I. Условия образования науки: стремление к познанию и способность к нему. Сомнение как источник стремления к познанию; определение сомнения. Ясность в строении мышления и последовательность в развитии его как условия способности к познанию; необходимость сознавать постоянно грань между известным и неизвестным, как условие сохранения пытливости в уме; эта грань всегда проводится религиею и затемняется скептицизмом; поэтому религиозные эпохи были плодотворны для науки, а эпохи скептицизма бесплодны для нее. – II. Об отношении науки к жизни человека. Два рода явлений, на которые распадается жизнь: явления, восходящие как к причине своей к первозданным частям человеческой природы, и явления, восходящие к произведенным частям человеческой природы; взаимное отношение этих двух рядов жизненных явлений; к которому из этих двух рядов принадлежат явления понимания; несвязанность понимания с жизнью. – III. Об отношении науки к природе человека. Два рода человеческой деятельности: произвольная и необходимая; различие между объектами первой и второй: в произвольной деятельности: 1. объекты суть создания человеческой воли, они подвижны и временны, 3. они внешни для человека, его природы и способностей, 4. между ними и между природою человека есть отношение, но нет соотношения; в необходимой деятельности: 1. объектами служит не поставленное человеком, но поставленное перед ним, 2. эти объекты неподвижны, 3. в деятельности, движущейся к их осуществлению, раскрывается природа человека, 4. между ними и между природою человека есть соотношение, определенное и постоянное. Цели как объекты произвольной деятельности; назначения как объекты необходимой деятельности. Понимание есть процесс свободно-необходимый в отношении к жизни человека и в отношении к природе его; в понимании раскрывается часть первозданной природы человека; оно есть первое и конечное назначение человека.

I. Для образования науки необходимы два условия: стремление к ее образованию и способность образовать ее. Первое по преимуществу вызывается особенным состоянием человеческого разума, которое можно выразить словами «колебание», «сомнение», «недоумение» относительно вещей, постоянно существующих как вне человека, так и в нем самом: оно есть сознание незнания или неуверенность в знании. Это состояние не есть естественное для разума – последнее заключается в чистом и спокойном созерцании кажущегося истинным; и не есть состояние, удобное для него, – оно постоянно мешает ему придти в положение, соответствующее его природе. Поэтому сомнение вызывает некоторое страдание в разуме, схожее с тем, какое испытывается человеком, когда он, получив толчок, вдруг теряет равновесие и не знает, упадет ли или удержится в прежнем положении. Те усилия не упасть, которые делает в этом случае организм, по своей сущности совершенно тожественны с теми усилиями, которые делает разум, стараясь перейти из состояния колебания, неуверенности в своем знании к состоянию твердого и спокойного знания.

Этот переход совершается по внутренной непреодолимой потребности разума, которую ничто не может задержать и которой ничто не может способствовать. Она находится вне воли самого человека, и если бы последний сам захотел остаться в прежнем состоянии, он не в силах был бы сделать это; тем более этого не может случиться, когда другие захотели бы оставить его в нем.

Эти усилия разума перейти от неестественного для него состояния сомнения к сообразному с его природой состоянию уверенности, спокойного знания – и есть стремление к образованию науки. Поэтому с того момента, как пробуждается в человеке сомнение, начинается образование науки, – и оно приобретает характер непреодолимый, постоянный и всеобъемлющий, потому что во время самого процесса образования твердого знания происходят постоянно новые колебания, сомнения, которые становятся новыми побуждениями к стремлению все далее и далее, пока, наконец, в разуме не установится понимание единое и цельное, без перерывов и без противоречий. Тогда разум приходит в свое естественное состояние, по своей сущности тожественное с тем, из которого он выведен был сомнением, и снова погружается в созерцание, – но уже не того маленького мира, которым он жил прежде.

Так, по справедливости можно сказать, что если стремление к истинному есть самая человечная сторона в нашей природе, то пробуждается она сомнением; и если, как думали и думают многие, человеческая природа не ограничивается одною материальною, земною стороной, но и заключает в себе другую сторону, иного и высшего происхождения, то сюда по преимуществу перед всем другим следует отнести дух бескорыстного сомнения: из всего окружающего человека только ему одному свойственно оно, и вершины человеческого развития всегда украшались им.

Второе условие для образования науки, мы сказали, есть способность образовать ее. Она лежит в самых свойствах того ума, в котором пробудилось стремление к ее образованию. Всякий раз, когда это стремление и эти свойства встречаются вместе, они образуют науку. Но бывают случаи, когда они и не встречаются: тогда наука не может быть образована. Впрочем, самое стремление к ее образованию способствует развитию тех свойств в уме, которые делают возможным это образование; так что с его пробуждением рано или поздно, после больших или меньших усилий, наука будет создана.

Все разнообразные свойства ума, необходимые для этого, сводятся к двум: к ясности в строении мышления и к последовательности в развитии его. Первое состоит в естественном отвращении ума от всего смутного и неопределенного, что не может быть воспринято им без некоторого болезненного усилия, необходимого для приведения воспринимаемого в тот вид, в котором единственно оно может быть усвоено мышлением, т. е. к идеям ясным и отчетливым. Из этого стремления ума вносить в воспринимаемое ясность и отчетливость вытекает то, что в нем постоянно происходит отделение ложного от истинного, что в сочетании с пробудившимся уже ранее духом сомнения и изыскания и производит науку, как истинное понимание. И в самом деле, раз в уме пробудилось сомнение в справедливости того, что прежде казалось ему истинным, он, в силу внутренней необходимости, начинает образовывать новые знания (идеи) – о том же объекте, но иного содержания. Но они могут быть смутны, неопределенны, сбивчивы. И если ум, пробудившийся к исканию, не обладает ясностью, то эти идеи, часто столь же ложные, как и те, которые были прежде, принимаются им за истину, и поэтому наука, как истинное понимание, не образуется. Так разрешаются все сомнения, религиозные и другие, на Востоке, что производит замечательные религиозные движения, но никогда – науки. Причина этого лежит в характере ума восточных народов, лишенного ясности и особенно отчетливости. Напротив, когда разум, в котором под влиянием сомнения начали образовываться новые идеи, слагаться иное понимание, обладает ясностью, то он не воспринимает те из них (идей), которые смутны и безотчетны, и принимает только те, которые ясны и правильны. Поэтому сочетание сомнения и ясности в строении мышления необходимо создает то, что составляет части науки, т. е. отдельные части истинного понимания.

Но для образования цельной науки необходимо еще другое свойство ума – последовательность в развитии воспринимаемого и стремление к этому развитию. Это свойство и это стремление вытекают отчасти из самой ясности и отчетливости мышления. Последнее, строго отделяя известное от неизвестного, повсюду выделяет грань между ними; и так как известное обыкновенно находит свою опору и свое объяснение в неизвестном, то отсюда вытекает постоянное стремление ума все глубже и глубже спускаться в область неизвестного. Этот процесс обоснования известного через раскрытие неизвестного и есть то, что мы назвали стремлением разума к развитию воспринимаемого им. Заметим, что это постоянное сознание грани между известным и неизвестным есть условие, без которого невозможно развитие науки, – а между тем оно встречается нечасто. Обыкновенно не сознают отчетливо этой границы, и неизвестное считается уже известным; это совершенно убивает науку, потому что убивает источник ее – стремление узнать неизвестное: нет интереса исследовать то, что кажется уже известным. Вот почему верующая религия со своею нетерпимостью и преследованиями гораздо менее повредила развитию науки, чем верующий скептицизм[35]. Первая не скрывала, что есть многое необъятное, что остается неизвестным для человека. Поэтому эпохи ее господства отмечены в истории великою пытливостью духа и плодотворными открытиями. Вся греческая философия выросла и развилась в глубоко религиозное время: Ксенофан, Эмпедокл, Парменид, Анаксагор, Сократ и ученики его – все они жили в эпоху, чуждую распущенности религиозного чувства, и потому-то именно во всей жизни и в каждом слове их чувствуется такая удивительная любознательность, и любовь их к трудно доставшейся истине была так велика, что некоторые из них ради нее решались оставить отечество, а другие приняли смерть. Так же и в Европе эпоха высшего развития религиозного чувства отмечена великими системами схоластической философии – Альберта Великого, Дунса Скота, Вильгельма Оккама, Рожера Бэкона и многих других, а полное одушевления реформационное обновление церкви тотчас же за собою вызвало основание новой философии и почти всех наук, какие существуют теперь: Декарт участвовал в 30-летней войне, ему современником был Бэкон, а учениками первого были Гейлинкс, Малебранш и Спиноза, а второго – Локк и Ньютон. Напротив, то, что мы назвали верующим скептицизмом, эта уверенность, что в неизведанных еще областях бытия нет ничего отличного от того, что есть в изведанном, всегда порождал умственный индифферентизм, при котором невозможно плодотворное изыскание в науке. Так, все эпохи религиозного упадка были вместе и эпохами умственного падения. Когда пала греческая религия, с нею и философия выродилась в бесплодную александрийскую ученость; когда с Возрождением пал католицизм, пала и схоластическая философия, а новая, это замечательно, не зародилась, она, как сказано уже, появилась только после Реформации. Наконец, когда оживление, вызванное последнею, заглохло в XVIII в. и наука утратила свой истинно плодотворный характер, это столетие сделало только общеизвестным то, что было создано великим предыдущим столетием. Но замечательно, что как только с начала нынешнего столетия и до 50-х годов вновь возродилось религиозное чувство, тотчас вновь возродилась и оригинальность науки. В это именно время германский дух создал гуманные науки – науку о языке, историю древнюю и средневековую, историю права и многие другие. И как только с того времени вновь ослабло религиозное чувство – наука все более и более стала перерождаться в ученость, и той пытливости духа, которою исполнены были оба Гумбольдта, Риттер, Эли де-Бомон, Нибур, Пухта, Савиньи, оба Гримма, мы уже не встречаем более. Это неизменное сопутствование двух фактов, сильной религиозности и духа научного изыскания, продолжающееся в течение всей истории человечества, не разрывающееся ни при каких прихотливых изменениях одного из них, заставляет предполагать между ними причинную связь, которую мы постарались указать в постоянном сознании при религиозности грани, отделяющей известное от неизвестного. Оно, это сознание, лежащее следствием в религии и причиною в науке, делает то, что наименее религиозные народы суть вместе и наименее способные к науке, и обратно – наиболее религиозные обнаруживают наибольшее творчество в ней.

Кроме ясности ума, указывающей на грань между известным и неизвестным, для стремления к дальнейшему развитию воспринимаемого необходима еще пытливость его, неудержимо влекущая человека переступить эту грань. Она порождается некоторою болью ума при ощущении недостающего в понимании. И последняя бывает настолько нестерпима, что для восполнения этого недостающего переносится всякая физическая боль. Эти два последние свойства производят то, что мы назовем духом изыскания, разумения в человеке. Пробуждаемый первоначально сомнением, он затем, в свою очередь, пробуждает новые и новые сомнения и становится истинным двигателем науки, неотдыхающим и неустающим.

Итак, вот условия образования науки – каждым народом и в нем каждым человеком. Необходимо стремление к познанию, и оно порождается сомнением. Необходима способность к познанию, и она порождается – ясным строем мышления, который отделяет истинное от ложного, и последовательностью в мышлении, которая порождается тою же ясностью и еще пытливостью; пытливость же порождается сознанием грани между известным и неизвестным.

Из сказанного очевидным становится, что зарождение, развитие и упадок науки всецело и исключительно обусловливаются причинами, лежащими в природе человека – состояниями и свойствами его разума. Поэтому ничто внешнее для человека никогда не создавало и не создаст науки, никогда не останавливало и не остановит ее. Чистый интерес ума узнать еще неузнанное – вот единственное, что двигало ее, и раз этот интерес прекращается, наука умирает безусловно и безвозвратно.

Отсюда становится понятным, почему так безуспешна была всегда борьба против науки и почему так бесплодно все, что делается для ее процветания. И те и другие усилия основывались на непонимании ее сущности и ее происхождения; и все, что создавали и что создают они, лежит вне науки, в стороне от пути, которым двигается она. Костры не остановили ее, а университеты и академии не помогут ей.

И в самом деле, какие гонения перенесла она, и они не приостановили ее развития, потому что не действовали на причины, из которых она развивается. Века наибольших преследований не были ли веками ее величайшего торжества, временами открытий, о которых с детства привыкли слышать мы? И напротив, сколько усилий делается теперь для ее развития: собираются библиотеки и музеи, устраиваются академии, и жизнь тех, кто проводит в них свои долгие и лучшие годы, обеспечивается во всем, чтобы никакие заботы не отвлекали их от уединенного труда. Но странное явление замечается повсюду: наука падает неудержимо, творчество видимо иссякает в ней, дух исследования и изыскания готовится замереть с жизнью немногих еще оставшихся представителей старой науки. И те жертвы на пользу ее, и то благоговейное уважение, которые несут и которое оказывают ей народы и государства, уже не награда за то, что совершает она, но воспоминание о том, что она совершила некогда: в ней уже нет жизненности, и только тени великих двигателей ее великого прошлого охраняют ее от всеобщего отчуждения и пренебрежения.

И это явление понятно. Можно ли открыть что-нибудь, не ища? Можно ли искать чего-нибудь без интереса найти? И когда нет этого интереса, пробудится ли он, если для него воздвигнется университет или академия или соберется библиотека? Те, для кого сделано это, будут заниматься в них; они станут располагать все в новые и новые сочетания ранее открытые истины, станут собирать по различным вопросам мысли всех времен и всех народов. Но что откроют они, какую невысказанную мысль скажут, когда нет более интереса в их уме, не о чем им сказать что-нибудь?

Наука живет не в университетах и академиях, но во всякой душе, ищущей истины, не понимающей и хотящей понять. Только эта потребность понимания создает науку; все же остальное, что шумно делается – как думают для науки, – делается для удовлетворения человеческого тщеславия, личного и национального, и к науке не имеет отношения: быть может, она погибнет среди этих забот о ней, превратившись окончательно в ученость; и возродится, когда исчезнет все, что создали эти заботы.

Рассмотрим отношение науки, такой и так создаваемой, к жизни человека и к его природе. В противоположность науке, искусственно создаваемой и бесцельно существующей, она имеет строгое и точное отношение к тому, из кого исходит и среди чего пребывает, и допускает анализ этого отношения.

II. Если мы возьмем какое-либо явление человеческой жизни, личной, общественной или политической, и станем отыскивать его причину, то после нескольких попыток найти ее в явлениях же жизни, и именно этими последними руководимые, всегда придем, наконец, к человеческой природе. Она есть тот центральный узел, из которого исходят и к которому возвращаются снова все нити явлений причинной связи, из которых слагается жизнь.

Однако если мы внимательно всмотримся в части этой природы, которые служат источниками жизненных явлений, то мы найдем в них значительную разницу. Одни из них произведены в человеке, не первоначальны в нем; другие же не произведены, первозданны. Отсюда и явления жизни могут быть разделены на вызванные, те, которые есть, но не необходимы: это явления, исходящие из непервоначальных частей человеческой природы; и на естественные, те, которые необходимы, не только есть, но и не могут не существовать: это явления, исходящие из первоначальных частей человеческой природы.

Так, чувство тщеславия не есть первоначальное в человеке, потому что тщеславиться можно только перед кем-нибудь, и, следовательно, появилось оно в то время, когда уже развита была общественная жизнь. Также не первоначальны в человеке все стремления к богатству; и в самом деле, богатство, как обладание средствами жизни сверх того, что нужно для жизни, служит для удовлетворения тщеславия. Это видно из того, что оно (тщеславие) обнаруживается в явлениях, имеющих целью или удивить, или внушить зависть кому-нибудь: в обладании жилищем, во всех отделениях которого нельзя одновременно жить за их многочисленностью, или платьями, которых одновременно нельзя надеть по той же причине, или пищею и напитками, которых одному нельзя употребить, лошадьми, на которых нельзя сразу ехать, прислугою, которой нечего сразу приказать, и всем прочим подобным, что не нужно. Все это, употребляясь попеременно, служит для удовлетворения тщеславия, о котором сказано было уже, что оно не принадлежит к первоначальным чувствам человека. Итак, деятельность, направленная к приобретению богатства, будет ли она личная, общественная или государственная, есть вызванная и не необходимая.

Столь же очевидно, что не первоначально в нашей природе стремление к могуществу. Последнее есть возможность всегда охранять свою безопасность и нарушать чужую. Следовательно, возникает она тогда, когда уже произошли нарушения своей безопасности, т. е. обиды и притеснения, и когда возбужденный этим гнев заставляет желать нарушения чужой безопасности. Оно появляется поэтому во времена племенной и политической жизни и есть часть человеческой природы, вызванная условиями этой жизни. Отсюда всякая деятельность человека, направленная к увеличению могущества, личного, общественного или государственного, есть также деятельность не первоначальная и не необходимая.

Теперь возьмем другие явления. Пусть человек повредил какой-нибудь член своего тела или заболел чем-нибудь. На какой бы ступени исторического развития ни находился он, пусть будет он даже первым человеком на земле, он тотчас сделает что-нибудь, чтобы исправить повреждение или уничтожить болезнь. Ясно, что деятельность эта не вызвана никаким условием жизни и не восходит к какой-либо части, которая в нем вызвана этими условиями.

Или возьмем чувство наслаждения красотою природы или пение. Нельзя найти в условиях жизни ничего такого, что создавало (не говорим – усиливало) в человеке такие стороны, вследствие которых он стал бы чувствовать наслаждение в созерцании красивого и удовольствие в пении. По мере простого развития его природы, т. е. раскрытия того, что первоначально в неразвитом виде лежало в ней, он почувствовал и то и другое. В справедливости этого можно убедиться из того, что чувства эти увеличиваются по мере общего развития человека (следовательно, когда развивается самая природа его), тогда как произведенные, вызванные чувства всегда увеличиваются по мере развития чего-либо частного, именно того, что производит, вызывает их. Напр., желание могущества так же велико у диких племен, как и у образованных, если только они находятся во вражде с кем-нибудь (частное условие). По всем изложенным основаниям всякая художественная деятельность первоначальна.

Обратимся к разрешению вопроса, в каких взаимных отношениях находятся эти два ряда явлений – первоначальных и непервоначальных.

Первоначальные явления, мы сказали, восходя к постоянному в человеческой природе, необходимы – они не могут не быть. Непервоначальные же явления временны, – они могут исчезать, как и все появившееся, с исчезновением той вызванной стороны в человеке, из которой исходят. Этим обусловливается их взаимное отношение.

Если два ряда явлений, принадлежащих к этим противоположным родам, сталкиваются, и притом так, что их совместное существование не может продолжаться, то уничтожиться должно то из них, которое может уничтожиться, уже по тому одному, что другое не может прекратить своего существования, а совместности не выносят они. Не может уничтожиться первоначальная деятельность; следовательно, должна исчезнуть непервоначальная.

Пусть, далее, два ряда явлений тех же противоположных родов сталкиваются, но так, что совместность для них не только возможна, но и желательна, с тем условием, однако, чтобы одно было господствующим и независимым, как бы целью, а другое – подчиненным и служебным, как бы средством. В этом случае подчиниться должна также непервоначальная деятельность, и опять потому, что первоначальная не может подчиниться. И в самом деле, предположим на время, что подчинилась первоначальная деятельность и что она стала средством для лучшего осуществления непервоначальной, которая есть цель. Последняя (непервоначальная деятельность), вследствие особенностей своих, может исчезнуть, с первою же этого не может произойти. Итак, в случае этого исчезновения мы будем иметь средство, у которого нет цели, т. е. осуществляющее без осуществляемого. Что значит это противоречие? Оно означает, что с исчезновением цели необходимо должно исчезнуть и средство, которое служило ей. Итак, предположив возможным служебное отношение первоначальной деятельности, мы пришли к требованиям, несовместным с ее природою: она должна исчезнуть и не может исчезнуть. Это показывает, что самое предположение наше невозможно в действительности, т. е. что первоначальная деятельность в случаях столкновения ее с непервоначальною может быть только господствующею.

Если при тех же условиях сталкивается непервоначальная деятельность с непервоначальною же, то дать господствующее положение одной из них зависит от свободного выбора человека. Соответственно тому, которая для него имеет большее значение, кажущееся или действительное, он ставит ее целью, а другую, менее важную деятельность, обращает в средство.

И наконец, когда сталкивается первоначальная деятельность с первоначальною, то ни которая из них не может ни исчезнуть, ни подчиниться; но обе должны развиваться одновременно, свободно или борясь между собою, но никогда не покоряя друг друга. При этом свободное их развитие дает высшее удовлетворение человеческой природе, а борьба – мы не исследуем, возможна ли она и необходима ли при естественном течении дел – производит страдание, неуничтожимое, пока не уничтожена самая борьба.

Теперь приложим сказанное к науке. По своей природе она есть понимание. Понимание же исходит из разума, который не вызван временно в человеке подобно, напр., чувству гнева или тщеславия, но составляет часть его первозданной природы. Он не возник в истории, не исчезнет в ней и остается неизменным в том, что касается его строения и законов. Перемены происходят только в силе его проявлений, но это не относится к природе проявляющегося. Поэтому явления понимания, или научной деятельности, суть первоначальные в жизни.

И как таковые, по всем изложенным выше основаниям, они не подчинены и не могут быть подчинены ни чему из того, что есть в жизни человека, личной, общественной или государственной. Все последнее – мы повторяем эти основания в применении к вопросу – также восходит, как к своей причине, к какой-либо стороне человеческой природы, первоначальной или произведенной в нем. Восходящее к произведенному в человеке несамостоятельно – создано в истории, изменяется в ней и в ней исчезает; восходящее к первоначальному в нем безусловно самостоятельно. Но ни то, ни другое не может господствовать над пониманием, потому что оно само восходит к первоначальной стороне в человеческой природе, и притом к такой, которую трудно не признать важнейшею в нем, строго отделенною от всего другого и неизменною в существенном.

Поэтому в своем целом, как исторический процесс, понимание не связано с жизнью: оно составляет особенный мир, который развивается рядом с миром жизни, понимает его и часто управляет им, но само никогда не управляется им и не служит ему.

Рассмотрим теперь, в каком отношении находится этот процесс понимания, не связанный с жизнью, к самой природе человека, из которой он исходит.

III. То, что совершает человек, бывает двоякого рода: одно задумывается им и им же приводится в исполнение – это область произвольно совершаемого; другое совершается им, но определяется не им – это область непроизвольно совершаемого: здесь воля человека не создает его деятельности, но выполняет то, что определено лежащим вне ее. В первом случае она является активно действующею, во втором она пассивно повинуется. К действиям первого порядка принадлежат бесчисленные поступки человека в жизни личной и общественной: он постоянно придумывает для себя цели, ставит перед собой задачи и достигает их – путешествует, ведет войны, постановляет законы, приобретает богатство; повсюду здесь он является и определителем совершаемого, и совершителем определенного. Процесс понимания принадлежит к явлениям второго порядка. И в самом деле, всмотримся в него глубже. Несомненно, что совершается этот процесс человеком: он в нем понимает; но столь же несомненно, что не им определяется этот процесс: он определен его природой с того момента, как она существует, и до того момента, как она перестанет существовать. Никогда в этой природе ничего не изменялось, и ничего никогда не будет изменено на всем протяжении того времени, пока она есть: разум никогда не начнет чувствовать, а чувство никогда не начнет мыслить. Эта природа с присущим ей строением лежит вне влияния человеческого могущества, ибо она служит источником, из которого это могущество вытекает и обращается на внешние предметы, и всякое увеличение его поведет за собою только более совершенное выполнение того, что определено ею. Но она сама, эта природа и ее строение определены не человеком, но тем, что создало его; а следовательно, и все, что в свою очередь определено ею, т. е. и процесс понимания, есть произведение не собственной воли человека, но воли того, что создало его, чего он не знает и чему он повинуется с такою полнотою, как ничему из того, что знает. Переступить эту волю он может не иначе как только переступив через свою собственную природу, т. е. перестав быть человеком.

Поэтому понимание, будучи столь совершенно свободно от всего лежащего вне природы человека, столь же совершенно определено этою природою. И таким образом, в своем развитии, т. е. как цельный исторический процесс, оно есть явление свободно-необходимое: свободное от всего, лежащего вне человека, но развивающееся необходимо по законам, лежащим в нем самом.

Рассмотрим объекты произвольной и необходимой деятельности человека.

То, что служит объектом его произвольной деятельности, мы называем целью ее, и когда эта деятельность временна, – временною, а когда она постоянна, – конечною; так, счастье в теории утилитаризма служит последнею, или конечною, целью человеческой деятельности. Если мы рассмотрим характер этих целей и того, что совершается для их достижения, то мы заметим в них следующие черты, которые резко отделяют их от объектов необходимой деятельности: 1) эти цели создаются, видоизменяются и уничтожаются самим человеком: они суть произведения его воли; 2) они подвижны и сами по себе временны; характер вечности им может придать только человек, и лишь в идее своей. Так, счастье, по взгляду многих, есть конечная цель жизни, но по взгляду других – нет; тот или другой характер получает оно, как цель, от воли признающих его целью. Это второе свойство вытекает из предыдущего и есть только видоизменение его, или, точнее, есть это же самое свойство, рассматриваемое по отношению ко времени; 3) эти цели и процессы достижения их остаются внешними для человека, его природы и способностей. И в самом деле, деятельность, направленная к их достижению, состоит во временном приспособлении сил и способностей человека к этим целям и через их посредство – в приспособлении к этим же целям предметов внешнего мира. Своими силами и способностями человек пользуется здесь как орудием; и после достижения цели это орудие остается в том же виде, как и до того времени, когда цель была поставлена; это орудие могло быть и не употреблено для этой цели, а когда она достигнута, оно может быть снова употреблено для другой, отличной от прежней цели; 4) между этими объектами произвольной деятельности и между способностями и силами человека, употребляемыми для их достижения, есть только отношение, временное и случайное, устанавливаемое человеком; но нет соотношения постоянного и необходимого. Т. е. эти силы и способности созданы не для этих целей, хотя и могут быть употреблены для них. Это прямо следует из того, что одни и те же способности служат для достижения различных целей.

Таковы четыре признака целей произвольной деятельности человека. Их нетрудно проследить на каком-либо примере. Так, если мы возьмем какое-нибудь механическое занятие, то без труда заметим, что 1) цель его (приготовляемая вещь) создана человеком, 2) что она подвижна (человек может изменить в себе образ делаемой вещи или даже совсем уничтожить его и заняться приготовлением другой вещи), 3) она есть внешняя для его способностей и органов (ум и руки лишь временно и случайно приспособлены к деланию этой вещи, равно как и бесчисленных других), 4) между нею и способностями нет соотношения, но только отношение (руки и ум не суть созданное для приготовления этой именно делаемой вещи).

То, что служит объектом необходимой деятельности человека, по природе и свойствам своим глубоко отличается от этих целей. Их сходство ограничивается тем, что, как в первом, так и во втором случае, они остаются объектами некоторой деятельности. И в самом деле: 1, в непроизвольной деятельности объектом служит не поставленное человеком, но поставленное перед ним. Здесь не его воля творить себе цель, но эта цель сотворена была тогда, когда была сотворена его природа с присущим ей строением; таким образом, здесь нет свободного выбора цели. Напр., возьмем процесс понимания: его объектом служит истина (правильное знание), и ясно, что этот объект выбран не человеком, – он указан ему его природою. Не человек сказал себе: «у меня есть способность понимания, употреблю ее на то, чтобы узнать истину»; и он не может сказать себе: «перестану узнавать истину, употреблю понимание на что-нибудь другое». Он стал понимать невольно и бессознательно для самого себя, повинуясь своей природе, но не господствуя над нею. Какие усилия ни употреблял бы человек, деятельность разума всегда будет только процессом понимания, и в результате этого процесса всегда получится только истина: ни объекта не может он изменить, поставив, напр., вместо истины добро, ни процесса понимания, превратив его, напр., в процесс действия или чувствования. Отсюда прямо вытекает следующее замечательное свойство рассматриваемых объектов: 2, объекты необходимой деятельности человека неподвижны; их нельзя ни уничтожить, ни изменить, ни заменить другими; 3, в деятельности, движущейся к этим неподвижным объектам, раскрывается природа человека; напр., в понимании, которое направляется к достижению истины, раскрывается природа разума. Как уже было показано ранее, взятый в самом себе, до того момента, с которого он начинает понимать, разум не заключает в себе ничего действительно существующего и представляет собою ряд чистых стремлений и чистых возможностей выполнить эти стремления. И те и другие превращаются в реальности только в процессе понимания и в нем одном обнаруживаются; подобно тому как заключенное в семени обнаруживается в дереве, которое из него вырастает. Вот отчего разум может быть рассматриваем и исследуем только в понимании; в последнем раскрывается его природа, строение и свойства, и, чем оно далее подвигается, углубляясь, расширяясь и усложняясь, тем отчетливее выступают они. Таким образом, здесь природа человека не остается неизмененной, как при деятельности произвольной (напр., как рука при делании вещи); процесс стремления к объектам здесь не есть только внешнее приспособление органов человека к чему-то внешнему для них. Напротив в этом стремлении раскрывается потенциальное, бывшее в человеке ранее, в реальное, что мы называем явлениями жизни (процесс научного творчества); 4, между объектами необходимой деятельности и между сторонами человеческой природы, из которых исходит эта деятельность, существует не простое отношение временное, устанавливаемое человеком и меняющееся, но неизменное соотношение, предустановленное не волею человека, определенное и постоянное. Здесь объекты деятельности даны в деятельной природе. Цели не придуманы человеком, но вложены в природу его. Так в понимании: между истиною и разумом существует неизменное соотношение; ни разум не может стремиться к чему-либо другому, кроме истины, ни истина не может быть достигнута чем-либо другим, кроме разума. Разум существует для истины и создан для нее; истина существует потому, что есть разум.

Вот глубокие отличия между произвольною и необходимою деятельностью человека и между объектами той и другой. И, устанавливая отношение между ними, мы не должны терять из виду ни их родового сходства, как явлений некоторой деятельности и как некоторых объектов ее, ни их видового отличия; и это сходство, и это различие мы должны выразить в их названиях. Итак, называя предмет стремлений и в том и в другом случае именем объектов, мы называем эти объекты целями — в первом и назначениями — во втором случае.

И действительно: в понимании, столь необходимом, столь постоянном, и в истине, к достижению которой движется оно сперва без участия человеческой воли, потом при ее содействии и, наконец, вопреки ей (когда человек усиливается что-либо оставить скрытым от себя, напр. в религии и политике, и не может), – в этом стремлении нельзя не видеть назначения человека. Нужно захотеть не думать, чтобы не подумать этого; нужно сознательно отвернуться от факта, чтобы не видеть его; нужно молчать, чтобы не быть вынужденным признать его – усилия напрасные и утомляющие.

Так как природа человека, с одной стороны, не ограничивается разумом и так как, с другой стороны, он (разум) не есть что-либо произведенное в ней, но составляет ее первозданную часть, то и в этом назначении человека стремиться к познанию истинного мы не можем, с одной стороны, признать всего назначения человека, а с другой стороны не можем не видеть в нем его первого и конечного назначения. Конечного потому, что оно не составляет ни части чего-либо, ни средства к чему-либо; первого потому, что разум есть первое и существеннейшее, что открывается нам в духе при его анализе.

Вот единственный, нам думается, истинный взгляд на науку как на понимание. Не может усомниться в справедливости его всякий, кто глубже вдумается в отношение ее к человеку. Потому что невозможно не заметить глубокого и отчетливого различия между явлениями понимания и между всеми другими явлениями человеческой жизни.