Степан же про Варварку, про опасные разговоры забыл думать. Его отцы монастырские так спрятали — не то что боярину, не сыскать и черту. Вот тебе и отцы, молящиеся за грехи наши. А ты подумай: кто прятать умеет — тот и воровать горазд.

Угрюмый монах завёз Степана в памятный день за какую-то горушку, сипло сказал:

— Слазь, приехали.

Степан огляделся: редколесье, и ни овина, ни избы, ни какого другого жилья. А монах, кряхтя, уже слез боком с телеги и, сведя лошадёнку с дороги, привязал к осине. Вожжи перехлестнул через сук, затянул крепко узлом.

— Слазь, слазь. — Оглянулся, повторил ворчливо: — Слазь, божья душа.

Степан осторожненько, с опаской сполз с телеги. В голове нехорошее: «Прибьют здесь, прости господи, никто и не услышит. Самое глухое место». Монах пугал — больно звероват образом да и непонятный молчун. Но монах, даже не взглянув на него, отвёл ветви орешника и шагнул за обочину. Степан несмело пошёл за ним.

Монах ломился сквозь кустарник что медведь. Тяжёлый был дядя, и ветви под ним трещали с хрустом. Плечи широки у монаха, голова угнута. Лапищами, сразу видать, нелёгкими хватался за сучья. Такой голову свернёт набок — не ворохнёшься. Степан тайно от монаха перекрестился: «Господи, спаси меня, грешного. Не дай погибнуть безвинно…» Ветви хлестали по лицу.

Но зарослью шли самую малость. Степан по-настоящему и напугаться не успел. Кустарник расступился, и открылись уходящие до окоёма луга. Разом распахнулись — глаза не достают.

Монах остановился, потёр ладонью зашеину, обсаженную комарами, оборотился к Степану, и тот увидел — лицо у монаха мягкое, глаза ясные, как у мальца. Пугаться-то было нечего.

— А-а-а, — раздвинул толстые губы монах, — господи… Места-то какие… Райская обитель…

Всю дорогу молчал, невесть почему хмурясь, и тем пугал Степана, а тут заговорил:

— Лошадок здесь держим. Угодная богу животина. Телегу на дороге оставил, потому как не любят шуму. Человек-то придёт сюда в райские, прямо сказать, кущи, а пахнет мерзостно, суетлив без меры, криклив без причины. Лошадки того не терпят. — И ещё раз повторил: — Истинно божья животина.

И оборотился вновь к лугам. Даже тяжёлые руки поднял, расставил, словно бы охватить хотел необъятный простор или показать Степану — вот-де ширь!

А луга и впрямь были сказочные. Ещё не зацвели — время не пришло, — но уже поднялись мощным травостоем, ложившимся под ветром. И так сильны были травы, так напитаны влагой, животворными соками земли, что, уступая ветру, ложились упруго и гибко всей жемчужно-зелёной грудой и тут же поднимались во весь рост, с тем, чтобы вновь, лоснясь широкими стеблями, поклониться взрастившему их солнцу. И каждая травинка, былка невесомая, казалось, пела под ветром какую-то неведомую песню. Нельзя было выделить в необыкновенном хоре отдельные голоса, разобрать слова, но явным было одно — то песня радости жить под необозримым куполом неба, вставшим над землёй синью несказанной красоты.

— Посчастливилось тебе, раб божий, — сказал монах Степану, — у коников будешь. Обвеет тебя здесь, мерзостное повыветрит, и лошадки признают.

Вдохнул всей грудью травный настой, сказал твёрдо:

— Пошли.

И широко пошагал по луговине, поширкивая рыжей, выцветшей рясой по высокой траве.

«А и впрямь, — подумал Степан, — место красное».

И послушно заспешил за монахом.