Еле поспевая за длинными ногами незнакомца, я тащил под мышкой собранные листки. Его развевающийся плащ задевал меня по голове. Незнакомец говорил много, но я понял только то, что надо любить Пульчинеллу, и кукольный театр, и веселые народные комедии.
— Но их и так все любят, синьор, — робко сказал я, — их нельзя не любить, они такие забавные.
— Их нельзя не любить… О милое дитя, в твоей кудрявой голове больше смысла, чем под высокими париками чопорных академиков. Их нельзя не любить… Если бы все так думали, итальянский театр не перенимал бы обезьяньи ужимки французов, а чтил бы свое народное искусство. — Он горько вздохнул.
Мы вошли в старый дом, поднялись по расшатанной лестнице, и чудак постучал в дощатую чердачную дверь.
— Входите, синьор, милости прошу! — сказал старичок в черной шапочке, одной рукой открывая дверь, а другой прижимая к груди горшочек с клеем. Старичок был низенький и коренастый. Из-под седых бровей хитро поглядывали быстрые светлые глаза. Он приветливо улыбался.
Мы вошли. Яркий солнечный луч падал из окна косым светлым столбом. Сквозь этот светлый пыльный столб на столах и на полу виднелись книги, обрезки бумаги и пестрые лоскутки. Пахло клеем и свежей краской. Старик смахнул стружки с хромого табурета и пододвинул его моему спутнику. Тот уселся, скрестив длинные ноги, и сказал:
— Я написал предисловие к моим «Апельсинам», дядюшка Джузеппе, и нес его вам, чтобы сделать приличный переплет, но злой случай предал мои листки на волю ветра… Этот мальчуган собрал листки и порадовал меня восхитительным носом Пульчинеллы. Взгляните!
Старик взял мою головку и отошел к окну, чтобы ее рассмотреть. А длинноногий продолжал:
— Кто сказал, что они умерли — веселые создания народной фантазии? Они живут в душе народа. Вы видите — уличный бродяжка в перепачканной рубашонке, сам того не зная, вырезает в куске дерева вечную улыбку древнего Маккуса наших предков — веселого Пульчинеллы наших дней! Спасибо тебе, мальчик, ты рассеял бы все мои сомнения, если бы они у меня были!
— Недурно вырезано! — сказал старик, возвращая мне головку. — Тебя как зовут? Джузеппе? Ого, мы с тобой тезки. Посмотри, тезка, кто у меня в гостях сегодня!
Я взглянул на стенку и обомлел. Там на гвозде висел настоящий Пульчинелла в белом колпачке и в белом балахончике. У него были не только головка и ручки, как у кукол, которых показывают над ширмами, но и ножки в широких белых штанах, а на ножках — черные башмачки.
Он висел на туго натянутых нитках и улыбался мне своим деревянным ртом.
Пульчинелла
— Подойди же к нему, поздоровайся! — сказал дядя Джузеппе и сам стал рядом.
Я робко протянул руку, и вдруг Пульчинелла подал мне свой деревянный кулачок и дружески кивнул головой.
Я даже отскочил. Старик Джузеппе смеялся, перебирая нитки. Он снял с гвоздя деревянное коромыслице, к которому были привязаны нитки, и спустил Пульчинеллу на пол. Пульчинелла четко затопал ножками в широких белых штанах, подошел к длинноногому, поднял угловатую ручку, снял свой белый колпачок и поклонился, а старик сказал за него тоненьким голоском:
— Приветствую синьора Карло Гоцци, покровителя и защитника веселых марионеток!
Длинноногий захлопал в ладоши и пожал деревянную ручку Пульчинеллы, а тот замахал колпачком и стал притопывать, будто собирался танцовать фурлану.[1]
Я сидел перед ним на корточках, глядел на него и не мог наглядеться. В искусных руках старого Джузеппе он был как живой. Он вертел головкой во все стороны, тени двигались по его чудесно-безобразному лицу, и мне казалось, что он то улыбается, то подмигивает мне своими черными глазами.
— Откуда он у вас, Джузеппе? Я вижу, это не ваша работа? — спросил синьор Гоцци.
Дядя Джузеппе ответил, что Пульчинеллу принес ему неаполитанский кукольник Мариано, вчера приехавший в Венецию. В дороге у Пульчинеллы сломалась ножка — ее нужно было починить.
Кроме того, Джузеппе распилил туловище Пульчинеллы пополам и половинки сцепил колечками из проволоки, чтобы Пульчинелла мог наклоняться и выгибаться назад.
Тут старик зацепил своим морщинистым пальцем нитку, прикрепленную к пояснице Пульчинеллы, и, нагнув коромыслице, отпустил все остальные нитки. Пульчинелла согнулся пополам так, что руки его коснулись земли.
Тогда старик выпрямил его, потянул нитку, привязанную к животу, опять опустил коромыслице, и Пульчинелла, откинувшись назад, сделал мост, как заправский акробат.
— Теперь у Мариано будет самый ловкий Пульчинелла во всей Венеции! — воскликнул гость. — Но покажите мальчугану и ваших кукол, дядя Джузеппе. Он это заслужил. Да и мне хочется взглянуть на милых деревянных актеров!
Джузеппе довольно усмехнулся и открыл скрипучую дверцу стенного шкафа. Я заглянул в шкаф и замер. Там, подвязанные на нитки, висели куклы с прямыми деревянными ножками. В полутьме, чуть задетые солнечным лучом, поблескивали позументы на бархатных кафтанчиках и бисеринки на шелковых юбочках. Одни куклы улыбались, другие хмурились, и все глядели на меня широко раскрытыми, неподвижными глазами!
Синьор Гоцци взял в руки человечка в ярко-красном кафтане и в черном бархатном плаще. У него были удивленные брови и острая седая бородка.
— Вот наш земляк, славный мессер Панталоне — добряк, болтун и простофиля! Ну разве он не похож на настоящего венецианца? — сказал синьор Гоцци и поправил на нем бархатную шапочку.
Панталоне
— А вот веселый и беспечный Арлекин, родом из Бергамо. Он остроумен и глуп, прилежен и ленив, неуклюж и ловок! А как он чудесно пляшет! — Синьор Гоцци потрогал другого человечка в узком костюмчику из пестрых лоскутков и дернул нитку. Тот выбросил вперед тонкую, гибкую ножку и помахал ею, как настоящий плясун.
Арлекин
Тут были еще: неаполитанец Тарталья с маленьким, вздернутым носом, ученый Доктор из Болоньи с длинным и скучным лицом, усатый Капитан с багровыми щеками, Коломбина в шелковом платьице и много других кукол.
Тарталья
— Смотри внимательней, мальчик, смотри и запомни их навсегда, — сказал синьор Гоцци. — В этих веселых героях воплотились добродетели и пороки нашего народа. Они созданы для смеха и шуток над нашим глупым, плутоватым и все же прекрасным миром!
Доктор
Мне очень понравился черный Мавр в белом плаще. У него были большие глаза с яркими белками и крупные красные губы. Невольно я провел пальцами по его личику.
— Что ты делаешь? — крикнул синьор Гоцци.
Я отдернул руку. Верно, кукол нельзя трогать! Сейчас хозяин рассердится и прогонит меня прочь! А я не ушел бы отсюда никогда в жизни!
— Отвечай же! — синьор Гоцци топнул ногой.
— Я только, потрогал его личико, ваша милость… — робко сказал я. — Мне хотелось бы вырезать такого Мавра, я хотел запомнить, как сделан у него, нос…
Капитан
— Вы слышите, Джузеппе? — заорал синьор Гоцци. — Он хотел запомнить, как сделан у него нос! У этого мальчишки врожденное чувство формы в пальцах! Недаром его потянуло к вашему лучшему произведению — к головке Мавра. Вы будете ослом, вы будете старым ослом, Джузеппе, если не возьмете мальчишку к себе в ученики и не сделаете его резчиком кукол! Кто, наконец, унаследует ваше искусство?
Мавр
Джузеппе посмеивался, поглядывая то на него, то на меня.
— Я и сам подумал об этом, синьор. Мальчуган способный. Но ведь лишний рот — целый воз забот. Мне самому бывает нечего есть, и если бы не ваши переплеты…
Бригелла
— Пустяки! — сказал синьор Гоцци. — Вы ленитесь вырезать простых грубых кукол для бродячих кукольников. Это — ваша воля. Но научите этому мальчишку — он прокормит и себя и вас.
— А согласятся ли его родители?
— У меня нет родителей! — крикнул я во весь голос. — Возьмите меня к себе, ваша милость, возьмите меня к себе! Я буду вам прислуживать, буду подметать пол, носить воду, варить обед! Я буду делать все, что вы прикажете!
— Вот видите, Джузеппе! — сказал синьор Гоцци.
Джузеппе задумчиво поскреб себе подбородок и пристально поглядел на меня. Я испугался — сейчас он спросит, где я живу… Они узнают, что я приемыш тетки Теренции, и отошлют меня обратно на рынок… Нет, я ничего, им не скажу. Пусть думают, что у меня нет хозяйки, что я выпрашиваю милостыню и живу где-нибудь под мостом. Ведь назвал же меня синьор Гоцци «уличным бродяжкой»!
Дядя Джузеппе, наверное, стал бы меня расспрашивать, но тут послышался стук. В дверь просунулась курчавая голова, и грубый голос спросил:
— Дядя Джузеппе, готов у вас Пульчинелла? Мне пора начинать представление.
— Пульчинелла готов. Входите, Мариано.
В каморку вошел неаполитанец в зеленой куртке с позументом. Серебряная серьга болталась у него в ухе, новые сапоги скрипели. Взяв Пульчинеллу, он причмокнул губами:
— Вот это кукла!
Он бережно завернул куклу в красный платок.
— Приходите, синьоры, я не начну представления без вас! — пробормотал он и вышел за дверь.
Мариано унес Пульчинеллу. Как бы мне хотелось поглядеть на него в балагане! Возьмет ли меня дядя Джузеппе с собой на представление? Ведь за вход в балаган нужно платить, а у меня нет ни гроша.
Дядя Джузеппе надел потертую бархатную куртку, положил в карман табакерку и клетчатый платок и сказал:
— Ну, идем, мальчик!
Я чуть не подпрыгнул от радости.
— А вы, синьор Гоцци, тоже пойдете с нами?
Синьор Гоцци поморщился.
— Нет, друг мой, не сегодня. Сейчас я пройдусь по набережной Скьявони, подышу вечерним воздухом над водой.
Мы спустились с чердака и пошли к площади Сан-Марко. Синьор Гоцци постукивал тростью по каменным плитам, еще теплым от полуденного солнца, и говорил:
— Мариано — грубое животное. Он думает только о наживе. Народные шутки он повторяет без всякого смысла, как попугай. И все же честь ему и слава за то, что он удержал эти шутки в своей тупой голове. Беспечные маски народных комедий исчезли со сцены настоящего театра, но их бледные тени еще живут в балагане бродячего кукольника. Да будет благословен этот жалкий балаган!
Наступали сумерки. В городе зажигались ранние, желтые огни. Из окон над каналами доносилась музыка. Синьор Гоцци был похож на большую, грустную птицу.