Темучин и добивался.

Сотня пошла всё тем же широким строем. Но теперь Темучина заботило другое. Он хотел как можно дольше поводить Таргутай-Кирилтуха по следам, измотать походом, обессилить в преследовании и телом, и духом, так как, идя день за днём по следам многочисленного врага, невольно подумаешь и раз, и другой: «А хватит ли воинов, чтобы одолеть такого противника? Не повернуть ли назад? К чему гнаться за своей смертью?»

Собиравшиеся с утра тучи наконец прорвались хлёстким ливнем. Но Темучин не остановил сотню. Размягчённая ливнем степь ещё больше подавалась под копытами коней, и ещё глубже, отчётливее оставались следы.

Однако Темучин видел, что кони начали утомляться. Только Саврасый шёл той же ровной пробежкой. Темучин приказал всей сотне пересесть на заводных лошадей и пересел сам.

Саврасый пошёл за ним на длинном поводу.

Сотня убыстряла ход.

К концу дня они вышли к Онону. Дождь ещё лил, и течение реки было закрыто белой кипящей дымкой.

Темучин, ладонью отирая мокрое от дождя лицо, смотрел на быструю воду.

Джелме сказал, что брод недалеко.

Надо было разворачивать сотню и идти вдоль берега.

Темучин решил по-другому. У него родилась мысль — вовсе озадачить преследователей.

Он дал команду.

Всадники по одному спустились к реке и, не заводя коней далеко в воду, пошли шагом против течения. За сотней не оставалось ни одного копытного следа. Быстрая вода размывала песок. Шедшие в угон за отрядом Темучина увидели бы только то, что лавина коней скатилась к реке, но на противоположный берег не вышла. Пустить же коней через реку вплавь в этом месте из-за сильного течения мог только безумный. И невольно вставал вопрос: «Так куда же они делись? Воспарили, как мангусы... Так за кем мы гонимся? Может, это не люди вовсе?»

Темучин на Саврасом был впереди. Он вновь пересел на свежего жеребца и приказал переменить лошадей всей сотне.

Саврасый с осторожностью ставил ногу, косился на быстрое течение, но шёл ровно. Темучин с беспокойством нет-нет да оглядывался через плечо на лошадей. Стоило одной в цепи испугаться, запнуться, неловко ступить на случайный камень, и трудно было предвидеть, как поведут себя лошади всего отряда. Темучин не раз видел, как на вскрик одной лошадки срывались с места в бешеном намёте тысячные табуны. В таком случае нелегко удержать коня и доброму наезднику. Но его Саврасый ставил ногу уверенно и, наверное, тем увлекал идущих следом. Темучин склонился к шее жеребца и, ласково похлопывая его, мокрого от дождя и брызг, сказал на ухо:

— Иди, иди... Молодец...

Отряд добрался до переката.

Темучин приказал перестроить отряд, и из воды они вышли опять в ряд по тридцать человек. Судя по оставленному ими следу, казалось, что из Онона на берег выполз невиданный зверь, перемешивая под собой песчаную отмель, вытаптывая кустарник и прибрежные ковыли.

Сотня, не передохнув, вновь устремилась в степь.

Так шли они до сумерек, и только тогда Темучин дал команду остановиться.

За день тяжёлого перехода измотались и кони, и люди. Пока развели костры, дождь, благодарение Высокому небу, кончился — воины сидели понуро, опустив головы. Хлебали из котлов вяло. Но Темучин знал, что назавтра всё надо будет начинать вновь.

Едва рассвело он поднял отряд.

Сотня повернула на юг, к горам.

День был ясный, и мокрая после дождя степь, как только поднялось солнце, запарила. Волны вздымающегося воздуха заиграли над холмами. В лица всадникам напахивал густой травный дух, но сейчас благодатный вал, катящийся над степью, был тяжёлым и влажным. Он сбивал дыхание и людям, и лошадям. Тела под халатами были мокры, а кони покрылись серой пеной.

Так прошёл второй день гонки.

Потом был третий.

Четвёртый.

Пятый.

У окоёма обозначились горы. Воздух стал суше, прохладнее, и всё же отряд продвигался медленно. Даже Саврасый, казалось, попадал копытом в каждую сурчиную нору, которая встречалась на пути.

Мясо кончилось, сотня обходилась только хурутом, но и его оставалось на день-два.

Темучин приказал забить самых измученных лошадей. Это был не лучший выход, но другого не было.

В этот день он остановил сотню задолго до темноты.

Развели костры. В котлах забулькало сытное варево. Лица воинов повеселели.

Субэдей и Джелме — то стало привычным — сидели у костра Темучина. Субэдей, как обычно, молчал, грея руки над огнём. Джелме, несмотря на усталость, которая проступала на его лице, по-прежнему поблескивая глазами, мешал мясо в котле, от удовольствия пощёлкивал языком:

— Шулюн будет наваристый! Ах, шулюн...

Темучин, глубоко задумавшись, лежал подле костра на кошме. Огонь перед глазами, то вскидываясь кверху, то опадая, лизал закопчённое тело котла. Темучин видел хмурое лицо Субэдея, слышал голос Джелме, будивший в груди тёплое чувство, но мыслями был далеко и от костра, и даже от сыновей Джарчиудая, к которым он привязывался больше и больше, сам о том не думая.

Мысли его были в далёких куренях тайчиутов.

Темучин отлично представлял, как нойоны родов торопят нукеров к походу. Видел переполох и неразбериху, которые всегда сопровождают подобные сборы. И считал, считал, сколько уйдёт времени на перековку лошадей, на подготовку воинской справы и обоза, который потащит за войском запасы пищи и скарб, без которого не обойтись в походе.

Всё сходилось к тому, что он намного опережал своих преследователей. И всё же, понимая, что ему никак нельзя встретиться с Таргутай-Кирилтухом в открытом бою, он не видел конца изнуряющего людей и лошадей пробега по бесконечной степи.

Ясно было пока одно: бой он выиграть не сможет, но не должен и проиграть.

Темучин думал так: ещё день, три, пять, десять он будет уходить и уходить дальше и дальше, вглубь степей, а что потом? Войско Таргутай-Кирилтуха ринется за ним, как бурный кипящий поток, и, предполагал он, начнёт иссякать с каждым днём, отдавая силы степным далям и сомнениям, которые он поселит в души нойонов и воинов оставленными сотней следами. Но хватит ли этих расстояний и сомнений, чтобы иссушить поток преследователей, как иссушает степь весенние сходы с гор? Он не был уверен.

«Значит, надо что-то ещё поставить на их пути, — думал Темучин. — Но что?»

Рука Темучина, лежащего на кошме в ожидании шулюна, непроизвольно трепала край войлока. Войлок упруго скользил и скользил под пальцами, и вдруг узластые натруженные пальцы бывшего раба замерли на плотно выкатанной шерсти. «Войлок, — подумал Темучин, — вой-лок...» И он вспомнил, как с матерью и братьями бежал из куреня. Они обернули тогда колёса арбы войлоком. Темучин поднёс пальцы к глазам. На них блестели прилипшие шерстинки.

На следующее утро он приказал обернуть копыта коней войлоком. Земля здесь была каменистая, крепкая, как хрящ, и даже наблюдательный глаз не углядел бы на ней следов сотни. Казалось, что и в этот раз отряд Темучина поднялся в воздух и растворился в неведомом. Но это была не последняя загадка, которую он приготовил для Таргутай-Кирилтуха.

Была и другая, посложней.