Разбудил меня Кыш, когда, рыча, выбирался из-под раскладушки. А его поднял на ноги свист Василия Васильевича: «Фью-фью-фью, уфить-уфить-уфить». Было ещё совсем темно, прохладно и тихо. Я в одну секунду оделся, бутерброды сунул под подушку и позвал Кыша. Он слегка дрожал, потому что спал первый раз в жизни раздетым, без шерсти.

– Не носись сломя голову по тропе и не лезь на скалы, – сказала мама, которая, оказывается, не спала.

– Ладно, – сказал я. – Говоришь, как будто я… детский сад. До свидания…

Василий Васильевич был в синем спортивном костюме и в белой кепке. На плече у него висела сумка с заграничными буквами.

– Доброе утро. А… он идёт впереди нас? – спросил я.

– Он давно уже на месте. Здравствуй!

Сначала я зашёл за ребятами. Их отец Сергей Иванович познакомился с Василием Васильевичем. Они о чём-то поговорили, а мы с Севой постучали в окошко дома, где жила Вера. Но из окошка высунулась заспанная бабка и злым шёпотом велела нам быстро уматывать.

– Я вам покажу, как полуночничать! – пригрозила бабка, и нам пришлось уйти в горы без Веры.

Поднявшись высоко над Алупкой, мы свернули круто вправо. Я спросил Василия Васильевича: откуда он так хорошо знает тропы, но он ответил, что я слишком разговорчив, а в таком деле, как наше, это большой минус. После этого я помалкивал, хотя вопросов у меня накопилось уйма. Мы вышли к окружённым можжевельником валунам, под которыми я обнаружил пещеру.

– Ну вот… Кажется, пришли. Вели Кышу идти рядом и не лаять. Ребята, перебегайте от дерева к дереву, пока не дам сигнала. Меня не обгонять! Приготовить фотоаппарат! – велел Василий Васильевич.

Я выглянул из-за ствола сосны, тянувшей ветви к морю, и увидел Федю. Он, как слесарь по ремонту водосточных труб, сидел на маленькой скамеечке лицом к скале. Скамеечка висела на верёвках, спускавшихся с вершины скалы. Меня передёрнуло: так жутковато было смотреть на Федю. Он уже успел огромными буквами намалевать на ровной и плоской, обращённой к морю поверхности скалы:

ФЕДЯ

и продолжал макать кисточку в привязанную к скамейке банку с краской.

А неподалёку от него, держась одной рукой за росшее в расщелине скалы деревце, писал свою фамилию тот самый пожилой человек в белой панаме, которому мы с мамой помогли однажды одолеть крутой подъём в гору. Как он забрался на скалу со своей одышкой и больным сердцем, было непонятно. Баночка с красной краской висела у него на груди. Он дописывал последнюю букву в названии своего города:

ГУДЕЦКИЙ М. И. НИЖНИЙ ТАГИЛ

– Вот видите, – шепнул я ребятам.

– А вон тётка, – сказал Сева. – Как бы не сорвалась!

И правда, левей Гудецкого М. И. из Нижнего Тагила толстая и высокая тётенька, стоя на узком карнизе, тоже выводила на скале свою фамилию:

СЕМЬЯ ГУНДОСОВЫХ. ТАМБОВ, 73 г.

Ей приходилось балансировать, чтобы не свалиться вниз с двухметровой высоты.

– Окликать надо осторожно. Вы займитесь этими двумя, а я пойду к Феде, – сказал я.

Василий Васильевич, взяв у Севы аппарат и прячась за стволами, перебежал поближе к Феде. Стоя под ним, он несколько раз щёлкнул вспышкой. Федя сначала не понял, в чём дело, и обернулся через плечо. От неожиданности кисточка выпала у него из рук. Кыш, увидев Федю – своего спасителя, завизжал от радости и бросился к скале. Пожилой человек и тётенька тоже заметили нас, но продолжали делать своё дело как ни в чём не бывало. Василий Васильевич дал знак, чтобы я подошёл поближе. Сам он стоял уже прямо под Федей, задрав вверх голову.

– Доброе утро, Ёшкин, – сказал спокойно Василий Васильевич.

– С добрым… утром, – помолчав, ответил Федя.

Василий Васильевич начал его допрашивать:

– Ты крепко укрепил верёвки?

– Не первый раз в горах. Не сорвусь.

– И везде наскальной живописью занимаешься?

– А вы чего пришли? – начиная злиться и поняв, что за ним следили, спросил Федя.

– Во-первых, лови верёвку! – Василий Васильевич раскрутил над головой моток верёвки и по-ковбойски бросил конец прямо в руки Феде. – Ты, конечно, можешь подняться и уйти. Но для тебя это не лучший вариант. Поверь. Говорю это потому, что успел тебя полюбить как доброго, честного и сильного парня. И не кипятись. Мораль я тебе читать не собираюсь. Сам поймёшь, каким жалким способом ты хочешь самоутвердиться, оставить, так сказать, в веках своё имя. Тебе приятно будет, если, увидев твои художества, люди сплюнут от возмущения и скажут: «Надо же было испоганить красавицу скалу!» Ответь только на один вопрос: ты хотел бы, чтобы тебя в эту минуту увидели друзья по работе, отец, мать, жена Нина, знакомые и незнакомые люди? Честно.

– Как сказать?.. Зачем же? А чего вы сами от меня хотите? Я вот сейчас слезу и поговорим по-другому! Поняли?

– Вот видишь, милый ты мой сосед по палате, ты не хочешь, чтобы тебя увидели! Ты чуешь в глубине души, что занят делом нечистым, что ты не создаёшь прекрасное, а уродуешь его. Поэтому и прячешься воровато от наших глаз. Настоящую же красоту творят открыто и готовы за неё пострадать. Так вот: мы с Алёшкой, как твои друзья, принесли тебе ацетон и ветошь. Тащи сумку. – Василий Васильевич привязал её к верёвке. – Тащи, не стесняйся и смой по-быстрому всё, что намалевал.

Федя сначала не хотел тянуть сумку с ацетоном вверх – наверно, боролся с собой. Но постепенно одолевал в себе нехорошего человека: сумка поползла, поползла… медленно, потом быстрей, и Василий Васильевич подмигнул мне, когда она взлетела в Федины руки.

Тётенька и Гудецкий из Нижнего Тагила продолжали, ничего не замечая вокруг, рисовать буквы.

Я подошёл к ребятам. Сева шепнул мне:

– Что же, теперь ждать, когда они малевать кончат?

«Действительно», – подумал я и кашлянул. Гундосова повернула голову в нашу сторону и строго спросила с высоты:

– Кто вы, дети?

– Здравствуйте, держитесь крепче, – для начала сказал я, а Симка ответил:

– Мы пионерский патруль по охране и защите природы!

– Это хорошо. Охраняйте. Молодцы! – похвалила нас тётенька и снова повернулась лицом к стене.

– Между прочим, товарищ Гундосова, вы нарушаете постановление Крымского областного Совета, – осторожно сказал Сева.

– Только держитесь крепче, – сказал я, а тётенька, обернувшись, изумлённо протянула:

– Я-а-а? Наруша-а-а-ю?

– Да, вы, – сказал Сева.

Симка подошёл с аппаратом поближе, и голубая вспышка на миг озарила изумлённое и уже немного испуганное лицо тётеньки.

– Михаил Иваныч! Михаил Иваныч! – крикнула она.

– Что вам здесь надо? – громко и строго спросил нас Гудецкий из Нижнего Тагила. – Почему вы болтаетесь в горах в такой ранний час?

– Мы из-за вас болтаемся! – начиная злиться, сказал Сева.

– Вы подумайте! Грубят! – возмутилась Гундосова. – Жаль, что нельзя вызвать милицию! Жаль!

В этот момент к нам подошёл Василий Васильевич и сказал:

– Можете рассматривать меня, граждане, как представителя милиции. Инспектор угрозыска Васильев. Вот удостоверение.

– Михаил Иваныч! Лидия Пална! – крикнул Федя. – Не спорьте. Мы попались! Стирайте всё, пока не поздно!

– То есть что значит «стирайте»? – спросил Гудецкий.

– А то, что вы портите своими фамилиями природу! – сказал я.

– Вы, наверно, и на живых деревьях ножом вырезаете? – добавил Сева, а Симка ещё раз щёлкнул вспышкой.

– Вам, гражданка Гундосова, и вам, гражданин Гудецкий, я от души советую стереть ацетоном свои фамилии. И будем считать, что инцидент исчерпан, – сказал Василий Васильевич.

Гундосова, ничего не ответив, поставила кисточкой точку, прошла по уступу и с решительным видом приблизилась к нам.

– Я ничего стирать не собираюсь, – сказала она, – и вы не имеете права фотографировать и шантажировать отдыхающих.

– А вы что, простите, приехали специально для того, чтобы увековечить на скалах своё имя и уехать обратно? – спросил Василий Васильевич.

– Так поступают тысячи людей! Это стало традицией! – сказала Гундосова.

– К сожалению, дурной, – заметил Василий Васильевич.

– Я ничего не изуродовала! – сказала Гундосова.

– Взяли бы да кипарис посадили около шоссе, если вам хочется память о себе оставить в Крыму, – посоветовал Сева.

– Эх, вы! – добавил Симка.

– Всего хорошего, и не смейте мне угрожать. Я никого не боюсь! – сказала Гундосова.

Она ушла вниз по тропе и даже ни разу не оглянулась. И вот тогда пожилой человек – Гудецкий, про которого в разговоре с тётенькой мы совсем забыли, сказал нам дрожащим голосом:

– Товарищи! Я же не могу слезть!.. Помогите! На подъём сюда я израсходовал все свои силы…

– Но всё-таки вам хватило их для получения третьего разряда по скалолазанию? – спросил Василий Васильевич улыбнувшись.

– Поверьте, я осознал свой поступок, на который решился после шестидесяти восьми лет безупречной жизни! Я хотел стереть свою фамилию с лица скалы, но… увы!.. масляная краска!

Вид у Гудецкого был смешной и жалкий, и Сева сказал нам:

– Он осознал. Я лично ему верю.

– Но вы же могли подумать перед тем, как идти сюда для увековечивания своего имени. Не правда ли? – спросил Василий Васильевич.

– Поверьте, мне было внушено, что оставление своих фамилий в Крыму – старая и добрая традиция! И потом… потом… не за горами мой закат… Я одинок… и подумал, что, может быть, лет через пятьдесят кто-нибудь придёт сюда и прочтёт: «Гудецкий М. И. из Нижнего Тагила». Всё-таки память…

Сева забрался к Гудецкому и помог спуститься ему вниз. Потом попросил Федю отлить немного ацетона в консервную баночку и сказал нам, что смоет фамилию Гудецкого сам.

А Гудецкий действительно был очень расстроен и поклялся перед всеми нами, что непременно посадит два кипариса при въезде в Алупку. После этого он, очень смущённый, ушёл.