Дядя Джузеппе научил меня собирать и скреплять вместе отдельные части кукол. Я вырезал туловище моему Пульчинелле и прикрепил к нему проволочными колечками головку, ручки и ножки. Теперь Пульчинелла мог лежать и сидеть в любой позе, но на ногах не стоял: он еще не был подвязан на нитки.

— Кукольник должен сам одевать своих кукол, — сказал Джузеппе, вдевая нитку в иглу.

И я стал кроить и сшивать пестрые лоскутки, не боясь прослыть девчонкой.

Я сделал Пульчинелле широкие белые штаны, балахончик и колпачок.

Подбородок Пульчинеллы гордо торчал из широкой оборки белого воротника. Пришло время подвязать куклу на нитки.

Я выпилил из доски узкий полумесяц, сделал из двух палочек крест и прибил к его верхнему концу полумесяц так, что рога торчали кверху и могли покачиваться, как коромысла весов. От нижнего конца креста я провел нитку к спине куклы. К двум концам поперечной перекладины я тоже привязал нитки и провел их к гвоздикам над ушами куклы…

От рогов полумесяца две нитки подошли к коленям куклы. Синьор Джузеппе качнул пальцами полумесяц: раз! — правый рог опустился, ножка топнула о пол, зато поднялся левый рог, и Пульчинелла шагнул левой. Раз-два, раз-два! — он затопал на месте, как солдат на ученье. Мы провели нитки к ручкам и закрепили их на поперечной перекладине, рядом с ушными нитками. Пульчинелла ходил, кланялся, подымал руки и садился на подставленный носок моего башмака.

— Надо тебе сказать, — говорил дядя Джузеппе, — что такая «вага», — он указал на полумесяц, — больше в ходу у немцев. Наши кукольники чаще берут железный прутик, зацепляют его за колечко в темени куклы, а на верхнем его конце делают коромыслице. Но мне думается, что немецкая вага дает кукле больше движений.

Мне захотелось показать готового Пульчинеллу тому бледному мальчишке — Паскуале. Я часто вспоминал его и думал: сделал ли он себе особенный башмак? Наверное, не сделал: ведь я не вернул ему ножик. Я собирался отнести ему ножик и заодно показать Пульчинеллу, но боялся, что дядя Джузеппе не отпустит меня из дому.

Пульчинелла висел на стенке. Я только что подкрасил ему нес и щеки красной краской, а глаза — черной, когда в каморку вошел синьор Гоцци. Он расхвалил мою работу.

— Сразу видно, что у тебя превосходный учитель!

Дядя Джузеппе просиял от его похвалы. Тогда я собрался с духом и спросил его, можно ли мне показать Пульчинеллу одному мальчику. Я скоро вернусь.

Дядя Джузеппе сразу нахмурился, но синьор Гоцци, уже усевшийся на табурет и заложивший ногу на ногу, спросил:

— Какому мальчику? Расскажи нам про него!

Я рассказал про Паскуале все, что знал: и как он хотел приделать высокий каблук к своему башмаку, чтобы не хромать, и как он отдал мне свой ножик, и про то, какой у него скупой хозяин. Я даже нечаянно проболтался о том, как мы напугали Пульчинеллой старую Барбару. Синьор Гоцци расхохотался.

— Вот сорванцы! — Потом он стал серьезным. — Ты говоришь — дом у горбатого мостика и на крыльце каменные львы? Я знаю этот дом. Там живет аббат Молинари. Великий боже! Он богат, как Крез, а морит голодом своих слуг! Какая скотина! Впрочем, это нетрудно было угадать по его скверным писаниям! Ступай к своему приятелю, мальчик, и угости его медовыми лепешками. Пусть он хоть раз в жизни поест досыта за здоровье старого Карло Гоцци! Вот тебе деньги!

Я сунул монету за щеку, схватил Пульчинеллу и сбежал с лестницы. Я знал: если синьор Гоцци посылает меня, дядя Джузеппе уже не оставит дома.

Я давно не ходил по городу, не глазел на каналы и на гондолы, бесшумно скользившие по воде. Ведь я с утра до ночи работал на чердаке. Мне было весело бежать по улицам, слышать крики гондольеров, обгонять прохожих, крепко прижимая к себе завернутого в платок Пульчинеллу. Я купил с лотка четыре медовые лепешки, еще горячие, жирные, пахнущие медом, и спрятал их в карман. Я покажу Паскуале моего Пульчинеллу, а потом мы усядемся на крылечке и угостимся наславу!

Вот и узкий канал с темной водой, затемненный высокими домами. Я пробежал по горбатому мостику, свернул в переулок и заглянул во двор.

Кучи мусора, казалось, выросли с тех пор, как мы сидели возле них с Паскуале. Дверь, висевшая прежде на одной петле, теперь уже совсем отвалилась и стояла прислоненная к стене. Паскуале нигде не было видно.

Я прокрался к кухонному оконцу и заглянул в кухню. В ней не было ни души. Я тихонько позвал Паскуале, но мне никто не ответил. В доме было тихо. Я прошел мимо каменного крылечка, поглядывая вверх на господские окна. За ними никто не шевелился. Приходилось мне, видно, убираться восвояси.

Вдруг я услышал голос — словно из-под земли:

— Пеппо! Иди сюда, Пеппо!

Я оглянулся — во дворе по-прежнему никого не было.

— Да иди же сюда, вот я! — сказал Паскуале.

Тут я заметил в стене оконце, точно такое же, как кухонное, только по другую сторону крылечка. Дверь, прислоненная к стене, закрывала его на половину. В узкую щель между дверью и оконным косяком виднелось бледное лицо Паскуале. Я подбежал к нему.

— Выходи на двор, я покажу тебе готового Пульчинеллу!

Я думал, что он обрадуется и сразу выбежит ко мне.

Но Паскуале отступил в темноту, и я услышал, что он плачет.

— Я не могу выйти. Они меня заперли!

Я присел на корточки, отодвинул тяжелую доску и, заглянув в оконце, увидел узкую каморку с сырыми стенами. На полу лежала охапка соломы, прикрытая тряпьем. Паскуале сидел под окном, отвернув лицо в угол. Рядом стояла глиняная кружка с отбитым краем.

— Погоди, я к тебе пролезу! Держи моего Пульчинеллу!

Я бросил куклу на солому и с трудом протиснулся в оконце, ссадив плечо о каменный косяк. А потом соскочил на пол. Как сыро и темно было в этой каморке!

Паскуале обернулся, вытирая глаза кулаком.

— Ты не смотри, что я плачу. У меня очень болит нога.

Я протянул ему ножик и медовые лепешки, слипшиеся в комок у меня в кармане.

— Ешь!

Он стал есть, жадно глотая сладкое тесто. А слезы так и катились у него по щекам. Я спросил:

— Почему тебя заперли? — но он только махнул рукой, уписывая мое угощение. Доев последний кусочек, он облизал пальцы и сказал:

— Я хотел бы каждый день есть такие булочки! — и протянул руку к Пульчинелле. Как видно, ему стало повеселее.

— Ну, рассказывай! — сказал я, и Паскуале стал рассказывать.

Оказалось, старая Барбара подняла на ноги весь дом, испугавшись чорта. Она боялась войти в кухню. Сам господин аббат спустился из своих покоев и стал спрашивать Паскуале, что он натворил. Паскуале сказал, что никакого чорта не было, это привиделось Барбаре. Но аббат ответил: «Ты лжешь, это ты ее напугал, скверный мальчишка!» И стал бить его тростью, приговаривая: «Признавайся, признавайся, негодяй!» Но Паскуале не признался. Аббат потащил его за шиворот и втолкнул в эту каморку. Паскуале упал и ушиб колено. С тех пор у него очень болит нога, и он не может ходить. Барбара сначала не верила ему, думала — он ленится, но когда нога распухла, ему поверили и оставили его в покое. Только запирают его на замок, чтобы не убежал. А есть дают одни сухие корки и немножко воды. Он показал мне красное, распухшее колено.

— Почему же ты не признался? — спросил я. — Ведь тебе уж все равно досталось.

Паскуале опять отвернулся.

— Если бы я признался, — сказал он медленно, — так и тебе досталось бы тоже. Они отняли бы у тебя Пульчинеллу. А мне так хотелось еще раз поиграть с ним! — Он опять протянул руку к кукле.

— Подожди, я покажу тебе, как он ходит! — И я стал разматывать нитки, закрученные вокруг коромыслица. Паскуале помогал мне. Пульчинелла мотал головой, будто ему не терпелось подбегать по полу.

Вдруг дверь каморки распахнулась. Мы так и замерли. Старая Барбара стояла на пороге.

— Это еще кто? — крикнула она и выронила из рук оловянную тарелку с хлебными корками. — А, да это приемыш тетки Теренции! Хорош молодец! Тетка по нем убивается, ноги себе исходила, бегая за ним по городу, а он здесь сидит! Ах ты щенок поганый! Вот погоди, оттаскает она тебя за вихры!

Сердце у меня упало. Мне уже казалось, что сейчас из-за спины Барбары высунется тетка Теренция, схватит меня за вихры и потащит с собой на рынок. Тогда прощай дядя Джузеппе и наше кукольное ремесло!

— И как ты сюда попал? — кричала старуха. — Небось, в окошко пролез, как настоящий воришка? И что вы тут делали, дармоеды? Утопить бы вас обоих в канале, скверных щенят! Гвидо! Гвидо! — заорала она, обернувшись к двери. — Иди сюда, я беглого мальчишку поймала!

Паскуале быстро прикрыл Пульчинеллу тряпьем, спрятал его за спину и прижался к стене. Барбара этого не заметила. Она продолжала звать Гвидо:

— Да иди же сюда, Гвидо! Ничего он не слышит, глухая тетеря!

— Что тут за шум, Барбара? — спросил из-за двери жирный, тягучий голос. — В чем дело?

— К нам чужой мальчишка забрался, ваше преподобие! Я его поймала, зову Гвидо, а он не слышит. Кликните вы его, ваше преподобие!

— Какой мальчишка?

В дверь боязливо заглянул толстый, краснорожий аббат в черной сутане. Его жирный подбородок лежал полумесяцем на белом воротнике.

— Это приемыш рыбной торговки с рынка, — тараторила Барбара. — Убежал от хозяйки и пропадал две недели неведомо где. Еще сегодня тетка Теренция жаловалась мне. Отвести бы его сейчас на рынок…

Аббат вошел в каморку.

— Ты что тут делал? Зачем сюда пришел? Обворовать меня затеяли? Ограбить? — Лицо его покраснело, глаза налились кровью. Он стукнул тростью о пол и прохрипел: — Отвечай сейчас же, негодяй!

Я попятился, опрокинул кружку с водой и еле удержался на ногах. Он поднял трость.

— Ответишь ты или нет?

— Я не вор… — пробормотал я. — Я пришел… я пришел потому, что меня послал синьор Гоцци.

Аббат опустил палку. Брови у него стали круглыми от изумления.

— Кто? Синьор Гоцци? Зачем он тебя послал?

— Чтобы я отнес медовые лепешки этому мальчику. Синьор Гоцци сказал: «Пусть он хоть раз в жизни поест досыта за здоровье старого Карло Гоцци!»

Аббат изменился в лице. Он покраснел, растерянно замигал глазами, нижняя губа отвисла. Я видел, что он озадачен.

— Он сказал еще: «Аббат Молинари богат, как Крез, а морит своих слуг голодом. Какая скотина!» — одним духом выговорил я.

Аббат вздрогнул, словно его ударили, и посмотрел налитыми кровью глазами сначала на меня, потом на Паскуале и на Барбару.

— Ах, пресвятые угодники! Чего только не наговорят люди! — вздохнула Барбара и принялась подбирать с пола черствые корки.

А Паскуале чуть-чуть усмехнулся. Аббат приосанился и оперся на трость.

— Ты смеешься, мальчик? Смейся. Это действительно смешно, что синьор Гоцци ведет себя не так, как подобает графу и дворянину. Он верит сплетням и сует нос, куда его не просят! — Он обернулся ко мне. — Передай это своему господину, и чтоб я тебя больше не видел! Барбара, выпроводи вон этого оборвыша, приятеля графа Карло Гоцци!

Барбара схватила меня за плечи и потащила в кухню.

— Отвести бы тебя к хозяйке, скверный мальчишка! — бормотала она. — Жаль, господин аббат не велел. Да уж попадись ты мне еще раз в руки! — Она вытолкнула меня во двор и с треском захлопнула дверь.

Я вздохнул всей грудью и поплелся к воротам. И вдруг я вспомнил, что мой Пульчинелла остался в каморке Паскуале! Как я вернусь без него к дяде Джузеппе? Если Барбара или господин аббат найдут куклу, они, наверное, разломают или сожгут ее! Я повернул к дому и на цыпочках подошел к окну каморки. Сердце у меня забилось. Аббат бил Паскуале.

Я присел на землю, пролез в узкое пространство между стеной и дверью, прислоненной к стене, и притаился. Если бы Барбара вышла на двор, она меня не увидела бы.

— Ты будешь еще говорить, что я морю тебя голодом? Будешь? — спрашивал аббат.

После каждого вопроса слышался глухой удар. Паскуале стонал и плакал, и вдруг он закричал во весь голос:

— Буду! Всегда буду говорить! Всем буду говорить!

Аббат зарычал от злобы, и удары посыпались еще чаще.

Я заткнул уши, закрыл глаза и дрожа прижался к стене. Сердце у меня сжалось. Бедный Паскуале! Тетка Теренция колотила меня все-таки не так жестоко… И он еще морит Паскуале голодом!.. А у того все время болит нога. Хоть бы убежал он от аббата куда-нибудь!

Я отвел руки от ушей и прислушался. Ударов больше не было, слышался только тихий плач, будто в каморке скулил щенок. Я выглянул из-за двери. На дворе — ни души. Я подполз к окошку и тихо позвал:

— Паскуале…

Плач умолк.

— Паскуале! — сказал я погромче.

— Это ты, Пеппо! Как они меня мучают! Я не могу больше, я уйду, я убегу от них… Это ничего, что нога болит, я все-таки убегу отсюда!

Я снова пролез в окно и спрыгнул к нему. Он быстро вырыл Пульчинеллу из-под соломы.

— Идем скорее, Пеппо! Сейчас аббат обедает, а Барбара подает ему кушанья! Они нас не увидят!

Он попробовал встать на ноги и застонал от боли. На щеке у него была синяя вспухшая полоса от удара трости. Я взял его под мышки и подтянул к окну. Он снова застонал, когда пришлось согнуть больное колено, но все же выкарабкался на двор. Я схватил Пульчинеллу и вылез следом за ним.

Мы пошли к воротам, держась возле самой стены, чтобы нас не увидели из верхних окон. Паскуале хромал, вцепившись мне в руку, и стискивал зубы, чтобы не стонать. Пот катился у него по лбу.

Наконец мы выбрались за ворота и пошли — не к мостику через канал, — ведь там нас могли увидеть с подъезда, — а свернули по переулку в другую сторону. Каким длинным показался мне этот переулок! Каждый камень, каждая выбоина в мостовой были препятствиями в пути из-за больной ноги Паскуале. Я то и дело оглядывался, и каждый раз у меня замирало сердце — вдруг я услышу за нами тяжелые шаги и увижу бегущую по переулку Барбару. Но никто не вышел из ворот.

Наконец мы добрели до перекрестка и завернули за угол. Теперь уж Барбара нас не увидит, если даже выбежит в переулок! Но едва мы прошли несколько шагов, как Паскуале пошатнулся, скользнул спиной по стене дома и сел на землю бледный, с мокрым лбом.

— Я не могу больше, Пеппо!

Я попробовал его поднять, но не смог. Оборванный мальчишка лукаво смотрел на нас из-под ворот. Из траттории напротив вышла старуха, она подозрительно взглянула на нас и проковыляла за угол.

Что если она позовет сбиров, чтобы схватить нас? Куда нам бежать? Паскуале бежать не может… Я озирался по сторонам. Вдруг в окне траттории мелькнула рыжая, в закатном луче знакомая шляпа, а под ней — ястребиный нос старого поэта. Гоцци сидел в траттории.

— Подожди, я сейчас вернусь, — шепнул я Паскуале и перебежал площадь.

Хозяйка звенела тарелками, гондольеры уписывали макароны, кто-то требовал вина, пока я шопотом рассказывал рассеянному Гоцци о том, что случилось: аббат Молинари исколотил мальчика, которому я отнес лепешки, и велел передать синьору Гоцци, что он не граф и не дворянин!

Я умолял Гоцци помочь нам. Вряд ли он понял что-нибудь из моего рассказа. Но все же, не допив своего стакана, Гоцци вышел на улицу. Паскуале уже сидел скорчившись на ступеньках траттории и пугливо глядел на прохожих.