Мулан была опустошена. Она брела бесцельно и не разбирала дороги. Снова и снова она слышала слово «уволена» и видела отвращение и разочарование на лице командующего Туна и боль предательства в глазах Хонхэя.

Она вовсе не хотела причинить им боль. Она просто хотела служить отчизне. И всё же она всегда знала, что этот день наступит. Так или иначе. Но краткий счастливый миг после того, как она устроила сход лавины и уничтожила врага, она была так сильна, так горда собой. Она чувствовала, что ей всё по плечу.

Но к чему это теперь? Она уволена. Она не может вернуться домой. Она не может вернуться в армию. Некуда ей податься. И она просто шла. Долина осталась позади, она поднималась в горы, а рядом шёл Чёрный Вихрь. С каждым шагом воздух становился холоднее, но она этого не замечала.

Подойдя к краю скалы, Мулан остановилась. Под ней протянулся целый мир, закатное солнце расцветило землю красными и розовыми всполохами. Перед ней сидела Феникс-птица, и оперение её могло поспорить своей яркостью с вечерним пейзажем. От этой красоты её сердце дрогнуло.

Осев на землю, Мулан дала волю слезам. Рыдания сотрясали её, и она обняла саму себя, пытаясь найти казавшееся невозможным утешение. Вскоре она плакала уже так сильно, что в груди у неё закололо и она никак не могла перехватить воздуха. Она чувствовала, будто что-то сломалось внутри, словно часть души разлетелась вдребезги, и она уже никогда не станет вполне собой.

- Что я наделала? – проговорила она, глядя на Феникса. – Я никогда не смогу взглянуть в лицо своей семье... Я не могу вернуться домой... – Сказав это вслух, Мулан утонула в новой волне горя. Она опустила голову Она больше не была сильной воительницей, она снова стала хрупкой испуганной девочкой.

Так она и сидела, когда вдруг почувствовала, что Феникс-птица подошла ближе. Она обернула одно крыло вокруг Мулан. Сочувствие показалось Мулан невыносимым. Нерассуждающая любовь Феникса казалась незаслуженной, но Мулан позволила себе принять её и прильнула к птице.

Долго сидели неподвижно птица и девушка, и рыдания Мулан постепенно стихли. Только она смогла снова ровно дышать, как на них пала тень. Мулан подняла голову и прищурилась, увидев в небе стаю чёрных птиц. Они пикировали и взмывали в потоках воздуха, словно исполняя прекрасный – однако зловещий – танец.

Было в птицах что-то смутно знакомое. И, следя за их передвижениями, Мулан вдруг поняла, почему. Это были те самые чёрные птицы, что прежде атаковали армию.

Словно в ответ на её мысли, птицы полетели прямо на неё, преображаясь на лету. И вот вместо стаи перед ними предстала ведунья. Мулан и Феникс переглянулись. Когда птица ободряюще кивнула, Мулан поднялась на ноги. Подняв меч и собрав остатки сил, она встретила пронзительный взгляд ведьмы.

– Если ты пришла убить меня, – сказала она, – я тебе обещаю, это будет непросто.

– Убить тебя? – повторила Сяньян, и брови её удивлённо изогнулись. Она покачала головой. – Нет. Твой позор хуже смерти.

Слова хлестнули Мулан, словно пощёчина. Она сжала рукоять меча, выровняла дыхание и усилием воли сохранила спокойное лицо. Она не доставит ведьме удовольствия, показав свою боль. Однако же скрыть страдание она не сумела.

И понимая муку Мулан, ведунья, видимо, смягчилась.

– Я понимаю, – промолвила она. Ведунья помолчала. Её взгляд сделался задумчивым, она словно погрузилась в воспоминания. – Я была сущей девчонкой, такой как ты, когда мой народ отвернулся от меня.

Меч в руке Мулан дрогнул. В словах ведьмы звучала сердечная боль. И в первый раз Мулан увидела в Сяньян не ведьму, но женщину. Она с лёгкостью решила, что Сяньян – ужасный человек просто потому, что выступает на стороне воинов-теней. И Мулан ни на минуту не задумалась, что привело её к ним. Зачем кому-то столь сильному подчиняться воле Бори-Хана. И вот причина: близкие Сяньян люди оттолкнули её. Глядя на ведунью, Мулан поняла, что у них больше общего, чем можно подумать.

И, словно прочтя мысли Мулан, ведунья продолжала. Та же боль, что звучала в её голосе, исказила её лицо.

– Я жила как изгнанница. Без страны. Без рода. Без семьи. – Сяньян помолчала и, убедившись, что Мулан смотрит на неё, прибавила: – Мы похожи.

– Вовсе не похожи, – возразила Мулан, хоть в мыслях с ней согласилась. – Не можем быть похожи.

Сяньян покачала головой.

– Мы похожи. Чем сильнее я становилась, тем больше меня травили. И также поступили и с тобой. Ты спасла их сегодня – но всё равно они отвернулись от тебя.

Мулан показалось, что почва уходит у неё из-под ног. То, что говорила Сяньян, было правдой. Командующий Тун и все остальные ведь и в самом деле отвернулись от неё, несмотря на всё, что она для них сделала.

– Наши пути сошлись, – промолвила ведунья, глядя, как Мулан пытается овладеть своими мыслями. – Вместе мы станем сильнее.

Долго-долго Мулан ничего не говорила. Она и не могла отрицать, что вдвоём они станут силой. Но что придётся принести в жертву, отрекаясь от прежней жизни? Чувство неприкаянности понемногу оставило её.

– Ты следуешь за трусом – предводителем, что бежит от схватки, – сказала она.

Сяньян засмеялась.

– Бори-Хан не бежал от битвы! – вскричала она. – Этот трус захватит Императорский город. И твой император падёт.

Слова ведуньи пронзили окутавшую Мулан мглу. «Падёт?» – пронеслось у неё в голове. О чём она говорит?

– Этому не бывать! – воскликнула она, и сила снова поднялась внутри её. Она шагнула вперёд.

– Но это свершается уже сейчас, – сказала Сяньян. Она пыталась уязвить Мулан, но в голосе её звучала боль, словно ей не хотелось верить в истинность собственных слов. Она сделала шаг вперёд.

– Присоединись ко мне. Вместе мы займём своё место.

Мулан неотрывно смотрела на колдунью, мысли её вертелись кругом. Бори-Хан исчез. Он ускакал прочь, а армия его была разгромлена... разве нет?

И вдруг Мулан поняла, о чём говорила ведунья. Бори-Хан не разгромлен. Оставить часть войска погибать было частью его плана. Его исчезновение – вовсе не отступление. Он хочет нанести удар по самому императору!

Замотав головой, Мулан встретила взгляд ведуньи. Она выпятила подбородок и снова стала смелой воительницей, всего пару часов назад победившей жужаней на поле брани.

– Я знаю, где моё место! – сказала она. – Мой долг сражаться за царство и защищать императора! – Тут она развернулась и пронзительно свистнула. Едва Чёрный Вихрь подскакал к ней, она вскочила в седло. Скорбь и отчаяние, которые поглотили её так недавно, были сметены волной гнева и решимости. Гнева при мысли, что Бори-Хан может добиться своего. Досады на себя, поскольку слова ведуньи, пусть на краткий миг, увлекли её.

Дёрнув поводья Чёрного Вихря, Мулан снова взглянула на колдунью. Сяньян, в свою очередь смотрела на неё, и в глазах её стояло разочарование. Но было в них и что-то ещё. Что-то напоминавшее восхищение.

Не говоря более ни слова, Мулан поехала вниз по горному склону. Феникс-птица, издав громкий клич, поднялась в воздух и полетела вслед за ней.

– Они не станут тебя слушать! – донёсся до неё голос Сяньян. – Армия навсегда принадлежит мужчинам!

Но Мулан не обернулась. Пускай Сяньян считает, что Мулан нет места в императорской армии. Ей всё равно. Важно лишь одно – спасти императора. А для этого ей необходимо предупредить командующего Туна.

* * *

– Как это понимать?

Голос сержанта Цяна прогремел на весь лагерь, когда Мулан влетела в круг солдат. Не обращая внимания ни на вопрос сержанта, ни на полные любопытства взгляды мужчин, она соскочила с Чёрного Вихря и подбежала к командующему Туну. Впрочем, увидев его суровое лицо, Мулан замедлила шаг. Приблизившись, она склонилась в низком поклоне. Подняв голову, она заставила себя встретить его взгляд.

– Командующий Тун, – начала она. – Мы должны скакать к императору! Его жизнь в опасности!

Недоверчивый шепоток прокатился по лагерю. Солдаты не верили ей.

Как не поверил ей и командующий Тун.

– Войско Бори-Хана разбито наголову Жизни императора не грозит ни малейшей опасности.

Мулан покачала головой.

– Бори-Хан желал бы, чтобы вы так и думали. Прошу вас... – она осеклась и обернулась, ища поддержку. Её встретили холодные взгляды, но она продолжала: – Вы должны выслушать меня...

На этот раз головой покачал командующий Тун.

– Только глупец станет слушать того, кто живёт во лжи.

Его слова ударили больнее кинжала ведьмы. Ей хотелось поджать хвост и исчезнуть. Но она знала, что, если отступится теперь, в опасности будут все. Судьба царства важнее её гордости. Она тяжко вздохнула, но стояла на своём.

– Во время сражения Бори-Хан уехал с небольшим отрядом. Поначалу я думала, что он отступил в страхе, но теперь я понимаю, что он направился к Императорскому городу. – Она перевела дух и продолжала: – Это и был его план с самого начала. Пока армия отбивает набеги на Шёлковый путь, Бори-Хан намеревается пробраться в столицу и убить императора!

Она замолчала. Её слова повисли в воздухе. Она видела, как солдаты переступают с ноги на ногу, переваривая известие. Кое-кто кивал, соглашаясь, что то, о чём говорит Мулан, стратегически оправданно. Раз император полагает, что он в безопасности, он будет лёгкой мишенью. Мулан повернулась к командующему Туну. Она видела по его лицу, как трудно ему примирить боль предательства с опытом командующего. Мулан знала, что он чует истинность её слов. Нужно лишь, чтобы он взглянул дальше застящего взор обмана.

– Ни одной армии в мире недостанет сил повергнуть Императорский город, – продолжала Мулан с почтительностью и прямотой. – Но, возможно, небольшой натренированный отряд может преуспеть. В верную минуту и малая доля может сдвинуть дюжину пудов.

Командующий Тун замер. Он посмотрел на Мулан, и она увидела, как его лицо едва заметно смягчилось. Она не просто была солдатом. Она не раз проявила себя достойно. Она была сообразительным учеником, исполнительным новобранцем, отважным воином. Он не может не видеть этого. Он должен взглянуть дальше её единственной ошибки – и не важно, что она была громадна.

– Вы поверили бы Хуа Дзюну! – раздался голос, разрывая молчание. – Отчего же вы не верите Хуа Мулан?

Мулан резко повернула голову Её взгляд скользнул по толпе солдат, глазеющих на неё и командующего Туна. Она с удивлением поняла, что голос поддержки принадлежал Хонхэю. Глядя прямо на неё, он кивнул, и, она могла поклясться, глаза его блеснули. Даже столь малый жест Мулан казался исполненным важности.

– Она искушала судьбу, явив ясно, кто она, – продолжал Хонхэй. – Она отважнее любого мужчины среди нас. – Он остановился и обвёл глазами солдат. Пусть хоть один посмеет опровергнуть его. Пусть только попробует.

Мулан глядела на него, и в горле у неё встал комок. Несмотря на её предательство, Хонхэй вступился за неё. Она не смела и надеяться на подобное, и накатившее на неё волной чувство благодарности было безмерным. Однако чувство это только росло, поскольку другие солдаты, следуя примеру Хонхэя, один за другим вставали на её защиту.

– Я верю Хуа Мулан! – сказал один.

– Да! – подхватил другой.

Душа Мулан воспарила, когда и Сверчок, и По, и даже Яо присоединили свои голоса к одобрительному хору. Они не отступились от неё; даже без её маскарада они верили в неё.

Но верил ли ей командующий Тун?

Мулан повернулась к нему. Его лицо было неподвижно, а выражение совершенно непроницаемо. Крики солдат вокруг них стихли. Казалось, целую вечность они стояли лицом к лицу, не произнося ни слова и даже не моргая.

– Принесите мне мой меч, – велел командующий Тун.

Когда сержант Цян бросился исполнять приказ, солдаты встревоженно переглянулись. Что командующий собирается делать? Стоя перед ним, Мулан приготовилась к худшему.

– Хуа Мулан, – заговорил командующий Тун, впервые называя её настоящим именем, – твои действия принесли позор и бесчестье этому полку, царству и твоей собственной семье. – Он остановился. Но, когда он заговорил снова, в его голосе звучало уважение: – Но твоя верность и твоя отвага несомненны. Ты поведёшь нас в нашем походе к Императорскому городу. – Обернувшись, он распорядился: – Готовьте лошадей!

Мужчины пришли в движение, наполняя долину бряцаньем мечей, и Мулан очутилась в кругу братьев по оружию. Она испытывала гордость, когда поднялась на вершину к святилищу. И она чувствовала собственную силу, когда обманула армию захватчиков и спровоцировала сход лавины с гор. Но это было ничто по сравнению с тем, что она ощущала теперь. Она спасёт императора. И не как рядовой солдат, а как военачальник – и в собственном обличье.