Глава первая

Он размышлял над вечной проблемой смерти, над ее бесчисленными и жестокими проявлениями. Перед его мысленным взором возникали то кровожадные ацтеки, вырывающие из человеческой груди еще бьющееся сердце, то искаженные в муках лица раковых больных, то младенцы, похороненные заживо. Он решил было, что Бог жесток по своей сути и ненавидит человека. Тогда он вспомнил о другом мире, пронизанном гением Бетховена. Красочная и многогранная Вселенная, где но утрам звенит песня неугомонного жаворонка, где торжествует Карамазов и где все и вся согревается добротой. Он вглядывался в поднимающийся над Капитолием диск солнца, прочертивший на поверхности Потомака оранжевые полосы. И тут взгляд его упал на землю. Туда, где у его ног покоилось очередное доказательство бесконечного насилия и жестокости. Какая-то чудовищная размолвка произошла между человеком и его Творцом. И вот теперь он стоит здесь, на пристани, и созерцает весь этот кошмар.

— Лейтенант, по-моему, они его нашли.

— Не понял. Кого нашли?

— Молоток. Они нашли молоток.

— А, молоток. Хорошо.

Киндерман с трудом возвратился к действительности. Он глянул в сторону и заметил, что эксперты по судебной медицине уже собрались. Они подходили поодиночке: одни тащили кучу каких-то склянок, пинцетов, пипеток, другие же держали в руках фотоаппараты, блокноты и мел. Их приглушенные голоса были еле слышны, как будто эти люди сочли за благо не разговаривать, а перешептываться между собой. Однако в большинстве своем, они вообще предпочитали помалкивать. Даже движения их были какими-то беззвучными. Бесцветные и размытые силуэты — они явились словно из сновидений. Где-то поблизости урчала речная драга.

— Кажется, вот-вот закончим, лейтенант.

— В самом деле? Правда?

Прищурившись, Киндерман поежился от утренней прохлады. Полицейский вертолет только что закончил поиск и теперь медленно удалялся, подмигивая красными и зелеными огоньками над мутной, грязновато-коричневой холодной водой. Следователь задумчиво наблюдал, как он постепенно уменьшается. Вертолет таял в лучах восходящего солнца, словно сгорающая надежда. Киндерман прислушался, слегка склонив набок голову, и, дрожа от холода, поглубже запихнул руки в карманы пальто. Женский крик, такой пронзительный и леденящий кровь, все не стихал. Этот крик разрывал Киндерману сердце, да и изогнувшиеся, растущие по обоим берегам стылой реки деревья тоже, казалось, мучаются, страдая вместе с женщиной.

 — О Иисус! — мысленно воскликнул Киндерман. Затем взглянул на Стедмана.

Почти касаясь коленом земли, патологоанатом сидел на корточках возле грязной, запятнанной простыни из грубой ткани, под которой скрывалось нечто бесформенное. Нахмурившись, он уставился на нее и о чем-то сосредоточенно думал. Стедман застыл словно изваяние. Лишь по белому облачку дыхания, которое тут же растворялось в морозном воздухе, можно было определить, что патологоанатом жив. Внезапно Стедман поднялся и бросил на Киндермана странный взгляд.

— Вы узнаете эти порезы на левой руке жертвы?

— Что именно вы имеете в виду?

— Порезы расположены необычно.

— В самом деле?

— Да, мне так кажется. Они напоминают символ одного из зодиакальных знаков. По-моему, это символ Близнецов.

Киндерману вдруг показалось, что сердце у него перестало биться. Он глубоко вдохнул. Потом взглянул на реку. За массивной кормой драги появилась байдарка — это приступала к утренней тренировке команда Джорджтаунского университета. Лодка в полнейшем безмолвии скользила по водной глади. Вот она мелькнула в последний раз и тут же исчезла под мостом. Сверкнула вспышка фотоаппарата. Киндерман опять взглянул себе под ноги, туда, где лежала эта грубая, холщовая ткань.

«Нет, этого не может быть,— рассуждал он про себя.— Этого просто не может быть».

Патологоанатом проследил за взглядом следователя, и его покрасневшая от мороза рука потянулась к воротнику пальто: он вцепился в него, ежась и дрожа от холода. Сейчас Стедману более чем не хватало шарфа. Собираясь сегодня на работу, он в этой чудовищной спешке забыл прихватить его.

— Какой жуткий день для смерти,— тихо произнес Стедман.— Все это так неестественно.

Киндерман дышал с присвистом, белый пар облачком клубился возле его губ.

— Любая смерть неестественна,— пробормотал он.

Кто-то создал этот мир. Что ж, вполне разумно. Почему глазу приятны его формы? Чтобы смотреть и все видеть? А для чего это он должен все видеть? Чтобы выжить? А зачем он должен выживать? Почему? И еще раз — почему? Этот детский вопрос вставал каждый раз там, где возникали туманные и зыбкие очертания новой загадки. А вопросы эти искали ответа, однако разум не находил его — напротив, он путался в тупиках лабиринта. И чем дальше, тем глубже верил Киндерман в то, что материалистическое восприятие Вселенной явилось, пожалуй, самым величайшим заблуждением нынешней эпохи. Киндерман верил в чудеса, но всегда пытался найти им объяснение. Он категорически не соглашался с теми, кто допускал бесконечную последовательность случайных совпадений, а любовь или же проявление человеческой воли мог свести к элементарным механическим и химическим реакциям, протекающим в нейронах мозга.

— Сколько лет прошло со смерти того Близнеца? — поинтересовался Стедман.

— Десять... нет, двенадцать лет,— сообщил Киндерман.— Двенадцать.

— А мы можем с уверенностью констатировать, что он мертв?

— Он мертв.

«В некотором смысле,— подумал Киндерман.— Частично». Ведь человек являет собой не просто нервную систему, хотя бы и столь высокоорганизованную. У человека есть еще и душа. Иначе каким образом могла бы выражаться материя? И как объяснить тот факт, что Карл Юнг наблюдал привидение в своей собственной кровати, и то, что после покаяния в грехе болезнь оставляет тело? Или попробуйте растолковать еще одно явление: атомы человека постоянно меняются, и тем не менее каждое утро он просыпается, оставаясь при этом самим собой. И если бы не было жизни после смерти, какой смысл имел бы любой труд? Так в чем же тогда вообще идея эволюции?

— Да, он мертв. Материально,— повторил Киндерман.

— Что вы сказали, лейтенант?

— Ничего особенного.

Электроны перемещаются из одной точки в другую, никогда не пересекаясь. У Бога, безусловно, есть свои тайны. Иегова говорил: «Я буду там таковым, каков я есть воистину». Ну вот и хорошо. Аминь. Но для обычного человека все это так запутанно. Просто каша какая-то. Создатель сделал так, чтобы человек смог отличить плохое от хорошего, осознать, что есть насилие, зло и несправедливость. Однако сама система мироздания возмутительно жестока по своей сути: ведь закон жизни — это не что иное, как существование, в основе которого лежит пища. Поэтому вся Вселенная от края и до края наполнена ужасом — начиная от взрывающихся, гибнущих звезд и кончая окровавленными челюстями хищника, пожирающего свою добычу. Разумеется, можно избежать этой печальной участи и не превратиться в чей-то лакомый кусочек, однако остается изрядная доля риска быть заживо погребенным во время землетрясения или горного оползня, а то и просто под обломками собственного дома. Вполне возможно и то, что в одно из ваших любимых блюд собственная ваша матушка не замедлит подсыпать толику крысиного яда или же какой-нибудь Чингисхан подпалит вас на костерке. А может случиться, что с вас заживо сдерут кожу, или обезглавят, или задушат,— и все это в пылу спортивного азарта, просто оттого, что это кому-то по душе. Он — Киндерман — вот уже сорок три года на службе и повидал немало на своем веку. Разве не насмотрелся он на все эти кошмары? А теперь вот еще и это...

На какое-то мгновение Киндерман попытался отвлечься от всего происходящего старым проверенным способом: надо только вообразить, что Вселенная и все, что ее населяет,— всего-навсего мысли в мозгу Творца. Есть еще один вариант: внешний мир целиком, во всех своих проявлениях, живет только в его собственном сознании, поэтому на самом-то деле никто не пострадал. Иногда подобная уловка выручала сыщика. Но в этот раз она не подействовала.

Киндерман изучал то, что покоилось сейчас под холстом. Нет, это не совсем то, размышлял он. Это не то зло, которое мы сознательно выбираем или причиняем друг другу. Корень зла заложен в мироздании. Прекрасно и заманчиво пение китов, но в этом же мире существуют и львы, вспарывающие своим жертвам брюхо. А крошечные личинки наездников, питающиеся живой плотью гусениц в зарослях восхитительной сирени или в цветущей луговой траве? Здесь же обитают и пестрые легкомысленные кукушки, которые откладывают яйца в чужие гнезда. И только кукушонок вылупится из яйца, как он первым делом убивает своих невинных собратьев. Однако приемные родители и после этого покорно продолжают выкармливать его. Где же в эти минуты находится то бессмертное око, та вездесущая десница?

Киндерман поморщился, вспомнив вдруг о тех ужасах, что творились в детском отделении психиатрической больницы. В огромной палате, смахивающей скорее на зал, сыщик насчитал пятьдесят коек, каждая из которых была ограждена металлической решеткой. Внутри такой клетки помещался постоянно плачущий или орущий ребенок. Киндерману запомнился один восьмилетний мальчуган, у которого еще в младенчестве прекратился рост костей. Могла ли вся красота и прелесть окружающего мира оправдать боль этого одного-единственного ребенка? Иван Карамазов заслуживает ответа.

— И слоны умирают от сердечной недостаточности, Стедман.

— Не понял вас.

— Там, в джунглях. Они погибают от стресса, когда иссякают запасы пищи и пересыхают водоемы. Слоны помогают друг другу. А стоит одному из них пасть где-нибудь в заброшенном месте, остальные переносят кости погибшего на слоновье кладбище.

Патологоанатом нервно заморгал и, втянув голову в плечи, еще крепче вцепился в воротник своего пальто. До него, конечно, доходили слухи о том, что сознание Киндермана взрывалось порой фонтанами болезненного воображения и в последнее время вспышки этой неуместной фантазии участились. Но вот так, в действительности, Стедман сталкивался с подобным явлением впервые. В полицейском округе уже начали поговаривать о том, что, каким бы опытным и замечательным сыщиком ни был Киндерман, он становится старым и дряхлым. Стедман разглядывал следователя с профессиональным любопытством. Его манера одеваться ничуть не изменилась: серое твидовое пальто, видавшее виды и обтрепанное, было Киндерману явно велико, помятые, мешковатые брюки с давно вышедшими из моды манжетами, потерявшая форму фетровая шляпа, за лентой которой торчало ободранное перо, выдернутое из хвоста какой-то грязнющей птицы.

«Ля, этот, похоже, одевается исключительно в лавочке у старьевщика»,— со всей очевидностью решил Стедман, и его профессиональный взгляд подметил на пальто сразу несколько яичных пятен. Но патологоанатом прекрасно знал, что Киндерман и раньше одевался точно так же. Стиль его не изменился ни на йоту. И в этом не было ничего необычного. Да и внешность оставалась прежней: ногти на пухлых коротеньких пальчиках аккуратно и регулярно подстригались, толстые щеки лоснились от тщательного ухода, а печальные карие глаза с поволокой были, казалось, обращены в прошлое, к тем годам, которые уже никогда не вернуть. И его облик, и манеры вызывали в памяти образ некоего священнослужителя, решившего на старости лет разводить цветы.

— В Принстоне,— продолжал Киндерман,— проводят множество опытов с шимпанзе. Обезьянка нажимает на рычаг и с помощью специального приспособления получает за это вкусный банан. Вроде все здорово, да? Но вот гуманные экспериментаторы решают слегка усложнить свои опыты. Они ставят рядом небольшую клетку со вторым шимпанзе. Появляется первая обезьянка и не находит своего любимого лакомства. Тогда она нажимает на рычаг и, как всегда, получает банан. И в тот же момент слышит, как ее соплеменник визжит от боли,— оказывается, в это мгновение тот получил электрошок. Так вот: с этой минуты, как бы ни был голоден первый шимпанзе, он никогда не нажмет на рычаг, если в это время рядом окажется другая обезьянка. Опыт проводили с пятьюдесятью, сотней обезьян, и каждый раз результат оставался прежним. Ну ладно, предположим, что и среди обезьян попадаются свои «обезьяньи» садисты, которые будут продолжать нажимать на рычаг; но все равно в девяноста процентов случаев они этого не сделают.

— Я про это не слыхал.

Киндерман не мигая уставился на холст.

Во Франции во время раскопок обнаружили два скелета неандертальцев с сильными костными повреждениями — и тем не менее они жили еще пару лет, хотя сами уже не могли обеспечить себя едой. Безусловно, о них заботилось все племя. А вот возьмите, к примеру, хотя бы детей, рассуждал про себя Киндерман, ведь ничего более проницательного, чем детское чувство справедливости, нет. Они лучше кого бы то ни было ощущают добро и понимают, как надо все в этом подлунном мире устроить. Откуда у них такое восприятие? Когда Джулии было всего три годика, стоило ей подарить игрушку или угостить печеньем, она тут же сгребала все это и тащила другим детишкам. Это уже потом она кое-чему научилась — и все гостинцы оставляла себе. И вовсе не потому, что повзрослела и стала сильной. Просто она поняла, что все дерутся за место под солнцем, мир же до краев полон несправедливости. А вот конфеты, напротив, имеют обыкновение очень быстро кончаться. Когда дети вступают в жизнь, весь их скарб составляет невинность. И доброта живет в их сердцах. Никто не обучал их этой доброте и не рассказывал, с чем ее едят. Да ведь ни один шимпанзе не будет льстить и подкупать ученого, чтобы тот отдал ему свою последнюю рубаху. Это просто смешно. Но вот здесь-то и скрывается парадокс. Ибо физическое зло и моральное добро переплетались между собой, словно нити ДНК, и смахивали на таинственный космический код. Но возможно ли это? Существует ли во Вселенной искуситель? Сатана? Нет. Это глупо. Господь Бог нанес бы сатане такой сокрушительный удар, что ему пришлось бы целую вечность объяснять каждому встречному-поперечному, будто он, столкнувшись с Арнольдом Шварценеггером, решил пожать тому руку. Существование сатаны оставляло в неприкосновенности парадокс, а заодно и кровоточащую, незаживающую рану в сознании Киндермана.

Он переступил с ноги на ногу. Любовь Господа полыхала мрачным и горячим пламенем, но она не давала света. А может быть, тьма как раз и составляет часть его сущности? Допустим, он чувствителен и гениален. Но ведь его могли сломить? А что, если великий Господь на самом деле мало чем отличается от знаменитых чикагских гангстеров? Или он просто глуп и недалек? Возможно и то, что сила его поистине изумительна и в то же время ограничена. Киндерман вдруг представил себе, как Бог стоит в зале суда и умоляющим голосом просит о снисхождении: «Виновен, ваша честь, но все это можно объяснить». Пожалуй, подобная теория уже близка к истине. Она являлась в меру рациональной, простой и не противоречила фактам. Однако Киндерман сразу выбросил ее из головы, подчинив логику интуиции, как это часто случалось с ним в ходе уголовных расследований. «Я подозреваю», «я считаю», «я полагаю» — именно эти слова он повторял чаще других. С этих же позиций Киндерман рассматривал проблему зла и добра. Что-то изнутри нашептывало ему, что едва наметившаяся, зыбкая и туманная истина связана-таки непостижимым образом с первородным грехом, да и то косвенно и неопределенно.

Следователь поднял голову. Драга перестала тарахтеть — мотор замолчал. Стихли и душераздирающие вопли несчастной женщины. В наступившей тишине отчетливо слышалось, как нежно ластятся речные волны к пристани. Киндерман обернулся и встретился глазами с внимательным взглядом Стедмана.

— Во-первых, мы не можем встречаться вот так. Во-вторых, вы никогда не пробовали приложить свой палец к раскаленной сковородке и не отдергивать его?

— Нет, не пробовал.

— А я пробовал. Это практически невозможно. Уж очень больно. Вы вот, к примеру, просматриваете газету и наталкиваетесь на сообщение о том, что кто-то сгорел во время пожара в гостинице. «Тридцать два человека погибли в огне отеля “Мэйфлауэр”»,— пишут журналисты. Однако на самом деле вы ни в коей мере не можете представить себе, что это такое. Ни вообразить этот кошмар, ни оценить его в полной мере вы не в состоянии. Остается раскаленная сковородка. Приложите же к ней свой палец — вот тогда вы поймете.

Стедман молча кивнул.

Киндерман, слегка прикрыв глаза, мрачно разглядывал патологоанатома.

«Вы только полюбуйтесь на него! — заметил про себя сыщик.— И этот считает меня чокнутым Он, видимо, решил, что я сейчас несу невероятную чушь».

— Вы хотите еще что-то сказать, лейтенант?

«О да, разумеется. Про Седраха, Мисаха и Авденаго. “Навуходоносор... повелел разжечь печь в семь раз сильнее, нежели как обыкновенно разжигали ее, и самым сильным мужам из войска своего приказал связать Седраха, Мисаха и Авденаго и бросить их в печь, раскаленную огнем[22]”».

— Нет, больше ничего.

— Можно забрать тело?

— Пока еще нет.

«У боли свои правила,— размышлял Киндерман,— мозг способен отвлечься от нее в любой момент. Но каким образом? Царь небесный нам этого не объяснил. “И покатятся головы”,— мрачно подытожил он».

— Стедман, идите. Отдохните, выпейте кофейку.

Киндерман проводил патологоанатома взглядом, пока тот не добрался до сторожки на пристани, где к нему присоединились другие судебные эксперты. Все они вели себя как обычно. Кто-то даже пытался шутить и негромко смеялся. Киндерман никак не мог взять в толк, что же это такое могло их сейчас вот так развеселить. Но тут он вспомнил трагедию «Макбет» и в который раз подумал о том, что мораль нынче и гроша ломаного не стоит.

Один из судебных экспертов протянул Стедману толстый регистрационный журнал. Патологоанатом одобрительно кивнул.

Вся остальная компания побрела прочь с пристани. Они шагали, ступая по похрустывающей гальке, вдоль берега и, миновав машину скорой помощи с бригадой врачей, уже весело обсуждали свои бытовые проблемы. Двигаясь по пустынной джорджтаунской улице, вымощенной булыжником, они, вероятно, плакались друг дружке в жилетку, жалуясь на своих сварливых жен. Они торопились позавтракать — возможно, дома, а скорее всего, в уютной «Белой башне» на М-стрит. Киндерман взглянул на часы и кивнул. Разумеется. Именно в «Белой башне». Она работает круглосуточно. «Луис, пожалуйста, глазунью из трех яиц. Побольше бекона, ладно? И горячую булочку». До чего здорово устроиться сейчас где-нибудь в уютном и теплом местечке!

Вот они свернули за дом и исчезли из виду. Сразу же из-за угла донесся взрыв смеха.

Киндерман снова посмотрел на патологоанатома.

К Стедману тем временем подошел сержант Аткинс, помощник Киндермана. Молоденький и тщедушный сержант носил поверх коричневого фланелевого пиджака морской военный бушлат, а на голове — черную морскую фуражку. При этом он натягивал ее на уши, пытаясь скрыть свою стрижку под «ежика». Стедман вручил сержанту регистрационный журнал. Аткинс кивнул и, отойдя немного в сторону, расположился на скамейке перед входом в сторожку. Он не спеша раскрыл журнал и принялся внимательно изучать записи. Тут же, на скамейке, сидели плачущая женщина и медсестра. Последняя ласково поглаживала женщину, пытаясь хоть как-то ее успокоить.

Стедман стоял теперь в одиночестве и, застыв на месте, не сводил глаз с женщины. Киндерман с интересом вглядывался в его лицо. «Итак, какие-никакие чувства ты таки испытываешь, Алан,— про себя рассуждал он.— После стольких лет работы, после всех этих трагедий и насилия в тебе все-таки осталась некая субстанция, которая продолжает чувствовать. Это хорошо. Ведь и я точно такой же. Мы с тобой являемся частью великой тайны. Если бы смерть была так же естественна, как, например, дождь, то с какой стати мы бы с тобой сейчас испытывали все это, Алан? Конкретно, ты и я. Почему?»

Внезапно Киндерману до боли захотелось оказаться дома, в своей постели. Усталость опутывала ноги, а затем по костям тяжело утекала в недра земли.

— Лейтенант?

Киндерман медленно обернулся.

— Да?

Сзади стоял Аткинс.

— Это я, сэр.

— Да, вижу, что это ты. Я это вижу.

Притворившись, что разглядывает его с откровенньм презрением, Киндерман метал один за другим недовольные взгляды то на бушлат, то на фуражку Аткинса. И наконец заглянул ему в глаза. Глаза у сержанта были маленькие и зеленоватые. Они всегда были обращены немного внутрь, в себя, и от этого создавалось впечатление, будто Аткинс все время находится в состоянии медитации. Киндерману же он напоминал этакого средневекового святошу, какими их обычно представляют в кино: не улыбающегося аж до гробовой доски, на редкость честного и искреннего, но непроходимо глупого. Однако последнее никак не относилось к Аткинсу, и лейтенант об этом прекрасно знал. Сержанту стукнуло тридцать два года, он морским пехотинцем участвовал во вьетнамской войне. Призвали его туда прямо из Католического университета. За внешней невозмутимостью скрывалась натура яркая и прекрасная, достойная внимания и уважения, проникнутая истинной человечностью. Да и прятал-то Аткинс ее вовсе не из-за хитрости, а потому, как считал Киндерман, что душа у сержанта была весьма нежная. Внешне тщедушный, в минуты испытаний он проявлял недюжинные силу и храбрость. Однажды Аткинс умудрился даже повязать сумасшедшего наркомана, настоящего верзилу, когда тот, набросившись на Киндермана, приставил к его горлу нож. А когда дочь Киндермана попала в автомобильную катастрофу, чуть было не закончившуюся для нее трагически, все тот же Аткинс двенадцать дней и ночей проторчал в больнице возле нее. На работе он тогда взял внеочередной отпуск. Киндерман обожал своего помощника. Аткинс же, как верный пес, платил преданностью.

  — Я тоже здесь, Мартин Лютер, и я слушаю. Киндерман, иудейский мудрец, весь во внимании. Я слушаю тебя,

Аткинс, ходячее ископаемое. Рассказывай. Докладывай. Какие у нас там добрые вести из Гента? Обнаружили какие-нибудь отпечатки пальцев?

— И очень много. На всех веслах. Но они какие-то смазанные, лейтенант.

— Какая жалость.

— Несколько окурков,— протянул Аткинс с неуловимой надеждой в голосе. А это уже кое-что да значило. По ним можно было определить состав крови.— Да, еще пара волосков на трупе.

— Вот это уже теплее. Гораздо теплее.

Подобная находка действительно могла облегчить поиски.

— И вот еще,— добавил Аткинс, протягивая Киндерману целлофановый пакетик.

Следователь осторожно взял его в руки и, поднеся поближе к глазам, нахмурился. Внутри пакета находилась розоватая пластмассовая безделушка.

— Что это?

— Заколка для волос. Женщины такие носят.

Киндерман прищурился, пристально разглядывая заколку.

— На ней что-то написано.

— Да, «Большие Виргинские водопады».

Опустив пакет, Киндерман взглянул на Аткинса.

— Такие штуковины продаются в сувенирных ларьках рядом с водопадом,— сообщил он.— У моей Джулии была такая же. Но это было давно, Аткинс. Я сам ее покупал дочке. Вернее, даже не одну, а пару. У нее их было две.— Следователь вручил пакет Аткинсу и глубоко вздохнул.— Это детская заколка.

Аткинс пожал плечами. Бросив взгляд на сторожку, он сунул пакетик в карман.

— Эта женщина все еще там, лейтенант.

— Сделай одолжение, скинь, пожалуйста, эту козырную фуражку. Мы же не собираемся снимать фильм о морском флоте, Аткинс. Война давно закончилась, хватит бомбить Хайфон.

Аткинс послушно стянул с головы фуражку и, засунув ее в другой карман бушлата, поежился от холода.

— А теперь надень ее,— тихо приказал Киндерман.

— Да нет, все нормально.

— Ошибаешься. Твой «ежик» еще козырнее. Надевай.

Аткинс колебался, а Киндерман продолжал настаивать:

— Давай-давай, надевай. Холодно ведь.

Аткинс снова натянул фуражку.

— Женщина еще там,— повторил он.

— Кто — там?

— Ну, та самая старушка.

Труп обнаружил на пристани воскресным утром 13 марта Джозеф Маннике, владелец лодочной станции. Он спозаранку приехал в тот день на работу: надо было приготовить закуски, снасти и различное снаряжение, а также и сами лодки для туристов — обычные двухвесельные, каяки и каноэ.

Заявление Манникса отличалось краткостью. Вот оно:

«Меня зовут Джо Маннике. И что дальше?

(В этом месте его перебил полицейский.)

Да. Да, я вас понял, я все понимаю. Меня зовут Джозеф Фрэнсис Маннике, я проживаю по адресу: тридцать шесть восемнадцать, Проспект-стрит, Джорджтаун, Вашингтон, округ Колумбия. Я владею лодочной станцией на Потомаке и сам управляюсь со всем хозяйством. Я приехал сюда утром, около половины шестого. Обычно я так и приезжаю на станцию — надо приготовить закуску и сварить кофе. Посетители являются не раньше шести, иногда им приходится даже чуточку подождать меня. Сегодня, правда, никого не было в это время. Я поднял газету, которую мне обычно оставляют на пороге, и — о Боже мой! Боже!

(Небольшое замешательство, свидетель пытается успокоиться.)

Я открыл дверь, вошел внутрь и поставил кофе. Потом отправился на пристань, чтобы пересчитать лодки. Иногда их отвязывают. А бывает, пускают в ход и кусачки — тогда хана цепям. Поэтому я их всегда пересчитываю. Сегодня все лодки оказались целехоньки. Тогда я поворачиваюсь, чтобы вернуться в домик, и вдруг вижу тележку этого мальчугана и пачку газет, а потом вижу... вижу...

(Свидетель жестом указывает на тело жертвы; он не в состоянии продолжать рассказ. Полицейский вынужден отложить дальнейший допрос.)».

Жертвой оказался Томас Джошуа Кинтри, двенадцатилетний темнокожий, сын Лойс Аннабель Кинтри, тридцативосьмилетней вдовы, преподавательницы иностранных языков в Джорджтаунском университете. Томас Кинтри развозил номера газет «Вашингтон пост». Предполагалось, что газету он должен был доставить на пристань примерно в пять часов утра. Маннике позвонил в полицейский участок в 5 часов 38 минут. Труп был опознан сразу же, поскольку на зеленой клетчатой ветровке, принадлежавшей жертве, обнаружили нашивку с его именем, адресом и телефоном: Томас Кинтри был немым от рождения. А на этом участке он работал всего тринадцать дней, поэтому-то Маннике его и не узнал. Зато Киндерман с ходу опознал жертву. Этого мальчугана он встречал в полиции.

— Старушка..— печальным эхом отозвался Киндерман. Затем его брови изумленно поползли вверх, и он снова уставился на реку.

— Она в сторожке на пристани, лейтенант.

Киндерман обернулся и в упор глянул на Аткинса.

— Ей там тепло? — забеспокоился он.— Вы уж пошу-стрите там, чтобы она не замерзла.

— Мы ее закутали в одеяло и, кроме того, раскочегарили камин.

— Ее надо покормить. Дайте ей супчику, горячего супчику.

— Она уже попила бульон.

— Бульон тоже хорошо, лишь бы он был горячим.

Ее заметили ярдах в пятидесяти от сторожки. Она стояла на берегу пересохшего канала «Си-энд-Оу». Канал этот нынче не судоходен, а случались времена, когда по нему плавали баржи, запряженные лошадьми, и перевозили пассажиров на расстояние в пятьдесят миль. Сейчас же его использовали для своих ежедневных моционов местные жители — любители утренних пробежек трусцой. Старушке на вид было лет семьдесят, а то и больше. Ее подобрала поисковая бригада. Старая жешцина дрожала как осиновый лист; нелепо подбоченившись, она испуганно озиралась по сторонам, чуть не плача, словно потерялась и не знала, куда теперь идти. Она не отвечала на вопросы. Очевидно, старушка была либо чем-то потрясена, либо находилась просто в старческом маразме. Никто так и не смог выдвинуть мало-мальски толковое предположение, что могла здесь делать старая женщина в столь ранний час. Ни одного жилого дома поблизости. Старушка была одета в хлопчатобумажную пижаму в мелкий цветочек, голубой шерстяной халат с поясом и бледно-розовые домашние тапочки. А на улице стоял холод.

Подошел Стедман.

— Вы уже закончили с телом, лейтенант?

Киндерман взглянул вниз, на запятнанную кровью простыню.

— По Томасу Кинтри рке все выяснили? — осведомился он.

До него опять донеслись всхлипывания. Киндерман покачал головой.

— Аткинс, отведи миссис Кинтри домой,— попросил он и глубоко вздохнул.— И прихвати медсестру. Пусть она подежурит у нее весь день сегодня. Я сам оплачу ей сверхурочные, не беспокойся. Отвези ее домой.

Аткинс хотел было что-то сказать, но Киндерман продолжал:

— Ах да, я помню. Старушка. Я сейчас как раз иду к ней.

Аткинсу ничего не оставалось, кроме как выполнить просьбу Киндермана. А тот, тяжело опустившись на одно колено, чуть не застонал от напряжения.

— Прости меня, Томас Кинтри,— еле слышно пробормотал следователь, а затем, бережно приподняв краешек простыни, вновь осмотрел руки, ноги и грудь мальчонки.

«Какой же тоненький и хрупкий, точь-в-точь крошечный воробушек»,— подумал Киндерман.

Томас был сиротой и переболел пеллагрой[23]. Лойс Кинтри усыновила мальчика, когда тому исполнилось три годика. У Томаса началась новая жизнь. А теперь она оборвалась. Мальчика распяли, прибив запястья и щиколотки к двум веслам, сколоченным в виде креста. И такими же трехдюймовыми болванками раскроили ему голову: сначала размозжили череп, а потом вбили их в мозг. Кровь извилистыми струйками стекала около глаз, все еще раскрытых и отражавших последний в жизни мальчика ужас. Открытый рот его застыл в беззвучном вопле, в диком немом крике от невыносимой боли и кошмара.

Киндерман внимательно осмотрел порезы на левой ладони Кинтри. Да, действительно, они смахивали на символ Близнецов. Затем следователь взглянул на другую руку мальчика и обнаружил, что на ней не хватает указательного пальца. Его отрезали. Киндерман почувствовал вдруг, как по спине пробежали мурашки.

Он осторожно опустил простыню и с трудом поднялся. Киндерман не мог отвести взгляд от этого тела и вдруг ощутил в душе непреклонную решимость. «Я найду твоего убийцу, Томас Кинтри»,— мысленно пообещал, он.

Даже если это преступление совершил сам Господь Бог.

— Ну хорошо, Стедман, действуй,— сказал он вслух.— Бери тело и исчезни наконец с глаз моих долой. От тебя за версту несет формалином и смертью.

Стедман направился к «скорой помощи».

— Хотя нет, подожди еще чуток,— вслед ему прокричал Киндерман.

Стедман обернулся.

Следователь подошел к нему вплотную и тихо пояснил:

— Погоди, пусть сначала уйдет его мать.

Стедман кивнул.

К пристани пришвартовывалась драга. Тотчас с нее спрыгнул полицейский сержант в черной кожаной куртке на меху и подошел к Киндерману. В руках он нес какой-то предмет, завернутый в тряпку. Сержант собрался было заговорить, но Киндерман жестом остановил его.

Сержант непонимающе уставился на следователя, а затем проследил за его взглядом. Киндерман смотрел туда, где Аткинс беседовал с медсестрой и миссис Кинтри. Вот миссис Кинтри кивнула, и обе женщины встали. Киндерман отвел глаза, когда заметил, как мать на мгновение задержала взгляд на прикрытом холстом теле своего сына. Подождав немного, следователь спросил:

— Ну как, они уже ушли?

— Да, садятся в машину,— сообщил Стедман.

— Хорошо.— Киндерман повернулся к полицейскому.— Ну, сержант, валяйте, показывайте.

Сержант молча развернул коричневую ткань и показал то, что в ней находилось: деревянный молоток для отбивания мяса. Сержант держал его очень осторожно, чтобы случайно не коснуться пальцами.

Киндерман взглянул на молоток и объявил:

— У моей жены почти такой же. Для шницелей. Только чуть поменьше.

— Таким пользуются в ресторанах,— заметил Стедман.— Или в столовых на предприятиях. Я сам видел такие на кухне в армии.

Киндерман поднял глаза.

— И такой штуковиной можно все это проделать?

Стедман кивнул.

— Пусть его возьмет Делира,— проинструктировал сержанта Киндерман,-— А я пойду взгляну на старушку.

В сторожке на лодочной станции было тепло. Поленья вспыхивали и потрескивали в огромном камине, выложенном из крупных и округлых серых булыжников, а вдоль стен в специальных отсеках стояли легкие байдарки.

— Пожалуйста, мэм, назовите свое имя.

Старушка сидела у камина на ободранном диване, обитом желтой искусственной кожей. Рядом с ней расположилась сотрудница полиции. Киндерман стоял перед ними, он сопел и комкал поля своей шляпы. Казалось, старая женщина не замечает следователя, ее сосредоточенный взгляд был устремлен Бог знает куда. Киндерман изумленно прищурился. Присев на стул рядом со старушкой, он бережно пристроил шляпу на стопку видавших виды журналов — разорванных, без обложек, забытых здесь, вероятно, во времена оны и сваленных на маленький деревянный столик. Шляпа накрыла древнюю рекламу виски.

— Вы не могли бы назвать свое имя, милая?

Ответа не последовало. Киндерман вопросительно взглянул на сотрудницу полиции. Та кивнула и объяснила:

— Она повторяет это бесконечно, кроме тех моментов, когда мы ее кормили. И даже тогда, когда я причесывала ее,— добавила она.

Киндерман снова взглянул на старушку. Она делала какие-то странные ритмичные движения руками. И вдруг следователь увидел нечто такое, чего раньше почему-то не заметил. На столике рядом с его шляпой лежала маленькая розовая вещица. Киндерман поднял ее и прочитал надпись:

«Болыние Виргинские водопады». Буква «н» оказалась стертой.

— Никак не могу найти вторую,— пояснила сотрудница полиции,— поэтому я не стала закалывать эту и отложила ее.

— А она носит эти заколки?

— Да.

Следователь внутренне напрягся: с одной стороны, это было открытием, а с другой... Заколки приводили его в замешательство. Старушка, несомненно, являлась свидетельницей преступления. Но что она потеряла на пристани в такой час? Да еще на таком холоде? И совсем непонятно, с какой стати занесло ее на пересохший канал? Поначалу Киндерман решил было, что она просто слабоумная и, скорее всего, выгуливала собаку. «Собаку? Да, наверное, пес куда-то удрал, а она, пытаясь его найти, заблудилась. Это, по крайней мере, объясняло, почему она так плачет». Поразмыслив над этим, Киндерман пришел к страшному выводу, что несчастная женщина своими глазами наблюдала разыгравшуюся здесь трагедию и от этого потеряла рассудок — во всяком случае, на некоторое время. Поэтому сейчас она не в состоянии отвечать ни на какие вопросы. Киндерман ощущал странную смесь жалости, возбуждения и раздражения. Надо было во что бы то ни стало разговорить ее.

— Мэм, не могли бы вы назвать свое имя?

И снова молчание. В наступившей тишине следователь наблюдал, как она опять и опять повторяет одни и те же пассы руками. Высоко в небе солнце выскользнуло наконец из облаков, и его приглушенные зимние лучи как нежданная милость коснулись ближайшего окна. Осветилось и лицо старушки. Казалось, что глаза ее наполнены этим божественным сиянием. Киндерман слегка подался вперед: ему вдруг почудилось, что в движениях пожилой женщины, казалось бы бессмысленных, прослеживается определенная ритмичность и очередность. Ноги старушки были плотно сдвинуты, она последовательно то одной, то другой рукой совершала движения по направлению к бедрам, затем рука взмывала высоко вверх над головой, и после нескольких коротких и резких толчков все повторялось снова

Киндерман некоторое время наблюдал за старушкой, потом поднялся со стула.

— Пусть она побудет в приемной, Джордан, пока мы не установим личность.

Сотрудница полиции кивнула.

— Вы причесали ее,— тепло проговорил Киндерман.— Это очень мило. Останьтесь пока с ней.

— Слушаюсь, сэр.

Киндерман повернулся и вышел из сторожки. Проинструктировав своих людей, он поехал домой. Жил Киндерман недалеко от Фоксхолл-роуд, в небольшом и уютном коттеджике в стиле эпохи Тюдоров. Он переселился сюда из городской квартиры всего шесть лет назад по настоянию жены и называл теперь свое жилище, расположенное на окраине, не иначе как «деревней».

Киндерман вошел в дом и позвал:

— Пончик, я уже дома. Это я, твой герой, инспектор Клузо[24].

Он повесил шляпу и пальто в крошечной прихожей на вешалку, вырезанную в виде дерева, затем отстегнул кобуру с пистолетом и запер ее в ящике небольшого деревянного комода, стоящего рядом с вешалкой.

— Мэри?

Ответа не последовало. Почувствовав аромат только что сваренного кофе, Киндерман, тяжело ступая, направился в кухню. Джулия, его двадцатидвухлетняя дочь, по всей вероятности, еще спала Но где же Мэри? А Ширли, его теща?

Все на кухне было выдержано в этаком колониальном стиле. Хмуро оглядев медные кастрюльки и многочисленную утварь, развешенную над старинной газовой плитой, Киндерман попытался представить, что всем этим хламом набита не его кухня, а какая-нибудь ночлежка в Варшаве, в самом нищем районе. Он медленно подошел к столу.

— Стол из клена,— вслух пробормотал он. Находясь в одиночестве, он частенько разговаривал сам с собой.— Ну какой еврей отличит его от дуба или ясеня? Конечно никакой, это просто невозможно.

И гут Киндерман заметил на столе записку. Он поднял ее и прочитал:

 «Дорогой мой Билли,

не обижайся, но когда нас сегодня разбудил телефонный звонок, матушка настояла на том, чтобы мы отправились в Ричмонд. Наверное, это тебе в отместку. Поэтому я решила: чем скорее мы уедем, тем быстрее управимся и вернемся. Она говорила, что все евреи на юге должны держаться друг друга. Кстати, кто у нас в Ричмонде?

Как твои дела на работе? Интересно? С нетерпением жду твоих рассказов. Я приготовила на завтрак твое любимое блюдо — загляни в холодильник. Вернешься ли ты к вечеру домой или, как всегда, отправишься кататься на коньках по Потомаку вместе с Омаром Шарифом и Катрин Денёв?

Целую тебя,

Мэри».

Ласковая улыбка осветила и согрела его лицо. Положив на стол записку, Киндерман открыл холодильник и обнаружил там на блюде сливочный сырок, помидоры, копченую лососину, маленький маринованный огурчик и миндальный соус. Он зажарил пару тостов и, налив кофе, уселся завтракать. Слева на стуле следователь заметил воскресный номер «Вашингтон пост». Еще раз взглянув на еду, Киндерман вдруг обнаружил, что, хотя его желудок и пуст, он не сможет проглотить ни кусочка. Аппетит безнадежно пропал.

Он сидел и потягивал кофе. А потом поднял глаза. На улице заливалась какая-то птичка. «В такую погоду? Ее необходимо поместить в психиатрическую больницу. Она больна, ей надо помочь».

— Да и мне тоже,-— заявил он вслух.

Птица замолчала, и единственным звуком, нарушавшим тишину, было тиканье больших настенных ходиков. Киндерман сверил свои часы — было восемь сорок две. Сейчас все христиане разбредутся по церквам.

«Не забудьте помолиться за Томаса Кинтри, пожалуйста».

— И за Уильяма Ф. Киндермана,— громко добавил он.

«Да. И еще за одного человека».

Следователь отхлебнул немного кофе. «Какое странное совпадение,— раздумывал он.— Почему Кинтри погиб именно в тот день, когда исполнился двенадцатый год с момента другой смерти, не менее загадочной и страшной?»

Киндерман снова взглянул на часы. Может быть, они остановились? Да нет. Часы продолжали тикать. Киндерман чуть пододвинул стул и внезапно почувствовал в комнате какие-то странные и необычные изменения. Но какие именно? «Ничего, просто ты переутомился». Он взял из вазочки конфету и, развернув, съел ее. «Конечно, не так вкусно, лучше бы все-таки съесть маринованный огурчик»,— с досадой решил он.

Киндерман вздохнул и, покачав головой, поднялся со стула. Он отодвинул блюдо с нетронутым завтраком, сполоснул под краном чашку и, покинув кухню, зашагал по лестнице на второй этаж. Он собрался чуточку вздремнуть, высвободив на это время подсознание. Может быть, тогда всплывет нечто такое, что он недоглядел или вообще не заметил. Внезапно Киндерман застыл на верхней ступеньке и пробормотал:

— Близнецы.

Неужели тот самый Близнец? Невозможно. Это чудовище уже мертво. Не может быть. Но почему же тогда по его телу поползли мурашки, почему волосы на руках встали дыбом? Киндерман вытянул руки и повернул их ладонями вниз. «Да, действительно, волосики стоят дыбом. Но отчего же?» ..

Киндерман услышал, как поднялась Джулия. Тяжело топая, она побрела в ванную. А он не двигался с места, озадаченный и вконец запутавшийся. Надо было что-то делать. Но что? Привычные методы расследования, да и все логические рассуждения здесь явно не годились. Надо искать маньяка, а лабораторное заключение подоспеет не раньше вечера. Он вполне отдавал себе отчет в том, что Маннике уже выложил все то немногое, о чем знал, а мать Кинтри, конечно, никто не собирался сейчас тревожить. Но в любом случае одно было уже совершенно очевидно: мальчик не имел ни подозрительных дружков, ни вредных привычек. В этом Киндерман был абсолютно уверен, ибо сам неоднократно встречался с ним Следователь покачал головой. Надо выйти на улицу, как-то подвигаться, расшевелиться, что ли. Он услышал, как Джулия в ванной включила душ. Киндерман спустился по лестнице, достал пистолет, надел пальто и, нахлобучив шляпу, вышел из дома.

Некоторое время он постоял на пороге, терзаемый сомнениями и самыми невероятными предположениями. Порыв ветра швырнул под ноги Киндерману пластиковый стаканчик, покатил его дальше по мостовой. Следователь прислушался к его мерному постукиванию. И вот опять все стихло. Киндерман стремительно направился к своей машине и завел мотор.

Он не знал, куда направляется. Неожиданно для самого себя Киндерман вдруг обнаружил, что припарковался в запрещенном для стоянки месте: на 33-й улице, рядом с рекой. Он выбрался из автомобиля. На порогах особнячков лежали свежие номера «Вашингтон пост». Следователя вновь одолели мучительные воспоминания. Он резко отвернулся, запер машину и побрел вперед.

Киндерман прошелся вдоль небольшого парка до моста, перекинутого через канал. Потом по бечевнику[25] добрался до лодочной станции. Здесь уже собралась толпа зевак, наперебой обсуждавших события этого страшного утра, хотя никто из них толком не знал, какая именно трагедия разыгралась. Киндерман подошел к двери сторожки. Она оказалась запертой. Тут же висела красно-белая табличка с короткой надписью «Закрыто». Взглянув на скамейку, следователь тяжело опустился на нее, вздохнул и привалился спиной к стене сторожки.

Киндерман внимательно рассматривал людей, собравшихся на пристани. По опыту он знал, что убийца-маньяк частенько наслаждается вниманием, которое уделяет его особе обычная толпа Вероятно, это льстит самолюбию: собрать кучу зевак, судачащих исключительно о твоих жутких подвигах! Возможно, и сам преступник находился сейчас среди этой толпы и как ни в чем не бывало вопрошал случайных прохожих: «А что произошло? Вы не в курсе? Кого-то убили?»

Киндерман пытался обнаружить в толпе что-нибудь подозрительное: например, джентльмена, который либо слишком натянуто улыбался, либо наблюдал за происходящим мутным, остановившимся взглядом, как у наркомана. Нервный тик тоже привлек бы внимание следователя. Но особенно насторожил бы Киндермана человек, который, уже зная, что произошло, тем не менее продолжал бы задавать каждому встречному-поперечному все те же вопросы.

Следователь сунул руку во внутренний карман пальто: там он всегда про запас держал пару книжонок. В этот раз он извлек из кармана «Клавдия Божественного» и недовольно окинул взглядом обложку. Ему надо было прикинуться самым что ни на есть обычным пенсионером, который вышел к реке подышать свежим воздухом и почитать. Но роман Роберта Грейвса таил в себе некоторую опасность. Киндерман вполне может увлечься, и тогда убийца ускользнет от его пытливого взгляда. И хотя следователь уже пару раз перечитывал роман, все равно он был уверен, что интересный сюжет вновь завладеет его вниманием. Киндерман запихнул книгу назад и вытащил другую. Взглянул на название. Это оказалась пьеса «В ожидании Годо». Следователь облегченно вздохнул и раскрыл ее сразу на втором акте.

Он просидел так очень долго, но ничего подозрительного не обнаружил. К одиннадцати часам толпа начала рассеиваться, да и новых лиц следователь больше не заметил. Однако он не терял надежды и выждал еще какое-то время. Взглянув на часы, Киндерман стал рассматривать лодки, прикованные к причалу цепями. Что-то раздражало его. Но что именно? Он попытался отыскать причину этого раздражения, но так и не смог. Сунув книгу в карман, он поднялся и зашагал прочь.

Подойдя к своей машине, Киндерман обнаружил на лобовом стекле штрафную квитанцию. Не веря глазам, следователь извлек ее из-под дворника и прочитал. Хотя на автомобиле не было опознавательных полицейских знаков, тем не менее по номерам можно было сразу определить, что машина принадлежала полиции округа. Киндерман смял квитанцию и запихнул ее в карман, а потом отпер машину, сел за руль и тронулся с места.

Он ехал куда глаза глядят и в конце концов остановился перед зданием полицейского участка в Джорджтауне.

Войдя внутрь, он подошел к дежурному сержанту.

— Сержант, кто сегодня штрафовал на Тридцать третьей улице, возле канала?

Тот удивленно уставился на Киндермана:

— Робин Теннес.

— Мне вовсе не улыбается жить в такое время и в таком месте, где самого распоследнего дурня могут взять на работу в полицию,— взорвался Киндерман. Вручив сержанту квитанцию, он зашагал вразвалку к лестнице.

— Лейтенант, есть что-нибудь новенькое о том ребенке? — крикнул ему вдогонку сержант. Он еще не успел прочитать, что было написано на квитанции.

— Никаких новостей, никаких,— пробурчал Киндерман.— Абсолютно никаких.

Он поднялся наверх и там, в зале, где собрались полицейские, буквально с порога был засыпан градом вопросов. Не отвечая ни на один из них, следователь добрался наконец до своего кабинета. На одной стене висела подробная карта северо-западной части города. А к другой — позади рабочего стола, как раз между двумя окнами, выходящими на Капитолий,— был приколот большой плакат с изображением Снупи[26]. Этот плакат подарил Киндерману Томас Кинтри.

Следователь сел за стол. Он все еще был в шляпе и пальто и не торопился раздеваться. На столе лежали еженедельник, Библия в мягкой обложке и почти новая пластиковая салфетница. Киндерман достал из нее одну салфетку, вытер нос и взглянул на фотографии, вставленные в специальные прорези салфетницы. С одной стороны ему улыбались жена и дочь. Перевернув салфетницу, Киндерман извлек из прорези фотографию темноволосого священника. Следователь застыл на месте, уставившись на надпись, сделанную на обороте снимка: «Не спускайте глаз с этих доминиканцев, лейтенант». И подпись: «Дэмьен». Взгляд Киндермана наполнился светом, словно отраженным от улыбки на этом суровом, обветренном лице со шрамом над правым глазом. Внезапно Киндерман скомкал салфетку, которую все еще продолжал держать в руке, и, швырнув ее в корзину для бумаг, потянулся было к телефонной трубке. В этот момент в кабинет неожиданно вошел Аткинс. Киндерман заметил его только тогда, когда тот уже закрывал за собой дверь.

— А, это ты.— Следователь оставил телефон в покое и сложил на груди руки, отчего сразу же стал похож на этакого доморощенного Будду.— Так быстро?

Аткинс пересек кабинет и устроился напротив Киндермана. Он сдернул с головы фуражку и вопросительно взглянул на лейтенанта, до сих пор сидевшего в шляпе.

— Прости меня за навязчивость,— заговорил Киндерман.— Но, сдается мне, я попросил тебя оставаться с миссис Кинтри.

— К ней пришли брат и сестра. А потом еще несколько друзей из университета. Я решил, что мне лучше вернуться.

— И правильно сделал, Аткинс. У меня тут для тебя прорва работы.— Киндерман выждал, пока Аткинс достанет маленький красный блокнотик и шариковую ручку, а затем продолжил — Во-первых, свяжись с Фрэнсисом Берри. Много лет тому назад он вел дело о Близнеце. Сейчас он работает в отделе расследования убийств в Сан-Франциско. Мне нужно все, что у него есть об убийце-Близнеце. Абсолютно все. Все материалы по этому делу.

— Но Близнец мертв вот уже двенадцать лет.

— Ну да? Неужели, Аткинс? А я-то и не знал Ты хочешь сказать, что все газеты, сообщавшие о его смерти, оказались правы? И радио с телевидением тоже, Аткинс? Удивительно. Потрясающе. Я просто сражен.

Аткинс что-то записывал в блокнот, чуть заметно улыбаясь. Неожиданно дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появился начальник лаборатории.

— Ну, не маячь в дверях, Райан. Заходи,— пригласил коллегу Киндерман.

Райан вошел и прикрыл за собой дверь.

— Внимай мне, о Райан! — воскликнул Киндерман.— Обрати свое драгоценное внимание на младого Аткинса. Ты вот сейчас, между прочим, находишься рядом с гигантом мысли, с потрясающим гением розыска. Нет, в самом деле. Надо отдать ему должное. Ведаешь ли ты, что именно этот колосс поставил во главу угла своей карьеры? Ты просто обязан это знать. Нельзя скрывать таких звезд нашей профессии. Так вот, на минувшей неделе, аж в девятнадцатый раз...

— В двадцатый,— поправил его Аткинс, подняв вверх ручку, словно обращая внимание Райана на торжественность минуты.

— В двадцатый раз он задержал Мишкина, всемирно известного злодея. В чем тот провинился? Он всегда совершает одно и то же преступление. Он врывается в квартиры и по своему вкусу переставляет там всю мебель, Он считает себя непревзойденным дизайнером.— Тут Киндерман обратился к Аткинсу: — На этот раз, клянусь, мы его упечем в психушку.

— Да, но какое отношение к этому имеет отдел по расследованию убийств? — удивился Райан.

Аткинс повернулся к нему и ровным голосом пояснил:

— Видишь ли, Мишкин каждый раз оставляет записки с угрозой убить владельца квартиры, если тот хоть что-нибудь передвинет и Мишкин это обнаружит.

Райан нервно заморгал.

— Героическая работа Просто героическая,— добавил Киндерман.— Райан, ты хотел мне что-то сообщить?

— Пока ничего.

— А тогда по какому праву ты отнимаешь у меня драгоценное время?

— Я сам думал узнать, нет ли каких новостей.

— Есть. На улице чудовищно холодно. И еще очень важная новость: сегодня утром встало солнце. Не пришло ли тебе в голову, о Райан, еще что-нибудь мудрое, еще парочка подобных вопросов? А то их с нетерпением ожидают несколько восточных султанов.

Райан смерил Киндермана презрительным взглядом и покинул кабинет.

Киндерман же холодно глянул ему вслед и, когда дверь за Райаном наконец закрылась, снова обратился к Аткинсу:

— По-моему, он клюнул на эту ерунду о Мишкине.

Аткинс кивнул.

— Да, у этого человека напрочь отсутствует чувство юмора. Он ничего не понимает.

Сержант печально покачал головой:

— Но он пытается, сэр.

— Благодарю вас, мать Тереза.— Киндерман чихнул и потянулся за салфеткой.

— Будьте здоровы.

— Спасибо, Аткинс.— Киндерман утер нос и выбросил салфетку.— Итак, ты достаешь мне полное досье на Близнеца.

— Так точно.

— После этого выясни, интересовался ли кто-нибудь этой старушкой.

— Пока никто, сэр. Я как раз проверил, перед тем как сюда идти.

— Позвони в отдел доставки «Вашингтон пост», разузнай, кто был ответствен за маршрут Кинтри, и уточни его личность с помощью компьютера ФБР. Выясни, не вступал ли он в конфликт с законом. Весьма сомнительно, чтобы в пять утра, да еще в такой собачий холод убийца вышел просто прогуляться и чисто случайно встретил Кинтри. Кто-то обязательно должен был знать, что это произойдет.

С нижнего этажа донеслась дробь телетайпа. Опустив глаза, Киндерман прислушивался к этим звукам, просачивавшимся сквозь пол кабинета.

— Ну вот, как здесь можно сосредоточиться?

Неожиданно телетайп замолчал. Вздохнув, Киндерман перевел взгляд на своего помощника:

— Есть еще вариант. Мальчика мог убить один из подписчиков. Видимо, он знал его маршрут и после убийства перетащил труп на пристань. Это вполне могло произойти. Так что данные всех подозрительных подписчиков также необходимо проверить по компьютеру.

— Слушаюсь, сэр.

— И вот еще что. Половину газет Кинтри так и не успел доставить по адресам. Узнай в редакции, кто сегодня им звонил и жаловался на то, что не получил свежий номер. А потом вычеркни этих адресатов из списка. Оставь только тех, от кого не было звонков,— их тоже проверь по компьютеру.

Аткинс перестал записывать и уставился на Киндермана, пытаясь догадаться, что же на сей раз задумал его шеф.

А тот кивнул:

— Да. Именно так. Ибо в воскресенье люди как никогда любят газеты. Они ведь такие веселые по выходным, Аткинс. И если кто-то не позвонил и не возмутился, что ему не достался воскресный номер, то значит, здесь вырисовываются два варианта: либо подписчик умер, либо он сам и есть убийца. Здесь все точно продумано. В общем, с тебя не убудет, если ты всех, кого сочтешь нужным, проверишь по компьютеру. Кстати, как ты думаешь, научатся ли компьютеры сами шевелить мозгами?

— Сомневаюсь.

— Я тоже. Где-то я вычитал, что об этом спросили одного теолога. Так вот, он заявил, будто бессонница одолеет его с того момента, когда компьютеры начнут беспокоиться о своих изношенных деталях. Мое им почтение. Удачи вам, компьютеры, и да благословит вас Господь! Однако вещица, сама собранная из нескольких штуковин, не сможет о себе позаботиться. Я прав? Все это чушь собачья, и разум далеко не то же самое, что и мозг. Вот посмотри: моя рука в кармане. Так разве стал карман при этом рукой? Да кто угодно тебе скажет, что мысль — это мысль, а не клетки мозга и тем более не протекающая в них реакция. А, к примеру, ревность — это совсем не какой-нибудь вариант компьютерной игры «Атари». Да и вообще, кто кого стремится надуть? Если все эти блестящие японские ученые, создав искусственную клетку мозга величиной в одну сороковую кубического дюйма, решили бы воспроизвести на ее основании человеческий мозг, им бы пришлось занять амбарчик размерами миллиона в полтора кубических футов, да еще хорошенько запрятать свое изобретение подальше от любопытных глаз, убеждая соседей, что ровным счетом ничего стоящего в этом амбаре нет. И кроме всего прочего, Аткинс, я вот умею мечтать о будущем. А какой из известных тебе компьютеров может сделать то же самое?

— Так вы полностью исключаете Манникса?

— Я не беру здесь перспективы будущего — в общем, то, что можно предсказывать, исходя из логических соображений. Я мечтаю о таких вещах, которые тебе никогда и в голову не придут. Впрочем, не только я. Прочитай «Эксперимент со временем» Дюнне. А еще труды психиатра Юнга или физика-теоретика Вольфганга Паули, специалиста в области квантовой механики, которого в наше время называют отцом нейтрино. И таких людей ты, кстати, мог совершенно спокойно повстречать на улице или еще где-нибудь. Что же касается Манникса, то он отец семерых детей — можно сказать, святой человек. И я знаком с ним вот рке восемнадцать лет. Так что выбрось его из головы. Однако внимания заслуживает интересный факт. Стедман не обнаружил на голове Кинтри никаких следов удара. Но как примириться с этим фактом, учитывая все то, что сотворили с мальчиком? Получается, что он был в сознании. Бог мой, он был в полном сознании.— Киндерман опустил глаза и покачал головой.— Аткинс, мы должны искать не одно чудовище. Кто-то ведь должен был удерживать мальчика. Обязательно.

Зазвонил телефон. Киндерман взглянул на определитель номера и снял трубку.

— Киндерман слушает.

— Билл? — послышался голос жены.

— А, это ты, дорогая. Ну, рассказывай, как тебе в Ричмонде? Вы все еще там?

— Да, мы только что побывали в Капитолии. Ты знаешь, он, оказывается, белого цвета.

— Потрясающе.

— А как там у тебя, дорогой?

— Все отлично, любимая. Три убийства, четыре изнасилования и всего одно самоубийство. Ну а в остальном... Так, треплюсь с ребятками из участка. Милая, скажи, пожалуйста, когда карп сделает одолжение и освободит наконец нашу ванну?

— Мне сейчас неудобно говорить.

— А, понимаю. Матушка торчит рядом. Я догадался. Она с тобой в телефонной будке. Расплющивает тебя по стеклу? Так?

— Я не могу сейчас с тобой разговаривать. Ты придешь домой к обеду?

— Скорее всего, нет, мой бесценный ангел.

— Тогда, может, к ужину? Когда меня нет, ты питаешься нерегулярно. Мы сейчас выезжаем, а часам к двум уже будем дома.

— Спасибо тебе за все, дорогая. Но, видишь ли, сегодня мне необходимо слегка подбодрить отца. Дайера.

— А что случилось?

— Из года в год именно в этот день он чувствует тоску и одиночество.

— Ах да, ведь это сегодня.

— Именно сегодня.

— Я совсем выпустила из головы.

Через кабинет Киндермана протащили задержанного. Он изо всех сил упирался, осыпал полицейских ругательствами и без конца повторял одно и то же:

— Я ничего не делал! Отпустите меня, идиоты вонючие!

— Что там происходит? — забеспокоилась супруга Киндермана.

— Да тут какие-то неевреи, только и всего. Не обращай внимания — Дверь КПЗ, расположенной сразу же за проходным кабинетом Киндермана, захлопнулась.— Я свожу Дайера в кино. А потом мы покалякаем на этот счет. Ему понравится.

— Ну ладно. Я приготовлю тебе обед и поставлю в духовку. Так что, если все-таки надумаешь, тебе останется его только разогреть.

— Ты просто само очарование. Да, кстати, сегодня вечером запри, пожалуйста, все окна.

— А зачем?

— Мне так будет спокойнее. Ну, моя крошка, крепко тебя целую и обнимаю.

— И я тебя тоже.

— Да, пожалуйста, не забудь про карпа, ладно? Меня никак не тянет домой, покуда я знаю, что он все еще там.

— Билл!

— Пока, дорогая!

— До встречи.

Киндерман положил трубку и встал. Аткинс изумленно уставился на него.

— Этот карп тебя не касается,— буркнул Киндерман.— И вообще, лучше обрати свой пыл на наше Датское королевство, где что-то неладно.— Он подошел к двери.— У тебя куча работы, так что займись-ка делами. Что касается меня, то с двух до полчетвертого я в кинотеатре «Байо-граф». После этого ищи меня либо в ресторанчике «Клайд», либо здесь же, в кабинете. Если к этому времени у ребят из лаборатории что-нибудь прояснится, дай мне сразу же знать. Усек? Немедленно свяжись со мной по рации. Ну, до свидания, высокородный лорд. Развлекайся и отдыхай на роскошной яхточке. Да смотри, чтобы она не дала течь.

С этими словами он вышел из кабинета. Аткинс видел, как Киндерман продирается сквозь толпу полицейских и отмахивается от них, словно от нищих на улицах Бомбея. Вот он пробрался к лестнице и скрылся из виду.

Аткинс словно сразу же осиротел...

Он поднялся со своего стула и приблизился к окну. Сержант любовался белоснежными мраморными творениями рук человеческих. Памятники купались в солнечном сиянии. Аткинс прислушался к уличному гулу. На душе у него кошки скребли. Будто какая-то недобрая мгла сгущалась внутри его, и он, не понимая ее истоков, тем не менее ощущал всю ее тяжесть. Что же это такое? Ведь и Киндерман чувствовал то же самое. И не мог объяснить.

Аткинс попытался стряхнуть с себя наваждение. Он верил в людей, в их природу и жалел всех подряд. Внезапно ощутив надежду, он отвернулся наконец от окна и пошел работать.

Глава вторая

 Джозеф Дайер, иезуит сорока пяти лет, был по происхождению ирландцем. Он преподавал Закон Божий в Джорджтаунском университете. В минувшее воскресенье Дайер присутствовал на церковной службе, подкрепляя в душе веру и молясь за милосердие ко всему человечеству. После мессы он посетил иезуитское кладбище, расположенное в низине на территории университета. Там он положил букетик цветов на могилу с надписью «Дэмьен Каррас, Общество Иисуса». Затем Дайер плотно позавтракал в университетской столовой, срубав такие порции, которым позавидовал бы и сам Гаргантюа: здесь были и блинчики, и свиные отбивные, и кукурузные лепешки, и сосиски, и, конечно же, яичница с беконом. В утренней трапезе принимал участие старинный приятель Джозефа, президент университета отец Райли.

— Джо, как это все в тебя умещается? — удивлялся тот, наблюдая, как Дайер громоздит из отбивных и блинов сандвич невероятных размеров.

Хрупкий, рыжий, весь в веснушках, иезуит поднял на Райли свои наивные голубые глаза и ровным голосом пояснил:

— Усваивается, отец мой.— Он протянул руку к кувшину с молоком и налил себе очередной стакан.

Отец Райли только покачал головой и сделал микроскопический глоточек кофе из своей крошечной чашечки. Президент отвлекся и теперь никак не мог вспомнить, о чем же он только что беседовал с Дайером. Кажется, они обсуждали поэтов-священников.

— У тебя на сегодня определенные планы, Джо? Или ты еще побудешь здесь?

— А вы что, хотите продемонстрировать мне свою коллекцию галстуков, да?

— Да, мне тут надо подготовить речь — видимо, на следующей неделе придется кое-где выступить. Так вот, я хочу показать ее тебе.

Райли замолчал и, открыв рот, изумленно наблюдал, как Дайер выливает в свою тарелку целое озеро кленового сиропа.

— Я буду здесь часов до двух, а потом пойду в кино со своим другом, лейтенантом Киндерманом. Вы его знаете.

— А, этот полицейский с печальным, как у спаниеля, взглядом?

Дайер кивнул, набивая рот блинчиками.

— Занятный малый,— одобрил президент.

— Ежегодно именно в этот день его одолевает хандра, поэтому я должен его приободрить. А он обожает ходить в кино.

— Именно сегодня?

 Дайер кивнул, потому что рот его в этот момент был наполнен яичницей.

 Президент задумчиво отхлебнул еще один глоточек кофе.

 — Надо же, а я совсем забыл.

Дайер и Киндерман встретились у кинотеатра «Байограф» на М-стрит. Они уже просмотрели добрую половину фильма «Мальтийский сокол». Но удовольствие было неожиданно прервано. Мужчина, сидевший рядом с Киндерманом, сделал несколько замечаний по ходу фильма, оценивая его достоинства, и лейтенант с ним сразу же согласился. Затем незнакомец, уставившись на экран, вдруг положил свою ладонь на ляжку Киндермана. Следователь тут же вспылил. Повернувшись к извращенцу, он возмущенно зашептал: «Боже ты мой, я не верю своим глазам». И одним движением надел тому наручники. Устроив в зале небольшую возню, он выпроводил нарушителя в вестибюль, вызвал патрульную машину и усадил в нее незадачливого любовника.

— Припугните его слегка, а потом отпустите восвояси,— тихо распорядился Киндерман.

Незнакомец высунул голову в окошко.

— Я лично знаком с сенатором Клюреманом! — взвизгнул он.

— Вот он расстроится-то, услышав о своем дружке в вечернем телевизионном выпуске,— отозвался следователь. И обратился к шоферу: — Давай, поехал!

Патрульная машина тронулась. Вокруг уже начали скапливаться любопытные прохожие. Киндерман поискал глазами Дайера и увидел, что тот пытается протиснуться к выходу, но собравшаяся толпа не пускает его. Дайер тоскливо озирался по сторонам и, приподняв лацканы пиджака, плотно сжимал их, пряча белый иезуитский воротничок.

Киндерман тут же подошел к Дайеру.

— Ты чего тут колдуешь? Пытаешься основать тайный орден священников?

— Я прикидываюсь невидимкой.

— Плохо тебе это удается,— чистосердечно признался Киндерман. Он протянул руку и пальцами коснулся Дайера.— Вот, смотри: это твоя рука.

— Да, лейтенант, с тобой действительно не соскучишься.

— Да ты сам смешной.

— Я не шучу.

— Этот придурок,— удрученно заметил Киндерман,— испортил все удовольствие от фильма.

— Но ты же его видел, наверное, раз десять.

— И еще столько же посмотрю. С меня не убудет.— Киндерман взял священника под руку, и они зашагали прочь.— Давай-ка лучше перекусим где-нибудь. Можно заглянуть в «Могилку», или «Клайд», или «Скотт»,— настаивал следователь.— Мы бы с тобой поболтали, обсудили бы фильм, а то и покритиковали бы его.

— Это полфильма-то?

— Я прекрасно помню, что там дальше.

Дайер неожиданно остановился.

— Билл, ты плоховато выглядишь. У тебя какое-то сложное дело?

— Да так, не очень.

— Нет, ты просто подавлен,— не унимался Дайер.

— Со мной все в порядке. А как у тебя?

— И со мной все в порядке.

— Лжешь.

— Так же, как и ты,— согласился Дайер.

— Вот это верно.

Дайер озабоченно посмотрел на следователя. Его друг и в самом деле выглядел изможденным. Видимо, в городе произошло что-то из ряда вон выходящее.

— Ты очень устал,— настаивал Дайер.— Почему бы тебе не пойти сейчас домой и чуточку не вздремнуть?

«Ну вот, не хватало, чтобы не я, а он заботился обо мне»,— подумал Киндерман, а вслух произнес:

— Нет, домой мне никак нельзя. Там карп.

— Ты, кажется, сказал «карп»?

— Именно, карп,— подтвердил Киндерман.

— Ну да, я и говорю «карп».

Киндерман вплотную приблизился к Дайеру. Его физиономия оказалась всего в дюйме от лица священника. Мрачно глядя прямо в глаза иезуиту, он после минутного молчания пояснил:

— Понимаешь, к нам в гости приехала мать жены. Та самая, что считает, будто я связался с дурными людьми. И вообще, я напоминаю ей Аль Капоне. Она таскает дочке подарки, что-то вроде «Кибуц номер пять» — это самые изысканные и неповторимые израильские духи. Вплоть до своего оригинального названия. Да и прочую ерунду. Зовут ее Ширли. Теперь, я думаю, ты ее легко себе представишь. Ну и чудненько. Так вот, в ближайшее время она собирается приготовить нам карпа. Это очень вкусная рыба. И я нисколько не против. Но, так как считается, что эта рыбешка не вполне чистая, Ширли купила ее живой и, не долго думая, выпустила в ванну, где та отмокает вот уже третьи сутки. Мы сейчас с тобой разговариваем, а она плавает себе в моей ванне. Туда-сюда. Туда-сюда. И изгоняет из себя яды. А я ее ненавижу. Да вот еще что. Отец Джо, вы ведь стоите вплотную ко мне, верно? И, наверное, заметили, что я несколько дней не мылся. Три дня, если быть точным. И все из-за этого карпа. Поэтому я теперь ни за что не пойду домой, пока он не заснет. Если я увижу, что он там опять плещется, я не выдержу и прикончу его.

Дайер не смог удержаться от смеха, слушая этот рассказ.

«Лучше. Уже лучше»,— подумал Киндерман, а вслух произнес:

— Ну, решай, куда мы завалимся: в «Клайд», «Скотт» или в «Могилку».

— Ну уж нет, давай лучше в ресторанчик к Билли Мартину.

— Только не надо ничего усложнять. Я уже заказал столик на двоих в «Клайде».

— Пусть будет «Клайд».

— Ты знаешь, я почему-то так и подумал, что ты выберешь именно «Клайд».

— Я и выбрал.

Они ускорили шаг, стараясь не вспоминать о той страшной ночи.

Аткинс сидел за своим столом и беспомощно хлопал ресницами. Он решил было, что не совсем понял сказанное или же сам что-то неверно сформулировал, давая задание в лабораторию. Сержант попросил еще раз повторить результаты исследований. С замирающим от волнения сердцем он вцепился в телефонную трубку. И снова услышал те же слова.

— Да, понимаю... Да, спасибо,— еде слышно пробормотал Аткинс.— Большое спасибо.

Он повесил трубку. В своем крохотном, кабинетике без окон Аткинс отчетливо слышал собственное дыхание. Отодвинув настольную лампу, яркий свет которой раздражал глаза, сержант скользнул взглядом по руке. Ногти и кончики пальцев побелели. Аткинса охватил ужас.

— Вы не принесете мне еще немного помидоров для гамбургера? — Киндерман расчистил пространство на столе для жареного картофеля, который им только что принесла очаровательная темноволосая официантка.

— О, благодарю вас.— Она поставила тарелку на освободившееся место как раз между Киндерманом и Дайером.— Три ломтика?

— Да мне и двух вполне хватит.

— Еще кофе?

— Нет, не надо, мисс, спасибо.— Следователь взглянул на Дайера.— А тебе? Как насчет седьмой порции?

— Нет, достаточно,— отказался тот. Он положил вилку рядом с тарелкой, на которой высился гигантский кусище омлета под кокосовым соусом, и потянулся к пачке сигарет, лежавших здесь же, на бело-голубой скатерти.

— Сейчас принесу вам помидоры,— с улыбкой пообещала официантка и направилась в кухню.

Киндерман посмотрел на тарелку Дайера.

— Ты почему не ешь? Тебе плохо?

— Это блюдо слишком острое,— констатировал священник.

— Слишком острое? А мне показалось, что ты макал сладкое печенье в горчицу. Видимо, ты плохо себе представляешь, что такое на самом деле «острое и неудобоваримое блюдо». Позволь, сын мой, высказать свое мнение по этому поводу эксперту и знатоку.— Лейтенант отковырял своей вилкой небольшой кусочек омлета, попробовал его и отложил вилку.— Да, похоже, именно такое блюдо ты и заказал.

— Возвратимся к нашему фильму,— переменил тему Дайер, выпуская клубы голубоватого сигаретного дыма.

— Он входит в десятку моих самых любимых фильмов,— заявил Киндерман.— А какие ваши любимые, святой отец? Может, назовешь хотя бы пяток?

— Мои уста скреплены обетом молчания.

— Однако ты позволяешь себе исключения.— Киндерман посолил жареный картофель.

Дайер скромно пожал плечами:

— Пять — это слишком много. Да и чей могучий интеллект в состоянии перечислить аж пять наименований?

— Аткинса,— не задумываясь, ответил Киндерман.— Он может назвать все подряд: фильмы, бальные танцы... Да что угодно. Спроси его о еретиках, и он тут же назовет тебе десяток в том порядке, в каком они ему больше нравятся. Аткинс — человек, который принимает молниеносные, может быть даже чересчур поспешные, решения. Однако это не страшно, ибо у него есть вкус и, как правило, он не ошибается.

— Да неужели? И какие же у него любимые фильмы?

— Первые пять?

— Первые пять.

— «Касабланка».

— Ну а остальные четыре?

— Опять же «Касабланка». Он просто с ума сходит по этой ленте.

Иезуит кивнул.

— Вот тут некоторые кивают,— угрюмо пробурчал Киндерман.— «Бог есть не что иное, как теннисный тапочек»,— заявляет еретик, а Торквемада кивает и с непроницаемой физиономией резюмирует: «Стража, отпустите его. Надо выслушать и другую сторону. Им обоим есть что сказать». В самом деле, святой отец, нельзя же так поспешно обо всем судить. А происходит это, вероятно, оттого, что в твоей голове не смолкает пение и звенят гитары.

— Так ты хочешь узнать название моего любимого фильма?

— И пожалуйста, побыстрее, мой друг,-— улыбнулся Киндерман.— А то моего звонка ждут не дождутся некоторые коронованные особы.

— Картина называется «Жизнь прекрасна»,— признался Дайер,— Ну что, теперь ты счастлив?

— О, выбор великолепный,— просиял Киндерман.

— Честно говоря, я смотрел этот фильм раз двадцать.— Улыбка озарила и веснушчатое лицо Дайера.

— Ну, с тебя не убудет.

— Мне действительно очень нравится этот фильм.

— Да-да, он чистый и добрый. Он наполняет сердце какой-то невинностью.

— Сдается мне, ты то же самое говорил и о картине «Возвращение на круги своя».

— Даже не упоминай при мне этот кошмарный фильм,— прорычал Киндерман.— Аткинс называет его «Бесконечное путешествие внутри козла».

Подошла официантка и принесла тарелочку с нарезанными помидорами.

— Ваш заказ, сэр.

— Спасибо,— поблагодарил следователь.

Девушка взглянула на нетронутый омлет, стоявший перед Дайером.

— Вам не нравится? Что-то не так?

— Нет-нет, он просто решил пока отдохнуть,— поспешно откликнулся Дайер.

Официантка засмеялась.

— Может, вам еще что-нибудь принести?

— Нет, спасибо. Похоже, я не очень голоден.

Девушка взглядом указала на омлет.

— Мне убрать его?

Священник кивнул, и она унесла тарелку.

— Пожуй чего-нибудь, Ганди, — предложил Киндерман и пододвинул поближе к Дайеру тарелку с жареной картошкой. Не обратив на нее внимания, священник спросил:

— А как поживает Аткинс? Я его не видел аж с рождественской мессы.

— Чувствует себя превосходно. В июне у него свадьба.

Дайер просветлел.

— Здорово.

— Сержант женится на подружке детства. Два очаровательных существа, прогуливающихся по лесам и весям.

— А где будут отмечать?

— В грузовике. Они копят деньги на мебель. Невеста работает кассиршей в супермаркете, благослови ее, Господи. Аткинс же, как всегда, днем помогает мне, а по ночам грабит магазины «Сэвен-злевен»[27]. К сожалению, государственным служащим разрешается работать по совместительству сразу в двух местах. А может быть, я слишком придираюсь к нему? Святой отец, с нетерпением жду вашего духовного совета.

— Но мне кажется, в таких лавочках не бывает много наличности.

— Да, кстати, а как твоя матушка?

Дайер потушил сигарету и, замерев, посмотрел на Киндермана странным и долгим взглядом.

— Билл, она же умерла.

Лейтенант ошарашенно уставился на священника.

— Она умерла вот уже полтора года назад. По-моему, я говорил тебе об этом.

Киндерман покачал головой.

— Нет, я не знал.

— Билл, я тебе говорил.

— Мне так жаль ее.

— А мне нет. Ей было девяносто три года, она постоянно страдала от боли, и смерть явилась для нее избавлением.

Из бара донеслась музыка, и Дайер взглянул в ту сторону, где стоял автоматический проигрыватель. Там за столиком несколько студентов потягивали пиво из больших керамических кружек.

— Кроме того, раз пять или шесть срабатывала ложная тревога,— продолжал священник, снова повернувшись к Киндерману.— Мне звонили то брат, то сестра, сообщая, что мать при смерти, и я тут же мчался к ним. Но в последний раз смерть наконец сжалилась над ней.

— Я тебя понимаю. Наверное, это ужасно.

— Нет. Вовсе нет. Когда я в тот раз добрался до них, мне сообщили, что она уже умерла. Там находились мой брат, сестра и врач. Я вошел в спальню к матери и прочитал молитву. А когда закончил, мать вдруг открыла глаза и уставилась на меня. Я чуть было не лишился дара речи. А она заговорила: «Джо, это было прекрасно, такая чудесная молитва А теперь, сынок, налей-ка мне что-нибудь выпить». Понимаешь, Билл, я сразу же опрометью бросился вниз по лестнице в кухню — так я был поражен. Там я наполнил стакан виски, бросил в него льда, принес ей это наверх, и она залпом осушила весь бокал. Потом я взял его у нее из рук, а она, взглянув мне прямо в глаза, сказала: «Джо, сынок, по-моему, раньше я тебе этого не говорила, но ты замечательный человек». И после этого она умерла. Но что меня действительно потрясло...— Дайер на мгновение замолчал, разглядев в глазах Киндермана слезы.— Слушай, если ты тут собрался порыдать, я сейчас уйду.

Киндерман смахнул слезы костяшками пальцев.

— Прости меня. Я просто подумал: какая жалость, что матери почти всегда ошибаются,— пробубнил он.— Ну, продолжай.

Дайер придвинулся ближе.

— Я до сих пор не могу забыть... Больше всего меня поразило в тот день то, что... Так вот. Передо мной на смертном одре лежала девяностотрехлетняя старушка, выжившая из ума, полуслепая и почти глухая, и тело ее походило на старую, мятую тряпицу, но когда она со мной заговорила, Билл, когда заговорила... я понял, что она целиком, до мозга костей, вся, словно вернулась ко мне.

Киндерман кивнул и бросил взгляд на свои руки, сложенные на столе. Мрачный и непрошеный образ Кинтри, распятого на веслах, как пуля прострелил его мозг.

Дайер накрыл своей ладонью руку лейтенанта.

— Эй, не грусти,— подбодрил он его.— Все в порядке. Сейчас ей уже хорошо.

— Мне только кажется, что мир — это какая-то жертва самоубийства,— угрюмо возразил Киндерман.— Неужели именно Бог изобрел такую страшную штуку, как смерть? Говоря попросту, это никчемная его затея, паршивая, святой отец. И, похоже, далеко не самая лучшая его выдумка.

— Не мели чушь. Ты бы и сам не рискнул жить вечно,— отрезал Дайер.

— Очень даже рискнул бы.

— Тебе бы надоело,— не унимался священник.

— У меня куча интересных увлечений.

Иезуит рассмеялся.

Воспрянув духом, следователь продолжал развивать свою теорию:

— Я размышляю о проблеме зла.

— Ах, об этом...

— О, это надо запомнить. Очень ценное замечание. Вот, к примеру, в газете пишут: «Землетрясение в Индии, погибли тысячи людей». А я пробегаю глазами заголовки и невзначай бросаю: «Ах, об этом...» Святой Франциск ведет беседы с птицами, а в то же время на Земле свирепствует рак, рождаются уроды, не говоря уже о бесчисленных болезнях желудка и прочих неполадках человеческого организма, о которых некоторые эстеты даже и слышать не хотят. Неужели же наш добрый, полный сострадания Бог может допускать подобные беспорядки? Тот самый всемогущий Господь Бог, который блаженно витает где-то в заоблачных высях, а в это время наши любимые умирают в мучениях. А обращался ваш Бог по этому вопросу к Пятой поправке?[28]

— Но зачем предоставлять мафии благоприятные шансы?

— Истинная правда, святой отец. Так когда вы собираетесь начать свою проповедь? Очень хочется послушать. У тебя просто потрясающая способность проникать в самую суть.

— Билл, дело в том, что как раз в эпицентре всего этого кошмара и находится создание, называемое человеком, и оно способно видеть этот кошмар. Поэтому что значат для нас такие понятия, как «злой», «жестокий», «несправедливый»? Ты же не скажешь, будто прямая слегка изгибается, если не знаешь, что такое прямая линия.— Киндерман попытался было перебить священника, но тот не дал ему и рта раскрыть.— Мы являемся частью этого мира. И если бы он на самом деле был таковым, мы бы все равно не смогли его оценить с помощью этих категорий. Мы бы просто думали, будто все то, что мы называем нынче злом, есть не что иное, как естественный ход событий. Рыба ведь не может чувствовать, что вода мокрая. Рыба в ней живет, Билл. А люди — нет.

— Да, я читал об этом у Стивенсона, святой отец. И понимаю, конечно, что ваш Господь совсем не то же самое, что доктор Джекил и мистер Хайд. Но ведь это только часть тайны, святой отец, грандиозного детектива, задуманного на небесах. И все — от евангелистов до Кафки — тщетно силятся разобраться в сути происходящего. Ну, ничего, ничего. За расследование взялся теперь лейтенант Киндерман. Тебе знакомы гностики?

— Я болею за другую команду.

— Да у тебя просто совести нет. Так вот, гностики считали, что мир создал, так сказать, «заместитель Бога».

— Ну, это уже переходит все границы,— взорвался Дайер.

— Это же не я, а они так считают.

— А потом ты объявишь, что святой Петр был католиком.

— Да послушай же ты. Итак, Господь Бог вызвал к себе ангела, своего «заместителя», и приказал ему: «Послушай, парень, меня посетила классная идея: вот тебе пара долларов — иди-ка ты и создай для меня что-нибудь стоящее». И ангел пошел и действительно сотворил мир, но так как сам он не являлся совершенством, то допустил некоторые промахи, о которых я тебе уже говорил сегодня.

— Это ты все сам придумал? — поинтересовался Дайер.

— Нет, но Господа Бога это не освобождает от неприятностей.

— Ну а если шутки в сторону, твоя-то теория в чем состоит?

Киндерман хитро прищурился:

— Не важно. Это нечто совершенно новое и неожиданное. Просто грандиозное!

Подошла официантка и положила на столик счет.

— Вот и все,— протянул Дайер, разглядывая счет.

Киндерман рассеянно помешивал ложечкой остывший кофе и, вытянув шею, озирался по сторонам, словно выискивая некоего шпиона, который мог бы подслушать их разговор.

— Мое отношение к этому миру сводится к следующему,— заговорщическим тоном начал лейтенант.— Я рассматриваю его как гигантское место преступления. Понимаешь? И пытаюсь собрать улики. Пока что у меня на примете несколько подозрительных лиц, и на них уже готовы фотороботы. Они объявлены в розыск. Ты, кстати, не мог бы развесить их физиономии на университетской территории? Отдаю даром. Я же понимаю, что ты весьма щепетильно относишься к своему обету нищеты. И я очень тебя уважаю за это. Никакой ответственности, а заодно и зарплаты тоже.

— Так ты посвятишь меня в свою теорию?

— Я могу только намекнуть,— согласился Киндерман.— Свертывание крови.

Брови Дайера удивленно поползли вверх.

— Свертывание крови?

— Ну да, стоит человеку случайно порезаться, кровь в ранке начинает сворачиваться. А ведь в человеческом теле в это время происходит четырнадцать различных микроскопических процессов, и все они протекают в строго определенной последовательности. Крошечные тромбоциты и всякие там умненькие молекулы с мудреными названиями приходят в движение и вступают в реакции каким-то невероятным, известным только им одним способом. А иначе человеку попросту пришел бы конец: вся кровь вытекла бы из него, и он превратился бы в груду сушеного мяса.

— Это что, и есть намек?

— А вот еще один: автономная система. И еще: с помощью лозы можно за много миль обнаружить источник воды.

— Я совсем запутался.

— Терпение, мой друг. Ваш сигнал бедствия запеленгован, спешим на помощь.— Киндерман еще ближе придвинулся к Дайеру.— Так вот, некоторые штуковины, которые принято считать лишенными сознания, частенько ведут себя так, словно оно у них есть.

— Спасибо вам, профессор.

Киндерман неожиданно откинулся на спинку стула и нахмурился.

— А вот ты-то как раз и есть живое доказательство моей теории. Ты видел нашумевший фильм ужасов «Чужие»?

— Видел.

— Это история твоей жизни. А я, в свою очередь, получил неплохой урок. Не рекомендуется посылать горных тибетских проводников на скальные работы. Потому что, если на них обвалится утес, у проводников начнутся страшные головные боли.

— И это все, что ты хотел мне поведать о своей теории? — обиделся Дайер, поднимая чашку с кофе.

— Да, все. И это мое последнее слово.

Внезапно чашка выскользнула из пальцев священника. Перед его глазами все поплыло.

Киндерман тут же подхватил чашку и, поставив ее на стол, промокнул салфеткой выплеснувшийся напиток, чтобы тот не стек Дайеру на колени.

— Отец Джо, что случилось? — встревожился Киндерман.

Он хотел было подняться, но Дайер жестом остановил его. Похоже, он уже приходил в себя.

— Все в порядке, в порядке,— успокоил друга священник.

— Тебе нехорошо? Что случилось?

— Нет-нет, ничего.— Он зажег спичку, прикурил и, задув пылающий кончик, аккуратно опустил обгоревшую спичку в пепельницу.— В последнее время меня частенько одолевают приступы головокружения, но они как-то сразу проходят.

— А ты был у врача?

— Да, но он ничего не обнаружил. А ведь это может быть что угодно. Аллергия. Или вирус.— Дайер пожал плечами.— У моего брата Эдди тоже случалось подобное, и длилось это аж несколько лет. На нервной почве. Да, кстати, завтра утром мне надо сдать кое-какие анализы.

— Ты ложишься на обследование?

— В Джорджтаунскую больницу. По настоянию президента. В его душу, видите ли, закралось подозрение, будто у меня сильнейшая аллергия на проверку курсовых. И теперь ему необходимо научное подтверждение этой версии.

На запястье у Киндермана запищали часы. Он отключил будильник и взглянул на циферблат.

— Полшестого, — пробормотал лейтенант и вдруг оживился. Глаза его заблестели. Он повернулся к Дайеру и нараспев протянул: — Засну-у-ул наш ка-арп.

Дайер прикрыл рукой рот: он не смог удержаться и прыснул в ладонь.

В этот момент раздалось жужжание. Кто-то вызывал Киндермана на связь. Лейтенант отцепил от ремня радиопередатчик и отключил зуммер.

— Прошу прощения, святой отец, я сейчас вернусь,

Он с трудом поднялся и, отдуваясь, вышел из-за стола.

— Да уж, не бросай меня наедине с этим чудовищным счетом,— взмолился Дайер.

Следователь ничего не ответил. Он подошел к телефонному автомату, набрал номер полицейского участка и соединился с Аткинсом.

— Лейтенант, есть новости. Срочные.

— В самом деле?

Аткинс доложил о полученных из лаборатории данных. Во-первых, что касалось подписчиков, которым Кинтри доставлял газеты. Никто из них не пожаловался в редакцию на то, что газету не принесли: ее получили все подписчики, даже те, к кому Кинтри должен был заехать уже после лодочной станции на Потомаке. После гибели мальчика газеты непостижимым образом были доставлены остальным адресатам.

И второе. Это уже касалось старушки. Киндерман отдал приказ самым тщательным образом исследовать ее волосы и те несколько волосиков, которые были найдены в сжатом кулаке погибшего мальчика

Волосы оказались идентичными.

Глава третья

«Заметив его в окне, она вскрикнула и бросилась бежать. Раскрыв объятия, она рванулась к нему, ее юное личико сияло от радости.

— Любовь всей моей жизни! — восторженно воскликнула она.

И через мгновение он уже обнимал само солнце».

— Доброе утро, доктор. Вам как обычно?

Амфортас не слышал бакалейщика. Он глубоко задумался, и все его мысли витали сейчас где-то далеко.

— Как обычно, доктор?

И тогда он вернулся к действительности и огляделся. Кроме него, в маленькой бакалейной лавчонке неподалеку от Джорджтаунского университета не было ни единого посетителя. Чарли Прайс, старенький бакалейщик за прилавком, озабоченно разглядывал Амфортаса.

— Да, Чарли, то же самое,— рассеянно согласился тот. Голос его прозвучал печально.

Амфортас заметил Люси, дочь бакалейщика. Она примостилась на стуле у окна.

— Одну булочку для доктора,— пробормотал Прайс и нагнулся к застекленным ящикам, где были разложены свежие пончики и всякие плюшки. Он извлек глазированную булочку с начинкой из корицы, изюма и дробленого ореха Выпрямившись, он завернул ее в вощеную бумагу и затем, сунув в пакетик, положил на прилавок.— И один черный кофе,— добавил бакалейщик и направился к кофеварке, рядом с которой громоздились целые башни пластиковых стаканчиков.

«Целый день катались они на велосипедах, но вот неожиданно он вырвался вперед и скрылся за поворотом, где она не могла уже его видеть. Он резко затормозил и, соскочив с велосипеда, быстро нарвал букет алых маков, растущих в изобилии прямо у обочины. Маки напоминали ему крошечных ангелочков, прославляющих Господа И когда она показалась из-за поворота, он уже ждал ее. Он застыл посредине дороги и протягивал ей ослепительный букет. Она притормозила, изумленно глядя на цветы. Слезы заструились по ее щекам. “Я люблю тебя, Винсент”».

— Вы опять провели всю ночь в лаборатории, доктор?

Пакет с булочкой и кофе в пластиковом стаканчике с крышкой ждали его на прилавке. Амфортас перевел взгляд на бакалейщика.

— Нет, не всю ночь. Несколько часов.

Прайс взглянул на его изможденное лицо, на ласковые, темно-карие, как лесная чаща, глаза. Какая-то тайна застыла в этом взгляде. Нет, не горе, нет. Что-то другое.

— Вы уж так не переутомляйтесь,— посочувствовал бакалейщик.— Вы выглядите уж больно усталым.

Амфортас кивнул. Порывшись в кармане темно-синей куртки, надетой поверх больничного халата, он извлек оттуда доллар и протянул его бакалейщику.

— Спасибо, Чарли.

— Помните, что я вам сказал.

— Я запомню.

Амфортас прихватил пакет с булочкой, и через мгновение над входной дверью нежно звякнул колокольчик. Доктор очутился на улице. Высокий и стройный, слегка сутулившийся Амфортас постоял некоторое время на пороге, задумчиво опустив голову и прижав к груди пакет. Бакалейщик подошел к дочери, и они принялись вдвоем разглядывать доктора.

— За все эти годы я ни разу не видела, чтобы он улыбался,— еле слышно заметила Люси.

Бакалейщик протянул к полкам руку:

— А с чего он должен улыбаться?

«Улыбаясь, он произнес:

— Энн, я не могу на тебе жениться.

— Почему? Разве ты не любишь меня?

— Но ведь тебе всего двадцать два.

— А разве это плохо?

— Я в два раза старше тебя,— возразил он.— Не за горами то время, когда тебе придется возить меня в инвалидной коляске.

Она вспорхнула со стула, весело рассмеялась и, усевшись ему на колени, нежно обняла его обеими руками:

— О Винсент, я не дам тебе состариться».

Амфортас услышал крики и топот. Он взглянул в сторону Проспект-стрит и увидел справа лестницу — бесконечный ряд каменных ступеней, ведущих далеко вниз, на М-стрит, а оттуда — к реке и лодочной станции. Много лет назад эту лестницу окрестили «Ступенями Хичкока». Снизу вверх по ней бежали сейчас спортсмены университетской команды по гребле. Эта пробежка входила в обязательную утреннюю разминку. Амфортас наблюдал, как гребцы один за другим появились на верхней площадке, а потом дружно трусцой побежали к университету. Вскоре спортсмены скрылись из виду. Доктор стоял не шевелясь, пока не смолкли последние выкрики. В полном одиночестве застыл он в этом гулком, опустевшем коридоре, где, казалось, размывались границы любого человеческого поступка, а смысл жизни сводился лишь к ожиданию.

Сквозь бумажный пакет он почувствовал тепло, исходившее от горячего кофе. Амфортас отвернулся и медленно побрел вдоль 36-й улицы, пока не добрался до своего маленького двухэтажного деревянного домика Тот располагался неподалеку от бакалейной лавки и отличался от прочих строений скромностью. Напротив, через дорогу, находились женское общежитие и дипломатическая школа, а чуть дальше, налево,— церковь Святой Троицы. Амфортас присел на белоснежное, ослепительно чистое крыльцо и, раскрыв пакет, вынул булочку. По воскресеньям она обычно приносила ему именно такие.

— После смерти мы все возвращаемся к Богу,— объяснил он ей тогда. Она вспомнила отца, которого потеряла всего год назад, и он стремился утешить ее.— И тогда мы становимся частью Его самого.

— Такие, как мы есть?

— Возможно, что и не такие. Может быть, мы при этом утрачиваем свою индивидуальность.

Он увидел, как ее глаза наполняются слезами; она закусила губку, чтобы не расплакаться.

— Что с тобой? — спросил он.

— Я не хочу терять тебя навсегда».

До этого момента он никогда не боялся смерти.

Зазвонили колокола в церкви, и небольшая стайка скворцов вспорхнула с крыши. Птицы развернулись в небе, словно исполняя какой-то неведомый замысловатый танец. Из церкви начали выходить прихожане. Амфортас взглянул на часы. Семь пятнадцать. Как это он пропустил шестичасовую мессу? За последние три года такое случилось с ним впервые. Как же так? Амфортас рассеянно посмотрел на булочку и медленно опустил ее в бумажный пакет. Приподняв руки, он положил большой палец левой кисти на запястье правой, а еще два пальца — на правую ладонь. Потом, надавив на правую всеми тремя пальцами, начал двумя водить по ладони. Затем повторил то же самое другой рукой.

Закончив эти манипуляции, Амфортас принялся рас-сл4атривать свои руки. Вновь вернувшись к действительности, он опять взглянул на часы. Семь двадцать пять. Амфортас поднял с крыльца пакет и очередной номер «Вашингтон пост», лежащий прямо у двери и пахнущий свежей типографской краской. Он зашел в пустой и осиротевший дом, положил пакет и газету на журнальный столик, а потом вновь вышел на крыльцо и запер входную дверь. Амфортас повернулся и, еще раз взглянув в сторону каменной лестницы, поднял глаза к небу. Над рекой ползли черные тучи, порывы ветра усилились и трепали кусты бузины, посаженные вдоль улицы. В это время года на них еще не было листвы. Амфортас не спеша застегнул куртку на все пуговицы и, затаив в душе одиночество и боль, зашагал в сторону горизонта. Сейчас он находился на расстоянии девяноста трех миллионов миль от солнца.

Джорджтаунская больница была построена сравнительно недавно и выглядела внушительно. Выполненные в современном стиле корпуса простирались между О-стрит и Резервуар-роуд. Главное же здание выходило фасадом на западную сторону 37-й улицы. Амфортас мог добраться туда от своего дома всего за несколько минут, так что в неврологическом отделении он оказался ровно в половине восьмого. У дежурного столика его уже поджидал молодой врач, и вдвоем они начали утренний обход. Они переходили из палаты в палату, молодой врач представлял вновь поступивших, а Амфортас задавал им вопросы. В коридоре у дверей очередной палаты они обсуждали диагнозы.

Палата 402. Здесь лежал тридцатишестилетний продавец с ярко выраженным поражением мозга: у него был так называемый синдром «односторонней небрежности». Этот больной тщательнейшим образом заботился об одной половине своего тела, совершенно не обращая внимания на другую. Когда он брился, то выбривал лишь одну щеку.

Палата 407. Экономист, пятьдесят четыре года Полгода назад ему сделали операцию на мозг по поводу эпилепсии. С этого-то времени и начались жалобы. У хирурга не было выбора, и пациенту пришлось удалить часть височной доли.

За месяц до госпитализации больной присутствовал на собрании в сенате. Оно длилось девять изнурительных часов. А после, утром, сенат дал этому экономисту задание разработать новую налоговую систему, и тот сразу же ринулся в бой. Он трудился не покладая рук. Его рассудительность, равно как и абсолютная осведомленность и профессионализм вызывали восхищение. Ему потребовалось еще часов шесть, чтобы детально разработать свою программу и изложить ее на бумаге. Затем он подвел итоги и в течение получаса докладывал о результатах, даже не заглядывая в свои записи. После этого он прошел в свой рабочий кабинет и занялся корреспонденцией. Он ответил на три письма и, повернувшись к своей секретарше, вдруг обронил: «Вы знаете, у меня такое впечатление, что сегодня мне надо было бы присутствовать в сенате». Больше он уже не мог припомнить ничего из того, что происходило с ним в течение дня.

Палата 411. Девушка двадцати лет, подозрение на инфекционный менингит. Амфортас вздрогнул, услышав этот предварительный диагноз. Однако молодой доктор, пока еще плохо знавший своего шефа, не заметил этого.

Палата 420. Плотник, пятьдесят один год. Жалобы на «призрачную конечность». Он потерял руку год назад, а теперь страдал от мучительной боли в кисти, которая была ампутирована.

Расстройство нервной системы началось как обычно в этих случаях. Сначала плотник ощущал «покалывание» в отсутствующей руке, ему казалось, что он чувствует каждый сантиметр потерянной кисти и может делать ею любые движения точно так же, как другой рукой. Забываясь, он мысленно протягивал несуществующую руку, пытаясь дотронуться ею до какого-либо предмета. А потом начались боли — его одолевало ощущение, что рука сжалась в кулак и он не может ее расслабить.

Ему сделали операцию, удалили невромы и узелки регенерирующей нервной ткани. Поначалу это принесло ему облегчение. Ощущение призрачной кисти осталось, но плотник теперь мог мысленно сгибать и ее, и пальцы.

Однако очень скоро боль вернулась. Плотнику казалось теперь, что большой палец прилип к ладони, а все остальные сжались вокруг него в кулак, при этом кисть так выгибается в запястье, что терпеть это нет никакой мочи. И никакое усилие воли не могло изменить это положение невидимой руки. Временами боль слегка отступала, однако частенько она походила на режущий скальпель, подолгу терзающий его плоть. Он жаловался и на непонятные болезненные ощущения, возникавшие в указательном пальце и постепенно поднимавшиеся вдоль всей руки до плеча, отчего культя начинала дергаться, словно во всей отсутствующей руке свирепствовали клонические судороги.

Плотник говорил, что во время таких приступов его мучила сильная тошнота. Когда судороги проходили, боль вновь концентрировалась в несуществующей кисти, и, хотя плотнику становилось легче, он утверждал, что все равно не может изменить положение пальцев.

Амфортас подошел к плотнику и заговорил:

— Суть вашего беспокойства заключается в том, что вы постоянно ощущаете напряжение в кисти. Но почему же все-таки это вас настолько тревожит?

Вместо ответа плотник попросил его сжать кулак, сначала плашмя расположив на ладони большой палец, затем вывернуть кисть и поднять кулак словно для удара. И вот в таком положении немного подержать руку. Невропатолог повиновался. Но буквально через несколько минут боль стала нестерпимой, и Амфортас решил прекратить этот эксперимент.

Грустно кивнув, плотник произнес:

— Вот видите. Разница только в том, что вы можете расслабить руку, а я нет.

Врачи молча покинули палату.

Шагая по коридору, молодой доктор пожал плечами:

— Ума не приложу, чем мы ему можем помочь.

Амфортас предложил сделать новокаиновую блокаду верхних симпатических нервных узлов.

— На какое-то время это облегчит его страдания,— решил он.— Правда, только на несколько месяцев.

Но не дольше. Амфортас прекрасно отдавал себе отчет в том, что вылечить от «призрачной конечности» невозможно.

Так же как и исцелить разбитое сердце.

Палата 424. Домохозяйка. С шестнадцати лет постоянно жаловалась на боли в животе. За прошедшие годы ей были сделаны четырнадцать операций на брюшной полости. После этого она перенесла незначительную черепную травму и стала жаловаться на сильные головные боли. Пришлось операционным путем понижать ей внутричерепное давление. Теперь же пациентка утверждала, что ее мучают болти в спине и конечностях. Сначала она ничего не хотела рассказывать о себе и постоянно лежала на правом боку. Когда же молодой врач попытался было повернуть ее на спину, она закричала от боли. Подойдя к женщине вплотную, Амфортас легонько прикоснулся к ее крестцу. Пациентка взвизгнула и затряслась.

Выйдя из палаты, врачи пришли к выводу, что больную необходимо показать психиатру, ибо здесь, возможно, появилось так называемое «пристрастие к хирургии». И к боли.

 Палата 425. Еще одна домохозяйка, тридцать лет. Жалобы на постоянные, изнуряющие головные боли, отсутствие аппетита и рвоту. Самое страшное при таких симптомах — поражение мозга. Но боль ощущается только в одной половине головы. Иногда появляется временная слепота, или мерцательная скотома,— когда в поле зрения попадают светящиеся пятна. Световая зона ограничивается зигзагообразными линиями. Обычно такие явления предвещают приступ мигрени. Кроме того, пациентка воспитывалась в весьма необычной семье, где человеческие достоинства пестовались с такой неукоснительностью, что любое проявление агрессии наказывалось самым суровым образом. Как правило, именно в подобных семьях все ее члены бывают подвержены мигрени. Подавленная враждебность постепенно перерастала в подсознательную ярость, и это рано или поздно сказывалось на больном — у него начинались расстройства. Эту женщину тоже следовало показать психиатру.

 Палата 427. последняя. Мужчина тридцати восьми лет, с возможным поражением височной доли. Он работал дворником при больнице. Только за день до обхода его обнаружили в подвале, где он увлеченно старался утопить в ведре с водой около десятка электрических лампочек. Впоследствии он не мог вспомнить свои действия. Все это смахивало на автоматизм, на так называемое «автоматическое действие», характерное при психомоторных приступах. Такие припадки серьезно разрушают человеческий организм и зависят от подсознательных эмоций, хотя в большинстве своем совершенно безобидны с виду и просто доставляют некоторое неудобство окружающим. Необычное в таких случаях поведение, как правило, скоротечно. Хотя истории известны и более длительные случаи. Непонятные действия длились часами и не поддавались никаким объяснениям Например, один мужчина совершил перелет на легком самолете из Виргинии в Чикаго, хотя доподлинно известно, что никто его этому не обучал. После приземления он не мог ничего вспомнить об этом полете. Случается, что подобные больные бывают опасны для окружающих. Так, один пациент во время эпилептического припадка убил собственную жену. В ходе расследования выяснилось, что незадолго до этого он перенес операцию по удалению ге-мангиомы в области височной доли мозга.

Случай с дворником был почти тривиальным Приступы, правда, одолевали его, как выяснилось, и раньше. В частности, он жаловался на то, что временами чувствовал неприятные запахи или противный привкус во рту. Менялись и вкусовые качества продуктов: плитка шоколада отдавала металлом, а иногда ни с того ни с сего ему внезапно чудился «запах тухлой рыбы». Сплошь и рядом возникало ощущение, будто что-то, происходящее с ним, случалось и ранее, или же, наоборот, в знакомом месте он вдруг вел себя словно слепой котенок. Перед приступами он начинал, как уже заметили врачи, характерно причмокивать губами. Частое употребление алкоголя провоцировало припадки.

У дворника наблюдались и зрительные галлюцинации, в частности микропсия, при которой больной видит предметы меньшими, чем они есть на самом деле, и левитация — ощущение полета. Случался с ним и не совсем обычный приступ, известный под названием «двойник». Дворник видел себя в трехмерной проекции со стороны, причем фигура повторяла все его слова и действия.

ЭЭГ выявила самую неблагоприятную картину. В подобных случаях если в мозгу развивалась опухоль, то происходило это довольно медленно — болезнь подкрадывалась незаметно, но в конце концов, словно готовясь к последнему прыжку, буквально в течение нескольких недель сжимала и разрушала мозг.

И тогда исход только один — смерть.

— Уилли, дайте мне руку,— осторожно попросил Амфортас.

— Которую? — спросил дворник.

— Любую. Дайте левую.

Дворник повиновался.

Молодой врач с обидой поглядел на Амфортаса.

— Я это уже делал.,— слегка раздраженно сообщил он.

— Я просто хочу еще разок повторить,— успокоил его Амфортас.

Он положил указательный и средний палец левой руки на ладонь дворника, а большой палец правой руки — на его запястье, потом надавил ими на руку больного и начал описывать на его ладони круги. Кисть дворника подхватила эти движения и послушно повторяла их.

Амфортас прекратил колдовать над рукой пациента и отпустил ее.

— Спасибо, Уилли.

— Не за что, сэр.

— Вы только не волнуйтесь.

— Хорошо, сэр.

В половине десятого Амфортас и его молодой коллега уже стояли около кофейного автомата у входа в психиатрическое отделение. Они обсуждали диагнозы, уточняли детали некоторых заболеваний и не забывали о вновь поступивших пациентах. Когда очередь дошла до дворника, врачи пришли к единодушному заключению.

— Я уже заказал компьютерную томографию,— сообщил молодой коллега.

Амфортас согласно кивнул. Только с помощью томографии можно было с уверенностью констатировать, что имеется поражение мозга и оно переходит в свою заключительную стадию.

— Надо бы на всякий случай забронировать операционную,— предложил Амфортас. Даже на этом этапе хирургическое вмешательство еще могло спасти Уилли жизнь.

Когда молодой врач начал рассказывать о девушке, у которой он подозревал менингит, Амфортас внезапно напрягся, черты его лица словно заострились и огрубели. Помощник заметил эту резкую перемену, но не придал ей особого значения, ибо знал, что невропатологи вообще отличаются интровертностью и весьма необщительны. Короче, люди со странностями. Поэтому молодой доктор тут же отнес такое поведение своего шефа именно на сей счет. При этом он подумал, что Амфортас, вероятно, расстроен. Ведь девушка еще слишком молода, и досадно, что ее ожидает либо полная инвалидность, либо мучительная смерть.

— А как продвигаются ваши исследования, Винсент?

Молодой врач уже допил свой кофе и, смяв пластиковый стаканчик, швырнул его в урну. Выходя за пределы отделения, где пациенты уже не могли их слышать, врачи, как правило, отбрасывали все формальности.

Амфортас пожал плечами. Мимо прошла медсестра. Она катила перед собой тележку с лекарствами. Амфортас некоторое время наблюдал за ней. Его безразличие начинало раздражать помощника.

— Сколько вы уже этим занимаетесь? — не унимался тот, пытаясь преодолеть возвышающийся между ними барьер отчуждения.

— Три года,— ответил Амфортас.

— И есть какие-нибудь результаты?

— Никаких.

Амфортас попросил своего помощника внести последние замечания в некоторые истории болезней, и тот оставил наконец очередную попытку сблизиться с шефом.

В десять часов Амфортас вместе с другими врачами совершил основной обход, а конференцию для медперсонала решили перенести на двенадцать.

Заведующий отделением невропатологии читал, лекцию о рассеянном склерозе. Молодые врачи и студенты медицинского колледжа столпились у дверей лекционного зала и почти ничего не слышали. Так же как и Амфортас, сидевший прямо перед носом лектора. Он просто не слушал его.

После лекции состоялась дискуссия, переросшая вскоре в жаркие дебаты. Темой, однако, как ни странно, стали внутренние конфликты между различными отделениями больницы. И когда Амфортас произнес: «Извините, мне надо на минутку выйти» — и вышел, никто не заметил, что он так и не вернулся назад.

Дискуссия закончилась, когда заведующий отделением вдруг разъяренно крикнул:

— И, черт возьми, мне уже опостылели здесь, в больнице, ваши пьяные физиономии. Или срочно приходите в себя, или на пушечный выстрел не приближайтесь к палатам, дьявол вас побери!

Последнее замечание слышали уже все, включая стажеров и студентов.

Амфортас вернулся в палату 411. Девушка, больная менингитом, сидела на кровати и не сводила глаз с голубого экрана телевизора, вмонтированного в противоположную стену. Она то и дело щелкала пультом, переключаясь с программы на программу. Когда вошел Амфортас, пациентка скосила глаза в его сторону. Голову она уже не поворачивала. Болезнь стремительно прогрессировала, и любое, даже незначительное, движение причиняло девушке нестерпимую боль.

— Здравствуйте, доктор.

Она нажала очередную кнопку на пульте, и экран, вспыхнув, погас.

— Нет-нет, не выключай,— быстро сказал Амфортас.

Теперь она уставилась на пустой экран.

— Все равно сейчас нет ничего интересного.

Он стоял возле кровати и рассматривал девушку. Личико ее покрывали веснушки, а на голове торчал смешной хвостик.

— Тебе хорошо здесь? — спросил Амфортас.

Она пожала плечами.

— Что-нибудь не так? — поинтересовался он.

— Надоело.— Девушка снова скосила глаза в его сторону. И улыбнулась. Врач тут же заметил темные мешки у нее под глазами.— Днем по телевизору никогда не бывает интересных передач.

—Ты хорошо спишь?

— Нет.

Амфортас взял личную карту и, заглянув в нее, увидел, что снотворное уже назначено.

— Мне дают какие-то таблетки, но они совсем не действуют,— пожаловалась девушка.

Амфортас положил карту на место. Когда он снова взглянул на пациентку, та неестественно изогнулась, едва сдерживая крик.

— Можно, я буду смотреть телевизор ночью? Я выключу звук.

— Я принесу тебе наушники,— пообещал Амфортас.— И никто, кроме тебя, ничего не услышит.

— Программы идут только до двух ночи,— с тоской в голосе поведала она.

Амфортас начал расспрашивать девушку, чем она раньше занималась.

— Я играла в теннис,

— Профессионалка?

— Да.

— А уроки давала?

Нет, уроков она не давала, а выступала на международных соревнованиях и колесила по всей стране.

— А место какое-нибудь занимаешь?

— Да, девятая ракетка.

— В стране?

— В мире.

— Прости мое невежество,— извинился он. И вдруг почувствовал озноб. Он ничего не мог пообещать ей.

А она все так же неподвижно сидела на кровати.

— Да, теперь останутся только воспоминания,— тихо произнесла девушка.

Амфортас почувствовал комок в горле. Ей все известно. Он пододвинул стул поближе к кровати и принялся расспрашивать девушку о теннисе. Казалось, что она немного приободрилась. Тогда врач присел на стул.

— Ну, в основном мне запомнились поездки во Францию и в Италию Правда, во Франции и соперниц-то подходящих не было. Там. я победила всех.

— А в Италии? — заинтересовался доктор.— С кем ты встречалась в финале?

Еще добрых полчаса они болтали о теннисе и о соревнованиях.

Взглянув на часы, Амфортас понял, что ему пора уходить. Девушка сразу же словно съежилась, втянула голову в плечи и безразличным взглядом уставилась в окно.

— Да-да, конечно, идите,— пробормотала она. И снова ушла в свою скорлупу.

— У тебя есть здесь родственники? осведомился врач.

— Нет.

— А где же они?

Она с трудом перевела взгляд с окна на экран телевизора.

— Они все умерли,'— бросила она словно невзначай.

На экране бегали какие-то спортсмены, и эти чудовищные слова потонули в яростных криках болельщиков. Когда Амфортас выходил из палаты, девушка внимательно следила за происходящим на спортивном поле.

Уже из коридора Амфортас услышал, что она плачет.

Амфортас решил сегодня не обедать, а вместо этого поработать в своем кабинете. Надо закончить описание нескольких историй болезни. Два случая эпилепсии, где приступы провоцировались весьма необычно. В первом женщина не выносила звуков музыки. Как только она их слышала, у нее тут же начинался припадок. Во втором девочка одиннадцати лет также подвергалась припадку, стоило ей только взглянуть на собственную руку.

И еще несколько случаев афазии[29].

Одна пациентка повторяла буквально все, что ей говорили.

Пациент, который писал, а потом не мог прочесть то, что написал.

Еще один пациент не мог узнать человека по лицу. Для того чтобы больной признал этого человека, ему были необходимы дополнительные данные, например голос или иная особая примета вроде родинки и необычного цвета волос.

Все формы афазии были связаны с поражением мозга.

Отхлебывая кофе, Амфортас пытался сосредоточиться. Но это ему никак не удавалось. Отложив ручку, он внимательно посмотрел на фотографию в рамке, стоящую на столе. Золотоволосая юная девушка.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет буквально впрыгнул Фримэн Темпл, заведующий отделением психиатрии. Элегантной пританцовывающей походкой он сразу же направился к столу Амфортаса. При этом он слегка изгибался, так что складывалось впечатление, будто он ходит на цыпочках. Подойдя к свободному стулу, Темпл тут же плюхнулся на него и с ходу понес:

— Слушай, я тебе тут такую кралю присмотрел! — Он поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее, вытянул ноги, затем скрестил их, достал короткую тонкую сигару и прикурил от спички, а саму спичку швырнул на пол, помахав ею в воздухе, чтобы загасить пламя.— Клянусь Богом, тебе она придется по вкусу. Ноги у нее растут прямо от груди. А грудь какая! Господи, одна сиська как арбуз, а другая еще больше! И кроме того, она просто сохнет по Моцарту. Винс, ты обязан ее куда-нибудь затащить!

Амфортас равнодушно внимал этой тираде. Темплу было уже за пятьдесят, но этот коротышка сумел сохранить мальчишеский задор, и глаза его всегда светились весельем. Однако, присмотревшись к нему повнимательнее, можно было заметить, что веселость эта весьма обманчива. И глаза его напоминали скорее волнующееся пшеничное поле. Иногда они внезапно останавливались, впившись в собеседника, оценивали и изучали его. Амфортас не любил Темпла и не доверял ему. Тот постоянно надоедал Амфортасу рассказами о своих бесчисленных любовных похождениях. Или начинал плести какие-то пространные байки, будто, учась в колледже, слыл бесподобным боксером. При этом он заставлял всех называть его Герцогом.

— Именно так все меня называли в Стенфорде,— хвастался он.— Все обращались ко мне не иначе как Герцог.

Каждой миловидной медсестре Темпл считал своим долгом сообщить, будто избегает боев. «Законом установлено, что мои руки считаются смертельным оружием»,— говаривал он. Когда Темпл напивался, то становился просто невыносимым. Мальчишеское очарование сменялось неприкрытой агрессивностью и злобой. Сейчас он тоже был навеселе. Видимо, после изрядной порции алкоголя или амфетамина, а может быть, как подозревал Амфортас, того и другого одновременно.

— Я сам встречаюсь с ее подружкой,— продолжал свои откровения Темпл.— Правда, она замужем. Ну и что? К черту мужа! Мне-то какая разница? Но та, которую я тебе наметил, конечно, свободна. Дать тебе ее телефончик?

Амфортас взял ручку и начал просматривать бумаги, делая на полях кое-какие заметки.

— Нет, спасибо. Я уже много лет не назначаю никому свиданий,— спокойно отказался он.

Внезапно психиатр словно протрезвел и, прищурившись, холодным взглядом окинул Амфортаса.

— Я это знаю,— ледяным тоном заметил он.

Амфортас продолжал работать.

— Что у тебя за проблемы? Ты что, импотент? — не унимался Темпл.— Хотя, конечно, в твоем положении такое вполне возможно, но я могу вылечить тебя гипнозом. Это у меня здорово получается. Я самый лучший гипнотизер.

Амфортас игнорировал болтовню Темпла, делая заметки и что-то записывая для себя на отдельном листочке, словно психиатра и вовсе не было в кабинете.

— Ну хорошо, тогда объясни мне, что это такое.

Амфортас оторвал взгляд от бумаг и наблюдал, как Темпл роется в карманах. Затем психиатр вытащил оттуда смятый листок и швырнул его Амфортасу на стол. Тот не спеша взял его и развернул. Потом прочел надпись, сделанную очень похожим на его — Амфортаса — почерком. Он ничего не понимал. Надпись гласила: «Жизнь в меньшей степени способна».

— Это еще что за чертовщина? — переспросил Темпл. Теперь он уже не скрывал своей злости.

— Не знаю,— просто ответил Амфортас.

— Ах ты не знаешь!

— Я этого не писал.

Темпл взвился со стула и рванулся к столу:

— Боже мой, ты ведь собственноручно всучил мне вчера эту писанину у дежурного столика. Мне тогда было некогда, и я сунул листок в карман. Что это значит?

Амфортас отложил записку в сторону и снова принялся за работу.

— Я этого не писал,— повторил он.

— Ты что, окончательно спятил? — Темпл сгреб записку и сунул ее прямо в лицо Амфортасу.— Это же твой почерк! Вот тут’ видишь свои знаменитые закорючки? Они, между прочим, говорят о том, что с твоими мозгами не все в порядке.

Амфортас зачеркнул в бумагах какое-то слово и вместо него вписал другое.

Лицо психиатра побагровело, и это особенно бросалось в глаза на фоне его белоснежных волос.

— Тебе следует прийти ко мне на прием,— взревел он.— У тебя повышенная агрессивность и враждебность. Ты полоумней, чем самый безнадежный псих у меня в палатах.

Пулей выскочив из кабинета, Темпл громко хлопнул дверью.

Какое-то время Амфортас безучастно разглядывал мятый листок. А потом вновь с головой погрузился в работу — до конца недели он должен ее закончить.

Днем Амфортас читал лекцию на медицинском факультете Джорджтаунского университета Он поведал одну любопытную историю болезни. Пациентка с рождения не чувствовала боли. Еще в детстве она случайно откусила себе кончик языка, разжевывая пищу, а спустя некоторое время очень сильно обожглась: залюбовавшись закатом, в течение нескольких минут простояла голыми коленями на раскаленной батарее. Женщину отправили на психиатрическое исследование. Врачам она объясняла, что не чувствует боли даже при электрошоке. Не различала она также горячую или ледяную воду. Самым поразительным было то, что при этом у нее не повышалось кровяное давление, не изменялась частота сердцебиения и не нарушалось дыхание. Она никогда не чихала и не кашляла, рвотный рефлекс удавалось вызвать с большим трудом, да и то при помощи специальных инструментов. Напрочь отсутствовал и роговичный рефлекс, защищающий глаза.

Разнообразные опыты, которые при иных обстоятельствах смахивали бы скорее на садистские пытки — протыкание сухожилий, инъекции гистамина или введение палочек глубоко в ноздри,— не доставляли ей ровным счетом никаких неудобств, не вызывая болезненных ощущений.

Со временем женщина стала чувствовать себя плохо, появились различные отклонения: патологические изменения коленных чашечек, тазобедренных суставов и позвоночника. Хирург предположил, что подобная патология происходит оттого, что у больной ослаблена защита суставов, которая обычно ориентирована на болевые ощущения. В конце концов женщина потеряла способность двигаться, менять позы и переворачиваться во время сна, что ускорило воспалительные процессы в суставах.

Она умерла в возрасте двадцати девяти лет от обширной инфекции, не поддающейся лечению.

Вопросов после лекции не последовало.

В половине четвертого Амфортас вернулся в свой рабочий кабинет. Он запер дверь, сел за стол и расслабился, отдавая себе отчет в том, что совершенно не в состоянии сейчас работать. Надо было чуточку отдохнуть.

Время от времени раздавался стук в дверь. Амфортас не отвечал, и шаги в коридоре постепенно стихали. Один раз в дверь стали колотить, потом бить ногами, и Амфортас догадался, что явился Темпл. Сквозь массивную дверь до Амфортаса донеслось его яростное рычание:

— Ты, псих ненормальный, я уверен, что ты там. Пусти меня, я знаю, как тебе помочь.

Амфортас даже не пошевелился, и некоторое время снаружи было тихо, затем он услышал негромкий голос Темпла: «Какие сиськи!» — и снова молчание. Ему показалось, что Темпл прижал ухо к двери и прислушивался.

Наконец раздались шаги — психиатр уходил, почти неслышно ступая по коридору своими легкими ботинками на двойной подошве. Амфортас продолжал все так же неподвижно сидеть за столом.

Без двадцати пять он позвонил своему приятелю, тоже невропатологу, работающему в городской больнице. Когда тот снял трубку, Амфортас с ходу заговорил о делах:

— Эдди, это Винсент. Результаты моего томографирования готовы?

— Да. Я как раз собирался позвонить тебе.

Наступила пауза.

— Положительный? — спросил наконец Амфортас.

И снова молчание.

— Да.— Голос невропатолога был едва слышен.

— Ладно, я сам обо всем позабочусь. До свидания, Эд.

— Винс...

Но Амфортас уже опустил трубку.

Он достал из ящика письменного стола фирменный больничный бланк и, тщательно обдумывая каждое слово, написал письмо заведующему невропатологическим отделением.

«Дорогой Джим!

Как ни трудно писать об этом, но я вынужден просить тебя освободить меня от занимаемой должности с вечера 15 марта. Мне необходимо целиком, без остатка посвятить себя научным исследованиям. Том Соамс вполне опытный врач, и все мои пациенты окажутся в надежных руках до тех пор, пока ты не найдешь мне замену. Ко вторнику я закончу полный отчет о каждом пациенте, а диагнозы вновь поступивших больных мы с Томом, сегодня обсудили. После вторника я постараюсь выбраться еще разок для консультации, но на сто процентов не могу это обещать. В любом случаю, найти меня всегда можно или в лаборатории, или дома.

Я понимаю, что для тебя все это полнейшая неожиданность. И что тебе придется нелегко. Еще раз прости. Я знаю, что ты не потребуешь от меня никаких дальнейших объяснений. К концу недели я уберу все свои вещи из кабинета. Хочу также заверить тебя, что все в отделении было прекрасно и работа мне всегда нравилась. А уж ты-то, конечно, вообще был на высоте. Спасибо за все.

С сожалением,

Винсент Амфортас».

Амфортас вышел из кабинета и, опустив письмо в персональный ящик заведующего отделением, покинул больницу. Было уже почти полшестого, и он ускорил шаг, направляясь в церковь Святой Троицы. Он еще успевал на вечернюю мессу.

В церкви была уйма народу. Он стоял у самого выхода и слушал мессу с замирающим сердцем, полным надежды и веры. Измученные тела пациентов, с которыми ему приходилось встречаться на протяжении многих лет, укрепили в его сознании мысль о том, что человек — это весьма хрупкое и одинокое создание. Люди напоминали ему крошечные язычки пламени на свечах, трепещущие во мраке вечной и кошмарной бездны. И подобное восприятие человека заставляло Амфортаса бережно относиться к людскому племени. Он считал себе подобных существами беспомощными и легко ранимыми, такими, которых необходимо постоянно и неусыпно защищать. А вот Господь почему-то не шел к нему на помощь, Амфортас знал о существовании Бога, но Бог только манил его к себе, а стоило к нему приблизиться, как он тут же отступал. Амфортас хотел обнять Господа, слившись с ним, но в итоге в объятиях оказывалась лишь его же собственная вера. Однако именно она объединяла все эти крошечные язычки пламени в единое целое; это целое было разлито в воздухе, оно возносилось ввысь и освещало ночь.

«О, Господи, я любил и воспевал красоту дома твоего...»

Может быть, только здесь и таился смысл, ибо нигде больше его просто не существовало.

Амфортас взглянул на длинную очередь, выстроившуюся перед исповедальней. Слишком много людей. Он решил прийти сюда завтра. Вот это будет исповедь. Он сознается во всех своих смертных грехах! «Можно будет исповедаться и на утренней мессе,— подумал Амфортас.— С утра здесь никогда не бывает людно».

«И да станет это для нас вечным исцелением...»

— Аминь,— твердо подхватил Амфортас.

Он уже все решил для себя.

Отперев парадную дверь, он вошел в дом. В прихожей прихватил со столика газету с пакетом и, пройдя в гостиную, зажег свет.

Амфортас снимал этот небольшой меблированный особнячок, который являл собой дешевую и неудачную пародию на колониальный стиль. Гостиная переходила в кухню и завершалась небольшим закутком, который вполне годился под столовую. Наверху располагались спальня и кабинет. Однако большего Амфортасу и не было нужно.

Он устало опустился на стул и огляделся. Как всегда, в комнате царил беспорядок. Никогда прежде это его не беспокоило. Но теперь внутри нарастало какое-то непривычное ощущение: оно властно требовало разложить по местам все вещи, вымести мусор и до блеска протереть мебель и окна — в общем, произвести в доме генеральную уборку. Словно Амфортасу предстояло неведомое и длительное путешествие.

И тем не менее он отложил уборку на завтра. Сегодня он слишком устал.

Амфортас взглянул на магнитофон, стоящий на полке неподалеку от стула. Магнитофон соединялся с усилителем, рядом лежали наушники. Но сил Амфортасу не хватало даже на то, чтобы послушать любимую музыку. Он бросил взгляд на газету «Вашингтон пост», лежавшую на коленях, и внезапно ощутил страшный приступ головной боли. С силой втянув воздух, он прижал к вискам ладони, затем встал, и газета соскользнула на пол.

Пошатываясь, он добрел до спальни, нащупал выключатель, и комната озарилась приглушенным светом. Возле кровати неизменно стоял саквояжик с лекарствами. Амфортас раскрыл его, достал ватный тампон, одноразовый шприц и маленький пузырек с янтарно-желтой жидкостью. Он присел на кровать, расстегнул ремень и, спустив до колен брюки, обнажил бедра, а затем сделал себе инъекцию гормона, успев подумать, что теперь ему требуется рке приличная доза.

Амфортас лег на кровать и стал ждать, когда лекарство подействует. В кулаке он все еще сжимал пузырек с гормоном. Сердце бешено колотилось, в висках стучало, но ритмы эти не совпадали. Однако через пару минут они наконец слились, и Амфортас потерял чувство времени.

Он очнулся и, сев на кровати, обнаружил, что брюки все еще спущены. Он натянул их и застегнул ремень. В этот момент взгляд его упал на маленькую фарфоровую уточку, стоявшую на тумбочке возле кровати. Бело-зеленая пухлая уточка была облачена в девичье платьишко. На нем было написано: «Если ты от меня без ума, только крякни». Амфортас долго с грустью разглядывал фигурку, а затем, печально вздохнув, спустился вниз на кухню.

Пересекая гостиную, Амфортас подобрал с пола воскресную газету, которую решил просмотреть, пока в духовке разогревается обед. Он щелкнул выключателем и, едва под потолком в кухне вспыхнул свет, буквально застыл на месте. В закутке, который служил ему столовой, на столе валялись остатки завтрака. Тут же были разбросаны газетные листы все того же воскресного выпуска «Вашингтон пост».

Кто-то читал газету в его доме.

Глава четвертая

СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯ

 Заключение экспертизы от 13 марта 1983 г.

Алану Стедману, доктору медицины

Копия: доктору Фрэнсису Капонерго

Запрос № 50

Эксперт: магистр Самюэль Хиршберг

Лаборатория: Бетесда

Получено: 13 марта 1983 г.

Жертва: Кинтри, Томас Джошуа

Возраст: 12 лет

Цвет кожи: темный

Пол: мужской

Подозреваемые: отсутствуют

Материал предоставлен доктором. Аланом Стедманом. Задача экспертизы: исследование крови и мочи на содержание алкоголя и наркотиков.

Результаты исследования:

Кровь: концентрация этанола — 0,06%.

Моча: концентрация этанола — 0,08%.

Результаты качественных исследований химического состава крови и мочи:

Не обнаружено: цианидов и фтористых соединений; барбитуратов, карбаматов, бензодиазепинов и прочих седативных и снотворных лекарств; амфетаминов, антигистаминов; естественных и синтетических наркотиков и болеутоляющих средств; трициклических антидепрессантов и угарного газа; радионуклидов. Обнаружено: сукцинилхолинхлорид — 18 миллиграммов.

Токсиколог

Самюэль Хиршберг, магистр.

Глава пятая

«Существует некое предположение, будто человек является пленником, не имеющим права открыть дверь и уйти; это та самая тайна, которую я не в состоянии постичь. И все же я считаю, что боги — наши тюремщики, а мы, люди,— их собственность».

Киндерман раздумывал над отрывком из Платона. Эти строки то и дело всплывали в памяти следователя.

— Как это понимать? — недоумевал он.— Как же это может быть?

Они сидели за столом в полицейском участке: Киндерман, Аткинс и Райан. Киндерману позарез требовались сейчас все эти люди: он должен был ощущать вокруг себя деловую суматоху, чувствовать, что мир реален и пол под его ногами с минуты на минуту не провалится. И еще ему был необходим яркий свет.

— Ну, конечно, на все сто процентов я в этом не уверен,— начал Райан и в задумчивости почесал плечо. Так же как Аткинс и Стедман, он привык работать без пиджака: в комнате на полную мощность были включены обогреватели. Райан пожал плечами и продолжал: — По волоскам это нельзя сказать наверняка, и все же мы вполне можем допустить. И все же...

— И все же...-— эхом отозвался Киндерман.— Все же...

Рыхлый слой волос был идентичен по толщине; кроме того, размер и количество волос на единицу площади, а также кутикулы совпадали в обоих образцах. Волоски, извлеченные из кулака Кинтри, оказались свежевырванными, с округленными корнями. Это свидетельствовало о том, что мальчик сопротивлялся.

Киндерман покачал головой.

— Невозможно,— заявил он.— Это просто невозможно.

Следователь посмотрел на женскую фотографию, которую только что положили перед ним на стол, затем перевел взгляд на стоявший перед ним стакан чая и принялся пальцем гонять лимонную дольку по поверхности чуть теплой жидкости. Он даже не успел снять пальто.

— Отчего он умер? — спросил наконец лейтенант.

— От шока,— ответил Стедман.— И постепенного удушья.— Все уставились на него.— Ему вкололи сукцинил-холин. Десять миллиграммов на каждые пятьдесят фунтов вызывают немедленный паралич,— пояснил он.— В тело Кинтри ввели почти двадцать миллиграммов. После этого он не мог ни пошевелиться, ни крикнуть, а через минут десять не мог и дышать. Эта отрава парализует и дыхательную систему.

Наступила тишина, она словно внезапно упала на них и отрезала от всего остального мира: от погруженных в свои дела, галдящих за соседними столиками людей, от треска, стука и писка многочисленных включенных аппаратов. Киндерман слышал, что происходит вокруг, но звуки теперь казались ему какими-то стертыми и размытыми. Они доносились словно издалека и походили на давно забытые молитвы.

— И для чего он применяется? — прервал молчание следователь.— Этот... как вы его там называете?

— Сукцинилхолин.

— Да, Стедман, это словечко наверняка пришлось тебе по вкусу.

— В основном он применяется как мышечный релаксант,— разъяснил Стедман.— Его используют для анестезии. Например, при лечении электрошоком.

Киндерман кивнул.

— Да, и еще кое-что,— спохватился Стедман.— Это лекарство действует только в определенных количествах. Так что для достижения желаемого эффекта необходимо знать точную дозировку.

— Итак, это может быть врач,— вслух размышлял Киндерман.— Возможно, анестезиолог! Пока этого никто не знает. Во всяком случае, человек, весьма близкий к медицинским кругам, так? И у него есть доступ к лекарствам, в частности к этому. Кстати, а шприц на месте преступления не нашли? Или там обнаружили лишь ценнейшие улики вроде фантиков или пустых сигаретных пачек?

— Нет, шприца там не было,— вставил Райан.

— Ну да, разумеется,— вздохнул Киндерман.

Тщательное обследование места происшествия дало что дало. Правда, на деревянном молотке обнаружили дырки от гвоздей, но зато отпечатки пальцев оказались смазанными, а исследование окурков выявило лишь то, что куривший человек имел группу крови 0 — самую распространенную из всех. Киндерман заметил, что Стедман взглянул на часы.

— Стедман, иди домой,— приказал он.— И ты, Райан, тоже. Уходите. Валите отсюда. Разбредайтесь по своим домам и там обсуждайте евреев сколько душе заблагорассудится.

После короткого прощания Райан и Стедман покинули участок, и уже через пару минут думали лишь о вкусном обеде и горячем кофе.

Замерев у окна, Киндерман следил за тем, как они пытаются перейти забитую автомобилями улицу. Мыслями следователь вновь вернулся в суматоху полицейского участка. Он тут же услышал телефонные звонки, нетерпеливые выкрики своих коллег, но вдруг звуки опять будто по команде куда-то исчезли, словно растворились, и он остался с глазу на глаз с Аткинсом.

Сержант молча наблюдал, как Киндерман в задумчивости не спеша потягивает чай, затем пальцами достает ломтик лимона и, аккуратно выжав его, снова бросает в стаканчик.

— И эти газеты, Аткинс,— прервал молчание Киндерман и нахмурился.

Не мигая, сержант уставился на своего шефа.

— Лейтенант, тут скорее всего недоразумение. Я в этом почти уверен. Должно же быть какое-нибудь объяснение. Я завтра еще раз позвоню в отдел доставки и разузнаю.

Киндерман покачал головой и заглянул в стакан, с которым до сих пор никак не мог расстаться.

— Бесполезно. Ты ровным счетом ничего не узнаешь. И от этого мне становится как-то не по себе. Словно над нами решил позабавиться кто-то жуткий и беспощадный. Ты ничего не узнаешь, Аткинс.— Он отхлебнул еще один глоток, а потом пробормотал: — Сукцинилхолинхлорид. Одного этого уже достаточно.

— А что делать с той старушкой, лейтенант? — вспомнил Аткинс.— Никто не пытается разыскивать ее. На ее одежде не обнаружили пятен крови.

Киндерман посмотрел на Аткинса отсутствующим взглядом, затем, внезапно оживившись, заговорил:

— Ты что-нибудь слышал об охотящейся осе, Аткинс? Сразу вижу, тебе ничего не известно об этом. Да и вообще, мало кто об этом что-нибудь знает. Но оса проделывает невероятные вещи. Для начала обмолвлюсь, что продолжительность ее жизни всего два месяца. Немного. Но осе этого вполне хватает, если она, конечно, здорова. Ну, хорошо. Вот вылупляется она из яйца. Махонькая такая, но уже шибко умная. Через месяц она вырастает и может откладывать собственные яйца. Но тут выясняется, что потомство надо еще и кормить, а едят они только живых насекомых. Так вот, Аткинс, возьмем, к примеру, цикаду, да, пусть это будет цикада. И оса это прекрасно понимает. А откуда ей известно про цикад? Так вот, это тоже тайна, но сейчас она к делу не относится. Важно лишь то, что еда должна быть живой: любое разложение может оказаться смертельным для личинок. С другой стороны, живая цикада сама может раздавить яйцо или, чего доброго, съесть его. А ведь оса не может накинуть сеть на стайку цикад и приволочь их в свое гнездо, сказав при этом своим деткам: «Вот, прошу вас, откушайте. Это вам на обед». Ты думаешь, Аткинс, охотящейся осе так все и плывет в ручки? А сама она целый день напролет весело и беспечно летает, жаля кого попало? Нет, все гораздо сложней. У ос своих проблем выше крыши. Но если оса сумеет парализовать цикаду, то проблема, считай, решена и обед, можно сказать, готов. Но ведь надо знать, куда ужалить цикаду, Аткинс. А для этого требуется изучить цикаду. Тебе же известно, что она покрыта хитиновыми пластинками. И кроме того, Аткинс, надо точно рассчитать, сколько яда можно ввести в цикаду. Иначе наша прелестница либо околеет, либо просто улетит. Для подобной скрупулезности требуются глубочайшие медико-хирургические знания. Ну, Аткинс, не вешай нос! Все прекрасно. Осы везде охотятся удачно. Пока мы с тобой сидим тут и занимаемся болтовней, они летают себе преспокойненько по всей стране и, напевая восхитительные песенки, парализуют одно насекомое за другим. Разве это не удивительно? Как же все это происходит?

— Ну, это инстинкт,— объявил Аткинс, заранее зная, что же хочет от него услышать Киндерман.

Тот просветлел:

— Аткинс, не произноси при мне слово «инстинкт», а я со своей стороны клянусь, что никогда не упомяну про «параметры». Ну что, по рукам?

— Ладно, а можно говорить «инстинктивно»?

— Нет, это тоже запрещается. Инстинкт... А что такое инстинкт? Разве слово само по себе что-то значит? Вот тебе кто-нибудь скажет, что сегодня над Кубой не взойдет солнце, а ты ответишь на это: «Подумаешь, значит, сегодня День-Невсхождения-над-Кубой-Солнца». Так? Ну и что? Разве этим ты что-нибудь объяснишь? Навешивая на какое-то явление ярлык, ты только скрываешь его тайную суть. Вот на меня, например, никакого впечатления не производят слова «сила притяжения». Ну ладно, об этом особый разговор. А пока что вновь возвратимся к охотящейся осе, Аткинс. Это удивительно. И это является частью моей теории.

— Вапхей теории касательно нашего дела? — оживился Аткинс.

— Не знаю. Вполне возможно. А может, и нет. Я просто рассуждаю. Нет, скорее всего, это другое дело, Аткинс. Нечто гораздо большее.— Следователь неопределенно махнул рукой.— Все ведь на этом свете взаимосвязано. А что касается той старушки, ты пока что...

Киндерман внезапно замолчал, а откуда-то издалека донеслись раскаты грома. Следователь уставился в окно. Первые капли дождя робко скользнули по стеклу. Аткинс заерзал на стуле.

— Так вот, эта старушка,— еле слышно продолжал Киндерман, и глаза его мечтательно закатились.— Она приведет нас к: самому сердцу тайны, Аткинс. Лично мне страшновато покуда следовать за ней. Честно.

Следователь замолчал, размышляя о чем-то про себя. Потом, внезапно смяв пустой стакан, швырнул его в корзину для бумаг, стоявшую рядом со столом. Стакан упал в нее с глухим стуком. Киндерман поднялся.

— Ну а теперь поспеши к своей возлюбленной, Аткинс. Жуйте жвачку, пейте лимонад и уплетайте ириски. Что же до меня, то я ухожу. Adieu[30].— Следователь продолжал стоять на месте, озираясь по сторонам.

— Лейтенант, она на вас,— подсказал Аткинс.

Лейтенант дотронулся до полей шляпы.

— Да, действительно. Надо же, заметил.

Киндерман все еще медлил, стоя возле стола.

— Никогда слепо не доверяй фактам,— буркнул он и засопел.— Факты нас ненавидят. И от них несет частенько чем-то гнусным. Они к тому же ненавидят не только людей, но временами — и саму истину.

Киндерман, резко повернувшись, ковыляющей походкой зашагал к выходу. Однако, не дойдя до двери, он вновь вернулся к столу, обшаривая на ходу свои карманы.

— И еще вот это,— обратился он к Аткинсу.— Сейчас, минуточку...

Киндерман извлек из кармана книгу, взглянул на название и, наспех пролистав ее, вынул оттуда пакетик из-под закусок местного бара. На пакетике было что-то написано. Следователь прижал его к груди, велев Аткинсу не подглядывать.

— Я и не собирался,— обиделся тот.

— Вот и хорошо.— Киндерман расправил листок и начал читать вслух: «Еще одно убедительное доказательство существования Бога связано с разумом, а не с чувствами, и заключается в том, что весьма трудно, даже невозможно представить себе, будто вся бесконечная Вселенная является результатом чистейшей случайности или же объективной необходимости».— Киндерман прижал листок к груди и взглянул на своего помощника.— Кто это написал, Аткинс?

— Вы.

— Да, похоже, до лейтенанта тебе еще далековато. Попробуй отгадать еще разок.

— Не знаю.

— Чарльз Дарвин,— сообщил Киндерман.— «Происхождение видов».— С этими словами он запихнул листок в карман пальто и покинул кабинет.

И тут же снова вернулся.

— И еще кое-что,— спохватился он, подойдя вплотную к Аткинсу. Между ними оставалось не больше дюйма. Лейтенант держал руки в карманах.— Что означает слово «Люцифер»?

— Несущий свет.

— А что составляет основу Вселенной?

— Энергия.

— А какая самая распространенная ее форма?

— Свет.

— Сам знаю.

Поникнув головой, следователь медленно вышел из кабинета. До сержанта донеслись тяжелые шаги Киндермана, спускающегося по лестнице.

Больше он не возвращался.

Сотрудница полиции Джоурдан примостилась в темном углу одной из палат. Старушка лежала на кровати, освещенная тусклым светом ночника. Она не шевелилась и не издавала ни звука. Руки ее были вытянуты вдоль тела, а глаза широко раскрыты. Она ничего не замечала вокруг, словно погруженная в свои неведомые грезы. Джоурдан прислушивалась к ровному дыханию старушки и к барабанной дроби дождевых капель, бивших в окно. Время от времени она начинала ерзать на стуле, устраиваясь поудобней. Ее уже клонило ко сну. Внезапно женщина встрепенулась и широко открыла глаза. Ей послышался странный звук. То ли потрескивание, то ли хруст. Совсем рядом со старушкой. Звук был еле слышен. Почувствовав себя неуютно, Джоурдан огляделась по сторонам. Она даже не поняла, испугал ли ее этот звук или же просто встревожил. Но тут же облегченно вздохнула: вероятно, это всего-навсего кубики льда в стакане около постели старушки.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге возник Киндерман. Он тихо вошел в палату.

— Вы можете отдохнуть,— предложил лейтенант.

Джоурдан, благодарно улыбнувшись, покинула палату.

Киндерман некоторое время внимательно изучал старую женщину, а затем, сняв шляпу, заговорил:

— Как вы себя чувствуете, дорогая?

Старушка молчала. И вдруг, вскинув руки, начала судорожно повторять все те же странные движения, которые лейтенант рке наблюдал сегодня на лодочной станции. Киндерман осторожно приподнял стул и поставил его рядом с кроватью. В палате невыносимо пахло какими-то дезинфицирующими средствами. Лейтенант сел и начал наблюдать за старушкой. Движения ее рук носили явно не случайный характер. Но что они могли означать? Мрачные тени от рук плясали на стене, напоминая силуэты каких-то жутких пауков, движущихся в таинственном, закодированном танце. Киндерман снова заглянул в лицо старушке. Оно словно излучало непонятную святость, а в глазах застыла безысходная тоска, как будто женщина жаждала и никак не могла открыть свою тайну.

Битый час Киндерман просидел в полумраке наедине со своими невеселыми мыслями, и единственными звуками в палате были стук дождя и его — Киндермана — собственное дыхание. Он рассуждал про себя о кварках и странных, неясных намеках физики, будто бы материя — это не вещество, а некие процессы, происходящие в мире. Они просто меняют расположение теней. Нейтрино в этом мире — призраки, а электроны вообще способны путешествовать во времени. «Посмотрите прямо на неяркую звезду — она сразу же исчезнет,— думал лейтенант,— потому что свет ее попадает на колбочки вашей сетчатки.

А теперь взгляните чуть в сторону от этой звезды — и вы ее увидите, ибо теперь свет воспринимается палочками сетчатки вашего глаза». Киндерман понимал, что и ему теперь придется смотреть не прямо, а чуточку в сторону. Ибо иначе найти ответы на огромное количество вопросов, видимо, просто невозможно. Нет, он не верил, что старушка замешана в убийстве, и все же каким-то шестым чувством ощущал имеющуюся здесь связь. Видимо, срабатывал инстинкт. И чем меньше доверял Киндерман фактам, тем сильнее крепла его уверенность в том, что старушка связана с происшедшей трагедией.

Когда несчастная прекратила наконец свои странные пассы руками, детектив поднялся и в который раз взглянул на кровать. Шляпу свою он держал обеими руками за поля.

— Спокойной ночи, мисс. Извините, что я вас потревожил.

Он вышел из палаты.

Джоурдан курила в холле. Лейтенант подошел к женщине и, окинув ее внимательным взглядом, понял, что она изрядно вымоталась.

— Старушка что-нибудь говорила? — спросил он.

Джоурдан выпустила струйку дыма и отрицательно покачала головой.

— Нет, ни слова.

— Ее кормили?

— Да, она поела немного каши и горячего супа.

Джоурдан нервно постучала указательным пальцем по кончику сигареты, пытаясь стряхнуть пепел.

— По-моему, вы чем-то обеспокоены,— встревожился Киндерман.

— Не знаю. Здесь жутковато. И я не могу понять отчего.— Она пожала плечами и повторила: — Не знаю.

— Вы очень устали. Идите-ка лучше домой. Здесь есть и медсестры, и сиделки...

— Нет-нет. Мне не хочется уходить. Она такая жалкая и несчастная.— Джоурдан снова попыталась стряхнуть несуществующий пепел, и тут в ее глазах вспыхнула надежда.— Впрочем, я и в самом деле какая-то разбитая. Вы думаете, мне можно уйти?

— Вы прекрасно поработали. А теперь бегите домой.

Джоурдан взглянула на него с облегчением:

— Спасибо, лейтенант. Спокойной ночи.

Повернувшись, она поспешила к выходу.

Киндерман не спускал с нее глаз.

«Вот и она почувствовала это,— размышлял он.— То же, что и я. Но что именно? В чем же загвоздка? Старушка ведь этого не делала».

В холле появилась уборщица и принялась надраивать пол Ее волосы покрывала, красная, видавшая виды косынка.

«А вот уборщица моет пол,— думал Киндерман.— И больше ничего не происходит».

Вернувшись к действительности, следователь отправился домой. Ему вдруг нестерпимо захотелось в теплую, мягкую постель.

Мэри уже поджидала его на кухне. В голубом шерстяном халате она восседала за столом из кленового дерева. У нее было круглое, добродушное лицо и озорные глаза.

— Ну, наконец-то! Привет, Билл. Ты какой-то усталый,— заметила она.

— Просто с ног валюсь.

Киндерман чмокнул жену в лоб и опустился на стул

— Есть хочешь? — спросила Мэри.

— Не очень.

— Я пожарила грудинку.

— А почему не карпа?

Она рассмеялась.

— Как у тебя дела?

— Прекрасно. Как обычно резались в картишки.

Мэри прекрасно знала об убийстве Кинтри. Она слышала об этой трагедии по радио. Но еще много-много лет назад они договорились, что служебные дела не будут тревожить их семейный покой. По крайней мере, обсуждать их дома запрещалось. Что же касалось поздних телефонных звонков, то они, конечно же, были неизбежны.

— Ну, а у тебя что новенького? Как тебе Ричмонд?

Она скорчила недовольную гримасу.

— Представляешь, решили мы там позавтракать, заказали яичницу с беконом, а нам ее принесли с овсянкой. Так мама не выдержала и как выпалит у самой кассы: «Здесь все евреи какие-то чокнутые».

— А где же она сама, наша несравненная и почтенная богиня яиц и бекона?

— Спит.

— Слава Богу.

— Билл, потише. Она может услышать.

— Сквозь сон? Ну конечно, любовь моя, а я и забыл. Повелительница Ванны дремлет чутко. Ибо прекрасно знает, что я могу совершить нечто чудовищное с этой проклятущей рыбиной. Мэри, ну когда же наконец мы съедим этого карпа? Кроме шуток.

— Завтра.

— Значит, сегодня я опять не смогу принять ванну?

— Сходи в душ.

— Но я хочу в ванну, и чтобы в ней было много-много пены. Слушай, а может, карп не будет возражать против пены? Я согласен вступить с ним в переговоры. Кстати, а где Джулия?

— На занятиях по танцам.

— Разве по ночам пляшут?

— Билл, но сейчас только восемь часов.

— Пусть лучше пляшет днем.

— Почему?

— Днем светло. Поэтому и лучше. Она будет видеть собственные туфли. Евреи не умеют плясать в темноте. Они все время спотыкаются. А это здорово раздражает.

— Билл, я хочу тебе кое-что сообщить. Только ты не психуй.

— Ясно. К нам спешат еще пять карпов.

— Что-то вроде этого. Джулия собирается поменять фамилию на Фебрэ.

Лейтенант тупо уставился на жену.

— Ты издеваешься?

— Нисколько.

— Значит, у тебя такие шуточки?

— Она утверждает, что танцовщице эта фамилия подходит гораздо лучше.

— Джулия Фебрэ,— мрачно произнес Киндерман.

— А почему бы и нет?

— Среди евреев нет фамилии Фебрэ. Что-то в этом роде происходит нынче и со всей нашей культурой. А потом явится доктор Берни Фейнерман и выпрямит ей нос, чтобы он соответствовал ее фамилии. Следом за этим в Библии появится новая книга Фебрэ, да и в ковчег уже не пустят никого, кто смахивает на антилопу гну. Там соберутся только аккуратненькие и чистенькие зверьки с благозвучными именами. И при этом все они будут непременно стопроцентными янки из Дубьюка. Мы должны благодарить Бога за то, что рядом с нами нет фараона. Ох и посмеялся бы он нам прямо в лицо!

— Могло быть и хуже,— возразила Мэри.

— Могло бы.

— А интересно, ковчег причаливал в Ричмонде?

Но Киндерман уже не слушал.

— По-моему, я уже погружаюсь,— пробормотал он и уронил голову на грудь.

— Дорогой, иди скорее спать,— засуетилась Мэри.— Ты сам себя изводишь.

Киндерман послушно кивнул.

— Да, я действительно здорово устал. — Он поднялся со стула и поцеловал жену в щеку.— Спокойной ночи, пончик.

— Спокойной ночи, Билл. Я тебя очень люблю.

— Я тоже.

Киндерман добрел до спальни и через несколько минут уже мирно посапывал.

И приснился ему странный сон. Сначала он будто бы летал над лесами и лугами — все казалось ярким, красочным и настоящим Потом Киндерман разглядел сверху деревеньки и города. Они тоже казались вроде бы настоящими, да и выглядели как обычно, но он-то знал: на этот раз в них кроется что-то совершенно непонятное — Киндерман никогда не смог бы описать их. Как бывает обычно в таких снах, он не ощущал собственного тела и в то же время чувствовал невероятную силу. Отчетливо распознавая вокруг себя и предметы, и лица, Киндерман тем не менее прекрасно понимал, что все это ему только снится,— на самом деле он лежит сейчас в постели и досконально помнит все события минувшего дня.

Неожиданно Киндерман очутился внутри огромного каменного строения. Гладкие нежно-розовые стены сходились на невероятной высоте, образуя гигантский купол. Киндерман догадался, что находится внутри исполинского собора. Всюду стояли койки, такие же, как в больницах — белые и узкие, а рядом сновали незнакомые люди, и каждый был чем-то занят. При этом вокруг стояла тишина. Одни лежали или сидели на койках, другие бродили между ними в пижамах и халатах. В основном люди читали или беззвучно беседовали друг с другом Совсем рядом Киндерман заметил горсточку людей, состоящую из пяти человек. Они собрались за столом, на котором возвышался аппарат, напоминающий радиопередатчик. Лица у собравшихся застыли в напряжении. Наконец Киндерман услышал, как один из них произнес: «Вы меня слышите?» Странные крылатые существа — мужчины и женщины в белых больничных халатах — шествовали в разных направлениях и раздавали лекарства. Они тоже спокойно переговаривались между собой. Сквозь круглые витражные окна пробивались яркие солнечные лучи. В соборе царили мир и согласие.

Киндерман двинулся вдоль бесконечного ряда коек. Похоже, его здесь никто не замечал, кроме разве что одного крылатого ангела, который на мгновение обернулся к Киндерману, когда тот проходил мимо. Ангел приветливо улыбнулся и тут же снова вернулся к своей работе.

И вдруг Киндерман увидел своего брата Макса. Тот ходил в учениках у раввина вплоть до своей смерти в 1950 году. Киндерман не спеша подошел к Максу и присел на краешек его кровати.

— Рад тебя видеть, Макс,— начал он, а затем добавил: — Ну вот, теперь мы оба спим и видим этот сон.

Но брат, печально покачав головой, возразил:

— Нет, Билл, я-то как раз и не сплю.

И тут Киндерман вспомнил, что Макс давно умер. Но одновременно с прозрением к нему явилась и мысль, что Макс не иллюзия, не плод воображения. Киндерман вдруг осознал, что видит брата на самом, деле.

— Эти люди уже умерли? — спросил лейтенант.

Макс кивнул.

— Это часть таинства,— объяснил он.

— А где мы находимся? — полюбопытствовал Киндерман.

Макс лишь пожал плечами,

— Не знаю. Мы точно не уверены. Но сначала мы все попадаем сюда.

— Смахивает на больницу,— заметил Киндерман.

— Да, нас всех здесь лечат,— подтвердил Макс.

— А ты знаешь, куда вы отправитесь потом?

— Нет,— ответил Макс.

Они продолжали беседовать, и Киндерман наконец решился задать свой самый важный вопрос.

— А Бог действительно существует, Макс?

— Только не в мире снов, Билл.

— А что такое мир снов, Макс? Мы сейчас в нем?

— Это тот мир, где мы занимаемся самосозерцанием.

Киндерман принялся настаивать, чтобы Макс объяснил смысл своих слов, но ответы брата становились все более непонятными.

Макс вдруг заявил:

— У нас две души.

А потом снова бессвязно залепетал

Сон начал постепенно растворяться, и вскоре Макс растаял, превратившись в призрак, продолжавший нести полную околесицу.

Проснувшись, Киндерман приподнял голову. Сквозь щелочку в занавесках пробивался сумеречный свет — близился восход солнца. Лейтенант опустил голову на подушку и принялся размышлять о своем странном сне... Что же он мог означать?

— Ангелы-врачи,— вслух пробормотал Киндерман.

Мэри заворочалась во сне. Киндерман осторожно выскользнул из-под одеяла и направился в ванную. Нащупав выключатель и прикрыв за собой дверь, он зажег свет и справил нужду, недовольно косясь в сторону ванны. Там, лениво шевеля плавниками, все еще ожидал своей участи несчастный карп, и лейтенант отвернулся, чтобы не видеть его. Киндерман умылся, побрился и снял халат, висевший тут же на маленьком дверном крючке.

Выключив свет, он спустился по лестнице, вскипятил чайник, уселся за стол и задумался. А вдруг этот сон имеет непосредственное отношение к будущему? Может быть, он является предчувствием смерти? Киндерман покачал головой. Нет, сны о будущем никогда не были у него такими красочными и отчетливыми. А этот сон вообще ни на что не походил. И произвел на лейтенанта очень сильное впечатление.

— Только не в мире снов,— пробормотал Киндерман.— Две души. Это тот мир, где мы занимаемся самосозерцанием.

А вдруг, пока он спал, само подсознание протягивало ему ключ к решению задачи, над которой он постоянно бился? Вечная проблема боли... Киндерман вспомнил очерк Юнга «Видения», где рассказывается о том, как психиатр столкнулся со смертью. Его доставили в больницу в состоянии комы. Он чувствовал, как покидает собственное тело и словно плывет по воздуху куда-то ввысь, а потом витает над планетой. Психиатр уже собрался было посетить некий храм, паривший тут же неподалеку, но вдруг к нему приблизился доктор, причем, судя по одежде, это был врачеватель из Древней Греции. Он принялся уговаривать психиатра вернуться в собственное тело и укорял его за то, что тот еще не закончил свои земные дела. И через мгновение Юнг очнулся на больничной койке. Он тут же узнал врача, хотя в грезах тот явился ему в странном одеянии. Юнга охватила тревога: его беспокоила судьба доктора. И действительно, тот через пару недель серьезно заболел и вскоре умер. Однако самыми сильными чувствами из тех, что довелось ему тогда испытать,— и эти чувства не покидали его еще по крайней мере месяцев шесть — были глубочайшая депрессия и сознание того, что ему пришлось вернуться в собственное тело и в этот мир, который он отныне называл не иначе, как «ящик».

«Может быть, здесь и кроется ответ? — про себя рассуждал Киндерман.— Может быть, вся наша трехмерная Вселенная является всего-навсего искусственно созданной конструкцией и служит лишь для того, чтобы в определенный промежуток времени мы решали те задачи, которые нельзя решить в других мирах? Возможно, и проблема зла придумана для того, чтобы мы разобрались в ней самостоятельно? И может быть, наши души являются в этот чуждый им мир облаченными в тела, словно подводники, напялившие на себя водолазные скафандры и устремившиеся на океанское дно? И не сознательно ли мы выбираем боль, чтобы потом страдать?»

Киндерман размышлял, способен ли человек существовать без боли, по крайней мере, без необходимости ее ощущать. И сохранятся ли тогда понятия чести, храбрости и доброты? Если Бог хороший и добрый, он не должен пройти мимо страдающего и плачущего ребенка. А он проходит. Он просто наблюдает. А не человек ли попросил его именно наблюдать? Ибо именно человек и взвалил на свою душу все самые суровые испытания, дабы сделаться настоящим человеком, и случилось это в незапамятные времена, до того как была создана твердь небесная.

Больница. Ангелы-врачи. «Да, нас всех здесь лечат». Ну разумеется,— решил Киндерман.— Все сходится. После смерти необходимо отдохнуть недельку-другую. Это что-то вроде курорта во Флориде. Хуже, во всяком случае, от этого не будет.

Киндерман еще немного порассуждал на эту тему, и она показалась ему забавной. Но как только лейтенант подумал о страданиях высших животных, он тут же зашел в тупик. Звери-то уж наверняка не могли выбрать для себя боль, а ведь даже самая расчудесная и преданная собака не имела бессмертной души. «И все же в этом что-то есть,— сам себе возразил он.— Это уже ближе к истине». Оставалось лишь логически обосновать данную теорию. Чтобы она, имея смысл, выставляла Бога в самом выгодном свете. Киндерману казалось, что сейчас он на верном пути.

На лестнице послышались торопливые шаркающие шаги. Он обернулся и скорчил недовольную гримасу. Шаги приближались. Лейтенант поднял глаза и увидел тещу. Ей рке стукнуло восемьдесят, и Киндерман в который раз принялся разглядывать старушку. Седые волосы аккуратно уложены в пучок, черный халат...

— Я и не знала, что ты уже встал,— удивилась она. Все лицо ее избороздили морщины.

— А я вот встал,— отозвался Киндерман.— И это факт.

Казалось, она задумалась над его словами. Потоптавшись на месте, старушка поспешила к плите.

— Сейчас я поставлю чайник.

— Я уже пил чай.

— Выпей еще.

Она подошла к столу и, дотронувшись до чашки зятя, бросила на него такой взгляд, какой, наверное, был у Господа Бога, когда ему сообщили о Каине.

— Он же остыл,— ледяным тоном констатировала теща.— Я приготовлю новый.

Киндерман взглянул на часы. Почти семь.

«Что происходит со временем?» — удивился он, а вслух спросил:

— Ну как Ричмонд?

— Там сплошь и рядом негры. Больше вы меня туда ни за какие коврижки не затащите.

Теща плюхнула чайник на плиту и пробурчала что-то на идиш. Зазвонил телефон.

— Ничего, я возьму,— спохватилась она и сняла трубку.— Да?

Киндерман наблюдал, как старушка с недовольной гримасой выслушивает чьи-то слова, а затем хмурится.

— Это тебя. Один из твоих дружков-гангстеров.

Лейтенант вздохнул и, поднявшись, взял трубку.

— Киндерман слушает,— устало произнес он.

И застыл как вкопанный. Лицо его окаменело.

— Сейчас буду,— буркнул он и бросил трубку.

Утром в шесть тридцать был убит священник. Его обезглавили прямо в исповедальне церкви Святой Троицы, в то время как он выслушивал одного из прихожан.

Убийцы на месте преступления не оказалось. Кто мог его совершить, оставалось только гадать.