Оелун теперь и впрямь жила, как степная волчица. И жилище её было скорее логовом зверя, нежели укрытием человека. В пещере, вымытой в высоком берегу ручья вешними водами, она могла укрыться с сыновьями от дождя, но всё же это была звериная нора, в которую заползали через узкий проход, заваливая его за собой сушняком. И это накладывало отпечаток на всю их жизнь.

С тех пор как они поселились здесь, Оелун ни разу не слышала смеха сыновей.

Целыми днями семья собирала съедобные коренья, рыбачила или расставляла сплетённые из ивы и конского волоса силки на тарбаганов, зайцев или птицу. Взять крупного зверя они не могли, на то не хватало ни сил, ни умения. Для крупного зверя нужен был мужчина-охотник. Темучин попытался из отцовского лука подстрелить косулю, но пущенная стрела пролетела с десяток шагов и упала в траву. Косуля прянула в сторону и скрылась в кустарнике. Лук Есугея был для Темучина слишком тугим и неподатливым. Мальчик не мог натянуть тетиву. Оелун, однако, увидела, как у Темучина, после неудачи, зло и упрямо поджались губы, вскинулись плечи. Волна тепла, может быть впервые за последнее время, толкнулась в груди Оелун.

Она поняла — сын научится владеть луком.

Наибольшей заботой Оелун были волы и кони, которых они увели из куреня. Их надо было пасти, но так, чтобы не попасть на глаза и случайному человеку в степи. Это было не просто, и Оелун решила зарезать волов, мясо высушить на солнце и оставить на зиму. Сейчас они могли рассчитывать на рыбу и зверя, но зимой, когда замёрзнет ручей, а степь накроет снегом, надеяться на удачную рыбалку или охоту было трудно.

Мясо Оелун высушила и, переложив стеблями крапивы, развесила в дальнем углу пещеры. Крапива спасала мясо от гниения.

Для коней начали копать укрытие в высоком берегу ручья. Это был тяжкий труд. Копали острыми палками, разрыхлённую землю ссыпали в сплетённые из ивы короба, сносили к ручью и вываливали в воду. Однако через три дня ручей перегородила запруда, которая могла обратить на себя внимание любого, кто бы здесь ни объявился.

Они стали растаскивать по течению ручья набухшую водой землю.

Темучин, оскальзываясь и падая, едва вытаскивал ивовую плетушку. Он делал это из последних сил. Ему ещё мог помочь Хосар, второй после Темучина из братьев, но младшим это было вовсе не по плечу. Оелун видела, как надрываются сыновья, но кони были последней надеждой выжить в степи, а в одиночку осилить эту работу она не могла.

Оелун приткнулась боком к берегу, села в грязь, выдохнула:

— Отдохнём... Немного отдохнём...

Её не держали ноги, скользили по грязи, и она бы упала, не поддержи её Темучин.

— Посиди, ехе, посиди, — сказал он.

Человек в степи без коня — что арба без колёс. И не только потому, что он становится лёгкой добычей для недруга, но без коня не откочуешь к месту новой стоянки, да и зверя не добудешь.

Нет, от коней Оелун отказаться не могла.

Она отдохнула с минуту и поднялась. В сознании всплыла поговорка: «Когда собаке вода дойдёт до ноздрей — она поплывёт». Оелун, горько искривив губы, подумала: «Надо доводить дело до конца». Обеими руками ухватилась за ивовую плетушку, потащила вниз по течению.

Укрытие для коней они вырыли.

Жизнь в верховьях безымянного ручья — как и случается чаще всего — для Темучина была и испытанием, и благом.

Для того чтобы добыть жирного тарбагана, надо выследить его в раскалённой от зноя степи, установить петлю и ещё долгие и долгие часы ждать, когда чуткий и осторожный зверь выйдет из норы и сделает наконец ошибку, ступив в хитро раскинутый ловчий снаряд.

Поймать тайменя — означало отыскать омут, установить перемёт, встать задолго до рассвета, разбивая ноги о корневища и колдобины, добраться до установленной снасти и — коли повезёт — тогда только с осторожностью, что было тоже не просто, вытащить мощную, бьющуюся рыбищу на берег.

Чаще же было так: тарбаган уходил, а таймень не брал наживу. И всё надо было начинать вновь, но ни мать, ни братья в тот день не имели ни мяса, ни рыбы и ложились спать с пустыми желудками. Однако неудачи, как они ни были горьки, воспитывали в Темучине волю. Он упрямо закусывал губу — привычка, которую через годы узнают тысячи людей, — и говорил себе: он не должен, не имеет права, да просто не может вернуться без добычи к очагу, где ждут мать и братья. Со временем в достижении поставленной цели это «не должен, не имеет права, да просто не может» стало его сущностью, его «я».

Темучин не думал, что такая настойчивость и целеустремлённость развиваются в нём прежде всего под влиянием матери.

Но это было именно так.

Оелун никогда не позволяла себе расслабиться, даже на миг. Слишком сложной и опасной была её жизнь. А Темучин шёл за ней шаг в шаг, как тонконогий жеребёнок с толстыми, несформировавшимися коленками бежит шаг в шаг за кобылицей.

Все дети мира — дети своих матерей, и все их ошибки — ошибки матерей. Только неведомо, когда и в чём были совершены эти ошибки.

Но может быть, это и к лучшему.

От человека сокрыто гораздо больше, чем он предполагает. Одно понятно — ошибки матерей почти всегда предательство. Большое ли, малое, но предательство, а даже зверь не предаёт своих детёнышей.

Оелун, почерневшая от невзгод, с огрубевшими от бесконечной и тяжкой работы руками, так же незаметно подтолкнула Темучина и к размышлению над окружавшим миром.

Однажды в поисках съедобных кореньев они поднялись так далеко в верховье безымянного ручья, что долина, по которой он стремил своё русло, открылась перед Оелун и Темучином бесконечной далью.

Ручей петляющей серебряной нитью уходил в зеленевшие степи, а над серебром и зеленью плыли белые облака. Они догоняли друг друга, обгоняли или, напротив, отставали от уходивших вперёд, и так же, догоняя, обгоняя или отставая, по степи шли тени, и было трудно угадать, где тени, проходящие по зелёному телу степи, и где облака, отбрасывающие тени.

Оелун, долго вглядываясь в даль, неожиданно сказала сыну:

— Смотри, Темучин, вот оно — Великое небо. В нём всё непостоянно, всё изменчиво. Невозможно угадать, что произойдёт в следующее мгновение. Какой из множества ветров одолеет и в какую сторону пойдут облака, которые они гонят по Великому небу, словно стаи уток. — Она оборотилась к Темучину: — Видишь?

— Да, ехе.

— Вот так и земля под Великим небом. Смотри, как скользят тени по степи. Разве можно угадать, когда тень сменит солнце и когда вновь над землёй засияет его ясный лик?

— Да, ехе. — Темучин с удивлением оглянулся на мать.

— Нет, ты смотри, смотри, — настояла Оелун, — смотри.

Темучин вновь обратил лицо к долине.

Мать сказала:

— По всей степи живут племена и расцветают, когда над ними светит солнце. Враждуют, убивая друг друга, когда набегает тень. Смотри, смотри... Надо научиться управлять ветрами, которые закрывают от племён солнце.

— А разве можно, ехе, этому научиться?

— Можно, сынок, можно... Ветра, управляющие людьми, — зависть и доброжелательность, ненависть и любовь, злоба и радость, богатство и бедность. Твой отец хотел этому научиться, — сказала она с горечью, — но его убили...

Оелун обхватила сына за плечи, прижала к себе, сказала:

— Я надеюсь, сынок, ты будешь более счастливым, чем отец.

Ни Оелун, ни Темучин не знали, что беда подобралась к ним вплотную.

Через несколько дней Темучин поднялся, как всегда, до рассвета и, не тревожа никого, выскользнул из пещеры.

На осенние пожухлые травы лёг первый иней, и Темучин подумал, что охота должна быть удачной, так как в степи будет виден каждый след. Он вздохнул полной грудью, ощутив игольчатую, утреннюю свежесть.

Саврасый встретил его радостным пофыркиванием. Потянулся мягкими губами, ткнулся в шею. Темучин огладил жеребца, накинул потник, наложил седло и, чуть хлопнув жеребца по животу, затянул подпруги. У Саврасого это было игрой, повторяющейся из раза в раз: раздуть живот, когда хозяин накладывал седло. Но едва Темучин хлопал его по подбрюшью, жеребец подбористо подтягивался, и подпруги ложились туго.

Сильно, с желанием Саврасый пошёл из стойла.

Ведя жеребца в поводу, Темучин поднялся по крутому склону ручья и только тогда сел в седло и пустил Саврасого в степь. Жеребец пошёл мощно, высоко поднимая ноги. Каждый шаг отдавался звонким ударом. Подсушенная первыми холодами степь гремела под копытами.

Когда первые лучи солнца осветили степь, Темучин был далеко от верховьев ручья, где Оелун нашла укрытие для себя и сыновей.

Темучин таки научился владеть луком Есугея. Без чьей-либо подсказки он понял, что тетиву не надо тащить на себя, но, сильно ухватив жёсткую жилу пальцами вместе со стрелой, прижать к мочке уха и мощно и разом подать тело лука левой рукой вперёд. Чем сильнее и резче уходила вперёд левая рука, тем твёрже, убоистее был полёт стрелы.

Стрелы Темучина теперь легко догоняли и валили и косулю и утку, влёт били гуся.

Тарбаганы, всегдашняя добыча Темучина, уже ушли в норы на зимнюю спячку, и надеяться на то, что он сможет добыть жирного и вкусного зверька, было трудно.

Сегодня он хотел свалить косулю.

Темучин, сдерживая Саврасого, объезжал холмы, внимательно оглядывая распадки между ними, где, скорее всего, могли в ранний час пастись косули.

Однако зверя в степи не было.

Несколько раз он вспугивал куропаток, поднял с лёжки зайца, но не пошёл за ним.

Он ждал косулю.

Темучин, по-прежнему сдерживая Саврасого, объехал высокий холм, густо поросший кустарником, поднялся на стременах, вглядываясь вперёд, и тут же прижался к крутой шее жеребца. Среди потемневших от холодов зарослей бурьяна в распадке он вдруг увидел качающуюся головку дрофы.

Это была удача, большая удача.

Дрофы — тяжёлые и жирные птицы, которых и в жаркие летние месяцы нечасто можно видеть в степи, — давно переместились к югу. Увиденная им дрофа, наверное, была одна из последних, уходившая из этих мест.

Темучин слетел с седла и потянул за повод, укладывая Саврасого. Дрофа, осторожная, как ни одна другая птица, почуяв опасность, тут же встала бы на крыло. Саврасый послушно опустился на колени и со сдерживаемым выдохом лёг на бок.

Темучин без слов, успокаивая, провёл ладонью по спине жеребца. Кожа Саврасого задрожала под пальцами хозяина, но жеребец не посмел даже головы поднять над землёй.

Темучин, торопясь, перекинул из-за плеча лук, достал из колчана стрелу, наложил на тетиву и застыл в ожидании. Ещё сидя в седле, он приметил, что дрофа шла посредине распадка, и именно здесь, где Темучин затаился, следовало ждать, что она выйдет на полёт стрелы.

Дрофа, однако, не объявлялась.

«Неужели повернула? — с тревогой подумал Темучин. — Заметила и повернула? Нет, не должно бы...»

И тут увидел — в густых зарослях полыни замаячило тёмное.

Он поднял лук.

Но дрофа, объявившись в зарослях полыни, казалось, исчезла вовсе.

Темучин опустил лук, прислушался.

В безветренной утренней степи стояла тишина. Это весной и летом степь полна звуками, но, когда в холода никнут степные травы, здесь не услышишь ни звука. Степь замирает в ожидании зимы, словно готовясь к долгим песням буранов и метелей, которые будут петь над ней долгие и долгие дни.

Темучин провёл ладонью по шее Саврасого, молча приказывая лежать, и, пригнувшись, беззвучно переступая гутулами, двинулся вкруг холма.

Саврасый скосил на него лиловый глаз.

Темучин решил подняться выше по склону холма и оттуда оглядеть распадок. Он рассчитал правильно, так как через несколько шагов, с более высокой точки выглянув из зарослей полыни, увидел дрофу. Он даже разглядел, что солнце, бьющее птицу в грудь, ярко высвечивает её пёстрое оперение', но тут же нырнул за спасительные заросли.

Начиналось главное в охоте — ожидание мига, когда зверь или птица подойдут на расстояние полёта стрелы.

Выследить зверя или птицу трудно. Для этого порой надо пройти немалое расстояние, испытать множество разочарований, не раз преодолеть желание отказаться от охоты, так как не идут усталые ноги, а утомлённые от постоянного вглядывания в даль глаза жжёт нестерпимым огнём. Но всё это ничто в сравнении с напряжением мига выстрела.

Дрофу что-то беспокоило. Она вертела отчётливо видной Темучину головой и дважды поднимала тяжёлые крылья, готовая сорваться с места. Оба раза в груди у Темучина, наложившего стрелу на лук и сжавшего тетиву до боли в пальцах, поднимался тяжёлый ком, подкатывал к горлу.

Беспокойство вольной степной птицы должно было насторожить Темучина, заставить внимательнее оглядеть распадок и подступающий к нему соседний холм, но он был целиком сосредоточен на освещённой солнцем пёстрой груди птицы, куда должна была ударить стрела.

С соседнего холма за дрофой следил другой охотник. И он, а не Темучин, тревожил птицу, которая увидела его раньше, чем сына Оелун. Темучин в азарте охоты не мог представить, что через минуты не птица, а он станет добычей для этого охотника.

Дрофа в третий раз подняла испуганно крылья и бросилась в сторону Темучина.

Сына Оелун обожгла радость удачи.

Не скрываясь, он поднялся в полный рост, вскинул лук и пустил стрелу.

Стрела блеснула в солнечных лучах, слух поразил тугой, звенящий звук — ти-и-ю, — и дрофа рухнула в заросли полыни.

— Ой-е-е! — вскричал Темучин, подпрыгнул от возбуждения и кинулся за сражённой птицей.

Дрофа лежала на придавленном ей и почти чёрном в сравнении с пёстрым оперением кусте полыни. На груди птицы алели капли крови. Крылья её были широко раскинуты, и она показалась Темучину огромной, значительно большей, чем на самом деле. Но да это случается со всяким охотником или рыбаком, который, выуживая и краснопёрую, в палец плотвичку, видит на конце лесы леща в ладонь.

Темучин протянул руку и ухватил дрофу за торчавшие из пёстрого оперения сухим хворостом длинные ноги. Однако поднять птицу и почувствовать её вес он не успел.

За спиной сына Оелун раздался голос:

— С удачей, охотник.

Темучин замер.

За спиной кашлянули, и тот же голос сказал:

— Ну, что ж... Поднимайся, поднимайся...

Темучин медленно выпрямился и резко, волчком, повернулся.

В грудь ему смотрела стрела. У неё был блестящий, длинный, хорошо заточенный наконечник для дальнего боя. На коротком расстоянии такая стрела пробивала человека насквозь. Темучин разглядел руку, сжимавшую лук. Это была костистая, крепкая рука, и пальцы её надёжно охватывали древко лука. Глаза Темучина поднялись выше. У стоявшего перед ним была широкая грудь, и из выреза халата выглядывала загорелая, мускулистая шея. Темучин поднял глаза ещё выше и увидел лицо. Первая мысль была: нет, он не знает этого человека. И Темучин обрадовался: случайный человек, случайный... Такой же, как и он, охотник.

Но надежда, едва вспыхнув, погасла.

Темучин вгляделся в глаза и понял — они смеются. А раз так — человек с луком узнал его. Словно подтверждая это, человек сказал:

— Ты догадливый, вижу... Рыжеголовый сын Оелун... Вот обрадуется Таргутай-Кирилтух. Он обещал за тебя белую юрту и десяток кобылиц. — Человек коротко засмеялся. — Охотился я за дрофой, а какого зверя подловил. А?

Он засмеялся в другой раз.

«Броситься вперёд, — мелькнула мысль у Темучина, — ударить головой в живот, а там будет видно. Нет, не успеть. Он пустит стрелу. Но всё же...»

Темучин увидел: из-за холма появились два всадника.