«Жизнь, деяния и гибель знаменитого

доктора Иоганна Фауста

в четырех действиях,

с участием Кашперле

и правдивой картиной подземного царства»

— так было написано большими буквами на афише у входа в балаганчик. Паскуале перевел мне ее.

^Фауст

Кругом шумела ярмарка. Карусели вертелись. Качели взлетали со скрипом, взметая над толпой яркие юбки девушек. У ларьков шел торг.

Суровые крестьяне в толстых куртках, парни, девушки и светлоголовые, краснощекие ребята толпились у окошечка, за которым фрау Эльза получала деньги за вход.

— А будет очень страшно, мейстер Вальтер? — спрашивала быстроглазая девушка у входа. — Я страсть как боюсь чертей!

— А ты закрой глаза, чуть увидишь чорта, и сиди так. Только провались я на этом месте, если кто-нибудь не поцелует тебя в розовые губки! — отвечал мейстер Вальтер.

Девушка засмеялась, закрывшись рукавом. Подруги толкали ее в балаганчик.

— Ну полно вам, хохотуньи! — заворчала старушка, протискиваясь за ними. — Люди в театр идут, а они хи-хи да ха-ха!

В балаганчике все сидели чинно и тихо. Я зажег свечи. Нынче я работал внизу, а Паскуале вытвердил свои роли на зубок со слов Марты и уже водил кукол. Фрау Эльза сняла коричневый чехол со своей арфы, и ее худые пальцы задергали струны.

— Иозеф! — крикнул мейстер Вальтер.

Я поднял занавес. Чуть слышный шопот пробежал по рядам.

Доктор Фауст печально сидел в кресле, подперев голову рукой. На столе стоял глобус, лежали книги и горела малюсенькая свеча. Мейстер Вальтер говорил за Фауста что-то грустное. Потом Паскуале вывел белобрысого, длинноногого Вагнера, и, поговорив, Вагнер и Фауст ушли.

Тут послышалось знакомое верещанье, и на сцену припрыгивая выбежал мой Пульчинелла в желтом колпачке, с котомкой за спиной.

— Кашперле! — восторженно ахнули ребята.

Кашперле уселся в кресло и, стуча деревянным кулачком, стал кричать, чтобы ему подали жареную колбасу с луком. Прибежал испуганный Вагнер.

— Эй, малый, подавай колбасу, а то я все разнесу! — кричит Кашперле.

— Здесь не трактир, — говорит Вагнер, — здесь кабинет ученого!

— Моченого? Ну, давай мне гороху моченого с колбасой.

— Да ты кто такой?

— Я — парень молодой, Кашперле удалой, по свету шатаюсь, колбасой питаюсь!

— Поступай к моему доктору на службу!

— Ладно! — И Кашперле принялся плясать, подбрасывая котомку и вскрикивая «ю-хе!»

— Ю-хе! — радостно отозвались ребята.

Представление шло. Я то влезал под сцену и выставлял в люк чертиков, то напускал на сцену дыму так много, что передние ряды чихали, то жег красный бенгальский огонь, когда появлялся Мефистофель в красном плаще, то гремел железным листом, изображая гром.

Наконец Кашперле вышел на сцену с маленьким фонариком, как ночной сторож, и запел:

— Добрые люди, ложитесь спать, закрывайте ставни! Скоро черти унесут доктора Фауста!

В балаганчике стало так тихо, что я слышал сквозь занавеску громкое дыхание ребят.

Я ударил в железный лист двенадцать раз, будто часы пробили полночь, и зажег красный огонь.

Тогда декорации взвились кверху, открылось подземное царство, освещенное красным светом, и отовсюду полезли мохнатые чертенята, а Марта и Паскуале завыли, и… в публике поднялся такой вой и плач, что уже больше ничего не было слышно. Дети вопили, как поросята, женщины рыдали и всхлипывали, мужчины громыхали сапогами.

^Чортик

Я еще погремел железным листом и опустил занавес. У меня на сердце стало тоскливо.

Зрители, толкаясь, выходили на улицу. Матери унимали ревущих ребят. Быстроглазая девушка была совсем бледная, и, наверное, у нее тряслись колени.

— Чего они испугались? Неужели они не знают, что это просто деревянные куклы, которых мы дергаем за нитки? — сказал я Паскуале. — Помнишь, как бывало веселились зрители, когда выходили из театра Мариано?

— Те ходят в театр, чтобы смеяться, а эти — чтобы дрожать и плакать, — ответил Паскуале.

Мы давали представления каждый день, и каждый день бывало то же самое.