Но то все были радости. И отхороводились они, отшумели, откружили, как отпоёт, отпляшет, отзвенит любой праздник, да и угомонится.

В Думе царь в один из дней после коронации соизволил отпустить бояр и повелел остаться для важного разговора дьяку Щелкалову[68].

Бояре вышли. Царь поднялся с трона, неспешно спустился по ступеням и сел к торопливо поставленному столу. Молодой дворянин подвинул кресло, тяжёлые его ножки явственно стукнули в пол. Царь указал дьяку, дабы и тот присел для беседы.

Бронзовый загар, придававший Борису вид бодрый и свежий во время серпуховского похода, давно сошёл, и лицо его было, как и раньше, нездорово жёлтым и усталым. Он поднял руку, упёртую локтем в стол, и, оглаживая усы, взглянул на Щелкалова.

— Дабы сыскать мир на границах государства нашего, — сказал Борис, — надобно…

И вдруг царь прервал плавно начатую речь, подумав, что уж кому-кому, но только не сидящему напротив него дьяку следует объяснять — мира не сыщешь, ежели и тысячи воинов поломаешь на бранном поле. Плох мир, завоёванный такой ценой.

Поверх головы Щелкалова, смирно сидевшего на лавке, Борис устремил глаза в стену и сжал губы. В глазах царёвых неясным светом заходило что-то, отражая многодумные мысли.

Царь не ошибся. Слишком опытен и знающ был дьяк: заботы Борисовы и без слов угадал.

В тот год земля уродила так щедро и обильно, что и старики не могли припомнить подобное. Счастливый урожай, успешный поход в степи, одушевление поднятого на крымцев дворянства да и прочего люда укрепляли царя в мысли, что в пределах российских дела складываются как никогда крепко. Забота Бориса сейчас была другая — так же прочно и уверенно укрепиться за рубежами державы, и в этом помочь должен был не кто иной, как сидящий напротив за столом крепкокостный, с мужичьими въедливыми глазами дьяк. Многоходовые дорожки вели Василия Щелкалова к иноплеменным царским дворам, и ходить по ним, не сбиваясь, мог только он. Всей посольской службой ведал дьяк, и его слюдянисто-прозрачные глаза заглянуть могли туда, куда другим путь был заказан. А сделать следовало многое. Сигизмунда строптивого — подпереть двором австрийского цесаря. Двор цесарский — напугать султанской стрелой. Крымцев — озаботить Литвой и Польшей. И много, много другого, неотложного, решить пристало немедля, так как в делах межгосударственных и час промедления может привести к гибельным утратам.

В разговоре царя с Василием Щелкаловым в тот день были названы три имени: думного дворянина Татищева, думного дьяка Афанасия Ивановича Власьева[69], думного же дворянина Микулина.