Подъем, подъем! Кровати продаем!
Кто спит, того убьем! Подъем! Подъем! Подъем!
— едва ли это была общепринятая расшифровка сигнала побудки — в отличие от той же «Бери ложку, бери хлеб…» — но мне с детства запомнилась именно такая.
«Ну, как спалось?» — каким-то странным тоном поинтересовался у меня Младший.
«Спасибо, отлично», — заявил я.
Стоило нам улечься, как наш юный пионер пристал ко мне с расспросами о будущем. Я к этому разговору пока был не готов: следовало тщательно продумать, как и что рассказать, чтобы мне-тринадцатилетнему это пошло на пользу, а не во вред. Поэтому отбазарился тем, что, мол, устал и срочно нуждаюсь в отдыхе. При этом вовсе не думал, что и впрямь засну среди бела дня, но едва закрыл глаза, как тут же и отрубился — и продрых до самого горна.
«А ты как?» — поинтересовался я — почти на автомате.
«Так себе, — проворчал Младший. — Ты же мне контроль не вернул! Вот и проворочался с боку на бок весь тихий час, как дурак — и то не сам, твоими усилиями. Ни век разлепить, ни слова сказать…»
«Погоди, я что, и во сне контроль удерживаю?» — удивился я.
«Получается, да».
Гм…
«Ну, извини, — бросил я. — Я не знал… Разбудил бы меня, сказал бы, — пришла мне тут в голову мысль. — Или ты и этого не мог?»
«Наверное, мог… Но ты говорил, тебе нужно отдохнуть…»
«В следующий раз — буди!» — разрешил я.
«В следующий раз — сразу контроль не зажимай!»
«Ну, или так…»
«Сейчас-то уступишь?»
«Бери, рули!»
Более не медля, Младший откинул одеяло и встал с кровати. Быстро оделся, умело заправил постель.
«Надо грязную рубашку Марине занести», — напомнил я ему.
«Как раз собирался…»
Выходя в коридор, мы чуть не столкнулись с Вадимом. Собирались уже прошмыгнуть мимо, но вожатый ухватил нас за плечо.
— Резанцев, что это у тебя с рукой? — осведомился он, насупив брови.
— Ерунда, бандитская пуля! — машинально я снова отобрал бразды правления у Младшего.
— Что еще за бандитская пуля?
— Да порезался я! Ничего серьезного, Марина в курсе!
Такой ответ Вадима уже устроил.
— Смотри, аккуратнее! — выдал он нам бесценное напутствие.
— Хорошо! — обещал я вожатому.
«Ты мне прям слова не даешь вставить!» — посетовал Младший, когда мы в Вадимом наконец разошлись каждый в свою сторону.
«Извини, я не нарочно… — вообще-то, пусть скажет спасибо, что его вообще не стерли! — С Мариной, если хочешь, сам будешь говорить», — пообещал я.
Особого разговора там, впрочем, не получилось: Марину мы застали в вожатской задумчиво склонившейся над кипой каких-то документов. Обернувшись на наш стук и увидев в дверях с пионерской рубашкой в руках, девушка лишь рассеянно кивнула на кровать — кидай, мол, туда. Так Младший и сделал — а вожатая поспешила вернуться к своим бумагам.
«Сколько у нас времени до полдника?» — поинтересовался я, когда мы снова оказались в коридоре.
Младший молча поднял к лицу левое запястье — там красовались часы. Я их, кстати, помнил — «Командирские», доставшиеся мне от покойного деда. Не такие навороченные, как появятся в продаже позже — весьма сдержанного дизайна — но зато со светящимися в темноте стрелками.
«Погоди, это мы так весь день с ними и ходим?» — удивился я.
«Ну да, я их только на ночь снимаю», — последовал ответ.
«А в драку с Игониным полез — тоже в них?»
«Они, вообще-то, противоударные!»
«Расскажу тебе по секрету, какие они противоударные: осенью, как раз этой, я в них с лестницы в школе навернулся — вдребезги разбил! Навернусь и разобью, то есть».
«Ну, значит, до осени за них можно не переживать», — сделал из моих слов собственный вывод Младший, опуская руку.
«Да вот не факт!.. Постой, я на время-то так и не посмотрел!» — сообразил я.
«Четверть пятого. Полдник — через пятнадцать минут».
«Как раз успеем пошарить в чемодане, — прикинул я. — Нужно достать все необходимое, пока его не велели сдать в чемоданную».
«Давай», — согласился наш юный пионер.
Помимо десяти кроватей в палате имелось десять же деревянных шкафчиков для одежды. Найдя свободный, мы повесили туда спортивные штаны, условно-непромокаемую куртку и шерстяную кофту-олимпийку. Я хотел добавить к этому еще смену белья, но Младший неожиданно заупрямился:
«На кой? До банного дня — еще целая неделя!»
«А эту неделю так и будешь в одном и том же ходить?»
«Ну, в крайнем случае сбегаем в чемоданную…»
«Она же не круглосуточно открыта!»
«Надо будет — попросим у вожатых ключ», — не уступал мой внутренний собеседник.
«Ладно, черт с тобой, делай как хочешь!» — буркнул я.
А тут и горн подоспел:
Бери ложку, бери хлеб и садися за обед…
— слово «полдник» в размер явно не ложилось.
На столе в столовой рядом с табличкой с номером отряда обнаружилась еще одна бумажка — с заголовком «Оценка за чистоту». Ниже имелись пункты: «завтрак», «обед», «полдник» и «ужин». Два последних оставались пока не заполнены, напротив первого шел прочерк, а вот во второй строке красовалась выведенная от руки жирная тройка, после которой в скобках значилось: «кривые столы, мусор на полу».
— Что значит, мусор?! — возмутился, прочтя замечание, Младший. — Пол подметает дежурный отряд, разве не так?!
— Смена еще не открыта, никакого дежурного отряда пока нет, — заметил, подойдя к нам, Вадим. — Так что сегодня — все сами!
— Нечестно! — поддержал Младшего Степанов.
— Можно было, хотя бы, предупредить, — поджала губы Казанцева, как раз тоже оказавшаяся рядом.
— Теперь вы знаете, — подключилась к разговору Марина, уже усевшаяся за стол.
— Столы подровнять вам тоже особое указание требовалось? — кивнул на расшифровку оценки Вадим.
— Первый блин комом, но чтобы больше никаких «троек»! — строго добавила Марина. — За такое отряду могут снизить показатели!
— Мы постараемся! — за всех заверила вожатых Яна.
На полдник сегодня были сладкие плюшки — разумеется, с чаем. Здесь снова не могу не сделать небольшого отступления. Пионерлагерный чай я в детстве не просто любил — буквально обожал. Давали его на полдник и ужин, иногда — на завтрак, чередуя с осветленным молоком кофе, и напитка лучше для меня просто не существовало! Не шел с ним ни в какое сравнение даже жирный кефир, которым нас поили на ночь, перед самым отбоем — такое, правда, практиковалось не каждую смену.
Казалось бы, что такого особенного может быть в заваренном в огромном общем котле чае, наверняка — не самого лучшего сорта? А вот поди ж ты!
Дома, когда я просил сделать чай «как в „Полете“» надо мной лишь посмеивались. Сестра Женька дразнила «малолетней жертвой общепита», мама шутила, что у лагерных поваров, должно быть, есть какой-то секрет — может, мол, они котел годами не моют? А отец заявлял, что все дело в граненом стакане — волшебная, мол, посуда.
Общепит общепитом, но в школе чай был совсем не такой. Потом, в институтской столовой — тоже…
И вот теперь, полный самых радужных предвкушений, я пригубил из стакана… и едва сумел скрыть свое разочарование! Напиток оказался, мягко говоря, так себе. Приторный и, будто бы, недозаваренный. Не поверив собственным ощущениям, я сделал второй глоток, потом еще один… Нет, пить это, конечно, было можно, но не более того…
Вот так и рушатся детские иллюзии!
Зато плюшка выдалась замечательная: горячая — с пылу с жару — во рту она, что называется, сама таяла. Ну, хоть что-то…
На этот раз уборка заняла у нас втрое больше времени, чем после обеда — пришлось топать на кухню за вениками и тщательно мести пол. Что до вмененной нам в вину кривизны стола, то на мой взгляд, все и так стояло ровно, но Степанов с Казанцевой еще минуты три ловили там какие-то миллиметры. Ладно, посмотрим, что нам теперь поставят!..
А на выходе из столовой мое внимание привлекли три застекленных стенда, два больших и один поменьше. Еще в обед они пустовали, но сейчас там появились развернутые газеты. Младшего новинка тоже заинтересовала, и, отстав от Толика с Яной, мы подошли поближе.
В маленьком отделении висела «Пионерская Правда», в двух других — «Комсомольская Правда» и «Советский Спорт».
«О, нужно глянуть, как позавчера ЦСКА сыграл!» — заявил мой юный пионер, решительно шагнув к последнему.
Ну да, помню. В моем детстве результаты футбольных матчей публиковались в газете даже не на следующий день — на второй. Но их всегда можно было узнать раньше — из спортивного выпуска программы «Время».
«ЦСКА в этом году в первой лиге играет, — со вздохом пояснил Младший в ответ на мой вопрос, как же это он до сих пор не в курсе итогов игры любимого клуба. — Во „Времени“ про нее не всегда говорят…»
А, ну да, точно: 1985 год же — первый раз в истории, когда армейцы выступали не в сильнейшем футбольном дивизионе страны…
«О, выиграли у „Крыльев Советов“, 2:1! — просиял между тем мой внутренний собеседник. — Гречнев и Шмаров забили! Молодцы!»
«Да, в Самаре и сейчас крепкая команда…» — пробормотал я.
«В какой еще Самаре?» — не понял Младший, отходя от стенда.
«А откуда эти „Крылья Советов“?» — в свою очередь удивился я.
«Из Куйбышева — откуда же еще?»
«А, ну да, перепутал…»
Самара же сейчас, в 85-м — это Куйбышев, как Нижний Новгород — Горький, а, скажем, Санкт-Петербург — Ленинград… Стоит об этом помнить, чтобы не попасть впросак!
«Следующий матч у нас послезавтра, со смоленской „Искрой“, — не стал между тем заострять внимание на моей оговорке Младший. — Не знаешь случайно, как сыграют?» — лукаво поинтересовался он.
«Нет конечно», — ничуть не покривил душой я.
«Тогда ты мне вот что скажи, — не унимался юный пионер. — ЦСКА же в этом году в высшую лигу вернется? Это уж ты наверняка должен помнить!»
Тут он, конечно, был прав. Вот только помнить-то я помнил — без всяких интернетов, болельщики такого не забывают — но стоило ли делиться этим знанием с Младшим? С другой стороны, результаты чемпионата СССР по футболу — едва ли не самое безобидное, о чем я могу ему рассказать. Так что смысл темнить?
«Ладно, слушай — но, боюсь, придется тебя разочаровать, — начал я. — Черная полоса для ЦСКА затянется. В этом сезоне права играть в „вышке“ мы не добьемся. Получится в следующем — но всего на один год: в 87-м снова на фиг вылетим… Продолжать?»
«Конечно!»
«Ну, как скажешь. 88-й так и проболтаемся в первой лиге, в 89-м ее, наконец, выиграем — и в следующем, 90-м, сходу займем второе место уже в „вышке“. А в 91-м и вовсе возьмем „золото“, победив в последнем Чемпионате СССР…» — я осекся, поняв, что именно только что сболтнул.
«Ну, хоть так, а то на моей памяти еще ни разу чемпионами не были… — протянул было Младший. — Эй, постой-ка, — сообразил тут все же он. — Что значит, последнем чемпионате? В Союзе запретят футбол?» — попытался неуверенно пошутить он.
«Нет, футбол не запретят… — черт, на этот разговор я все еще не был настроен. — Понимаешь, там долгая история…»
«А мы куда-то торопимся?»
«А разве нет? На Сбор отряда!» — мы уже подходили к корпусу.
«Тоже мне проблема — Сбор: сиди да руку вовремя „за“ поднимай! Устроимся тихонечко в уголке — и все мне расскажешь!»
«Вот так страну и просрали — сидя тихонечко в уголке!» — сердито — в первую очередь самим собой же и недовольный — буркнул я.
Как тут уже, кажется, упоминалось, по почившему в бозе СССР я никогда особо не тосковал, всегда предпочитая смотреть вперед, а не назад, но трагизм «величайшей геополитической катастрофы двадцатого века» имел «удовольствие» ощутить, что называется, на собственной шкуре. Чернобыль, отнявший у меня родителей — это ведь как раз была первая ласточка будущего обвала. А потом пришли 90-е — и не стало Женьки…
«Страну? Просрали?! — опешил тем временем Младший. — Ты о чем вообще?!»
«Так, постой-ка…» — по ступеням крыльца нам навстречу спускались двое «миньонов» Михеева — пухляш Вовочка и долговязый, заметно сутулившийся паренек — кажется, по имени Руслан.
«Да они, небось, не к нам», — скривился мой внутренний собеседник — и ошибся.
— Резанцев, можно тебя на пару минут? — довольно доброжелательным тоном окликнул нас пухляш.
— Можно Машку за ляжку, — буркнул я, забирая у Младшего контроль. — Что тебе?
— Ответь, ты за кого? — вопросом на вопрос отреагировал Вовочка — причем, не пойми о чем спросил.
— Я за Интернационал, — хмыкнул я.
— Какой еще Интернационал? — не сообразил пухляш.
— А Ленин в каком?
— Очень смешно, — похоже, не узнал несколько переиначенную мной цитату из советского фильма Вовочка. — За кого будешь голосовать на выборах Председателя Совета отряда, спрашиваю! — сподобился-таки внятно сформулировать он.
— А что, там много кандидатов? — искренне удивился я.
Стоцкая — понятно, а еще-то кто?
— Нас интересует один — Ант, — веско заявил пухляш.
— Михеев хочет заделаться Председателем? — теперь моему изумлению и вовсе не было предела.
— А о чем я тебе тут уже полчаса толкую?
— А нафига ему это надо?
— Не твое дело! — хмуро отрезал, вмешавшись, долговязый.
— Погоди, Руслик, — слегка отстранил того рукой Вовочка. — Тут вот какая штука, — снова обратился он ко мне. — В прошлом году Ант здорово повздорил со Стоцкой. Та уже, может, и забыла, но он такого так просто не спускает. И хочет эту дуру проучить.
— И для этого выдвигается в Председатели? — недоверчиво уточнил я. — Просто чтобы Стоцкой досадить?
— Ну да, — кивнул пухляш. — Она привыкла, что это ее должность — пусть отвыкает!
— Все парни с нами, ты последний остался не охвачен, — снова подал голос Руслан.
— Так уж и все? — с нескрываемым скепсисом уточнил я.
— Были сомневающиеся, — признал Вовочка, — но мы их убедили. С каждым отдельно поговорили… Ант ведь ни худого, ни доброго не забывает!
— А теперь вот — с тобой говорим, — добавил долговязый. — Заметь — по-хорошему!
— А можно и по-плохому? — прищурился я.
— Это уже от тебя зависит. Будешь паинькой — глядишь, по-плохому не придется…
Они меня что, пугать вздумали? Вообще ничему не учатся!
— Тогда начинайте, — пожал я плечами.
— Что начинать? — не понял Вовочка.
— Разговаривать по-плохому. Скажу так: до сих пор мне было плевать, кто станет Председателем, но теперь принципиально проголосую за Стоцкую, так и знайте!
Руслан разинул было рот, чтобы что-то ответить, но пухляш снова его остановил.
— Рассуди здраво, Резанцев, — вкрадчиво проговорил он. — Что бы ты там о себе ни думал — один в поле не воин! Если ты плюнешь на коллектив, он утрется, а вот если коллектив плюнет на тебя — ты утонешь!
— Я неплохо плаваю, — покачал я головой.
— Что ж, посмотрим, — помедлив, разочарованно произнес Вовочка. — Но все же советую передумать — пока не поздно!
— Знаешь, что, дорогой советчик… — пространно и многоступенчато — учителя русского устного в свое время у меня были те еще — я изложил пухляшу с долговязым, кто они такие в моих глазах и куда им следует с них убраться вместе с любимым Антом.
«Силен!..» — только и смог на то сказать вконец ошалевший Младший.
Я же, пока Вовочка с Русланом переваривали услышанное, шагнул мимо них, поднялся на крыльцо и скрылся в корпусе.
— Резанцев, ты подумай! — кажется, понеслось мне вслед, но разбилось о захлопнувшуюся дверь.