4 ноября 1839

Хонам

Два дня назад срочным порядком доставили письмо от Чжун Лоу-сы, который сейчас вместе с комиссаром Линем объезжает провинцию. Нам с Комптоном, говорилось в депеше, надлежит тотчас выехать в Вампоа, а затем паромом добраться до Хумэня, где расположена таможня, выдающая пропуска для прохода судов в Кантон.

Дело было вот в чем: с Явы только что прибыло судно под британским флагом “Роял Саксон”, и капитан-англичанин изъявил желание доставить свой груз в Кантон. Он даже согласился подписать обязательство – мол, под страхом смерти зарекается от опийной торговли. Это стало хорошей новостью, ибо все последнее время капитан Эллиотт запрещал английским купцам давать подобные клятвы и заходить в Кантон. Но вот наконец появился знак, давно ожидаемый комиссаром Линем: британские торговцы, похоже, вознамерились пренебречь указанием полномочного представителя. Одно английское судно уже нарушило запрет, а коли и “Роял Саксон” войдет в Кантон, за ним наверняка последует масса других кораблей, что ознаменует крупную победу нового губернатора.

Нам с Комптоном предстояло быть переводчиками, обеспечив полное и точное взаимопонимание между таможенниками и капитаном с его командой. Необходимость во мне была вызвана тем, что экипаж состоял в основном из ласкаров. Поскольку я считаюсь иностранцем, Чжун Лоу-сы вложил в письмо особый пропуск, избавлявший меня от чиновных придирок.

Хумэнь стоит у пролива, который европейцы называют Бог или Бокка Тигрис – Тигриная пасть. От Гуанчжоу до Хумэня около ста восьмидесяти китайских ли (примерно шестьдесят миль), поездка на лодке обычно занимает полтора дня.

Нужно поторапливаться, сказал Комптон, прилив достиг высшей отметки, а с отливом лодки тронутся в путь. Я сгонял домой за вещами, и потом мы встретились на причале Очко. Лодка доставила нас в Вампоа, где мы сели на паром до Хумэня.

Это похожее на гусеницу судно было битком набито людьми, домашней живностью и грузами. Благодаря нашему особому пропуску мы отыскали тихий уголок, где обустроились на ночь.

На другой день к вечеру прибыли в Хумэнь. Город небольшой, но соседствует с фортификационными сооружениями, самыми крупными на Жемчужной реке. Форт, чужеземцами прозванный Анунгхой, сторожит пролив, располагая внушительной орудийной батареей. Здесь берег круто уходит вверх, образуя холм, на вершине которого оборудована еще одна огневая позиция с мощными пушками.

Таможня, конечный пункт нашей поездки, заметнее всех прочих строений в порту. Там мы узнали, что “Роял Саксон” уже на якорной стоянке и капитану велено завтра утром явиться для подписания бумаг. Меж тем от Гонконга вышла британская эскадра с капитаном Эллиоттом на борту, намереваясь, конечно же, блокировать непокорный корабль. Все вокруг были взвинчены до предела, гадая, что уготовил завтрашний день.

Комптон рассчитывал, что мы заночуем в таможне либо какой-нибудь соседней конторе. Однако нам сказали, что для нас помещения нет, мол, вопрос с ночлегом решайте сами. Печатник расстроился, а я почувствовал облегчение, ибо, несмотря на официальный мандат, таможенники на меня смотрели косо, и мне вовсе не хотелось у них оставаться.

Мы отправились искать пристанище, но все городские постоялые дворы были забиты под завязку: намечалось серьезное укрепление оборонительных сооружений Тигриной пасти, и в Хумэнь потоком хлынули рабочие и десятники.

К счастью, у Комптона здесь имелась родня, что вовсе не удивительно, поскольку он отсюда родом. Кровники его обитали на соседнем острове Шайток, который чужеземцы именуют Чуенпи. Мы наняли лодку, и вскоре нас тепло встретили родные печатника.

Уже поздно вечером дети хозяев повели нас на долгую прогулку. Остров утопает в пышной зелени, над которой высятся два островерхих холма. Но здешние красоты обманчивы: подобно Хумэню, Чуенпи ощетинился пушками. У самой воды обустроена большая огневая позиция, развернутая к мысу Тайкок, что возле Тигриной пасти, а еще одна мощная батарея расположилась на другом берегу. Небольшой форт сооружен и на вершине наиболее высокого холма, откуда открывается широкий обзор окрестностей. Пейзаж потрясающий – как будто любуешься картиной-свитком. На востоке речное устье превращается в широкий раструб, на одной стороне которого Гонконг, а на другой Макао; на западе Жемчужная река петляет по зеленой долине, неся к Гуанчжоу свои ярко-голубые, кое-где изрезанные лесистыми островами воды. На дальнем берегу виднеются зубчатые горные вершины в дымке облаков.

Комптон захватил с собою подзорную трубу, и мы по очереди рассмотрели корабли внизу. Китайская флотилия, собравшаяся у Тайкока, состояла из шестнадцати боевых джонок с бойницами по всей длине корпуса. На мачтах, унизанных флажками и стягами, взметнулись, точно крылья мотылька, плетеные косые паруса, нос каждого судна был украшен двумя большими нарисованными глазами. Корабли эти, производившие впечатление своим ярким обликом, были невелики – не больше сотни футов в длину, то есть примерно как “Ибис”, а то и меньше. В размерах они уступали обычным торговым джонкам, а что до европейских судов, то английские боевые корабли даже шестого класса гораздо больше и мощнее.

Меж боевых джонок сгрудилась дюжина лодчонок и плотов с черными флагами. Комптон пояснил, что это “зажигалки”, предназначенные для уничтожения кораблей противника. Среди них были и “вонючки”, начиненные отравляющими веществами.

Британские корабли стояли в паре миль к востоку, там, где устье принимало вид раструба. Английский отряд насчитывал всего два бота и два небольших корабля отнюдь не грозного вида: корвет и малый фрегат. Табель о рангах королевского флота относит их, по-моему, к четвертому-пятому классу боевых кораблей.

“Роял Саксон”, бросивший якорь возле острова, смахивал на жирную рыбину, которую караулят два разномастных хищника. В подзорную трубу я разглядел на палубе много голов в тюрбанах. Ласкары! Интересно, а как себя чувствовал бы я, окажись меж китайскими и британскими охотниками?

На обратном пути Комптон сказал, что англичане, скорее всего, уклонятся от столкновения. Как двум судам противостоять шестнадцати боевым единицам?

Я счел за лучшее промолчать.

Утром мы отправились в таможню, но оказалось, что нужда в нас отпала: пропуск уже выдан, известили чиновники, “Роял Саксон” вскоре возьмет курс на Вампоа.

Других дел у нас не было, и мы решили вернуться на Чуенпи за вещами. На подходе к деревне мы заметили хозяйских ребятишек, бегом взбиравшихся на холм, кинулись следом и быстро нагнали племяшей Комптона. Дальше поднимались все вместе и потом с вершины холма увидели, что “Роял Саксон” направился к таможне Хумэня, а британские корабли, на всех парусах пустившиеся вдогонку, уступают ему всего полмили.

Все это произошло так быстро, что застало врасплох китайскую флотилию: заякоренные джонки и лодки еще даже не тронулись с места.

Вскоре английские корабли приблизились к “Роял Саксон”. На фрегате сигнальщик просемафорил флажками. Затем пыхнул дым, бухнуло, и над носом торгового судна просвистело ядро.

Комптон не поверил своим глазам:

– Англичане атакуют английский корабль?

Нет, сказал я, пока только предупреждают: не вздумайте нарушить запрет на посещение Кантона.

“Роял Саксон” внял уведомлению и начал менять курс, круто взяв право на борт. Меж тем китайские суда пришли в движение – развернулись и под водительством флагмана стали подходить к британцам.

Английские корабли чуть сбросили ход и, уяснив, что китайцы идут им наперерез, встали в боевой порядок, корвет позади фрегата.

Джонки держались кучно и, сократив расстояние между собой и англичанами, пустили навстречу фрегату горящую “зажигалку”, но та плыла слишком медленно и не могла причинить никакого вреда. Не меняя курса, английские корабли сблизились с китайской флотилией на сотню футов, изготовились к атаке, и, по сигналу с фрегата, каждый дал бортовой залп.

Над фальшбортами обоих судов расцвели белые облачка, но звук выстрелов, запоздало пронесшийся над водой, достиг наших ушей, когда китайская флотилия уже скрылась в плотном дыму. Мгновенье спустя донеслись иные звуки – тошнотворный треск и хруст, перемежавшиеся дикими воплями.

Когда дым рассеялся, глазам предстала жуткая картина – казалось, пролив воспламенила молния, ударившая с небес. Вдребезги разнесенные мачты попадали в воду и на палубы, убив или искалечив стоявших под ними людей. Две джонки получили пробоины и, задрав носы, погружались в воду. От “зажигалки” остались только горящие деревяшки. Вода вокруг побоища бурлила – уйма молотящих рук и голов, то скрывающихся в волнах, то выныривающих на поверхность.

Я не выдержал и зажмурился. Когда нашлись силы вновь открыть глаза, я увидел, что флагманская джонка пришла в движение – похоже, из всей китайской флотилии уцелела она одна. Корабль, лишившийся двух мачт, медленно развернулся и дал залп. Бесполезно: англичане уже отошли и теперь маневрировали, готовясь к новой атаке.

Флагманом командует адмирал Гуань, сказал Комптон, передав мне подзорную трубу. Я приник глазом к окуляру и разглядел старика, отчаянно пытавшегося сплотить свою окровавленную, оглушенную команду. Тем временем английские корабли, закончив маневр, изготовились ко второму залпу. Адмирал встал к ним лицом, словно бросая безнадежный вызов.

Вновь над английскими бортами взвились облачка, вновь джонки скрылись в дыму. На сей раз залп увенчался невообразимым грохотом, от которого дрогнула земля под нашими ногами, и языками пламени, взвившимися в воздух вместе с обломками. Огненный столб, вознесшийся над водой, известил, что ядра угодили в пороховой погреб.

Вот дымная пелена истончилась, и мы увидели джонку, расколотую, как орех. Взрывная волна разбросала ее обломки, одарив соседние корабли пробоинами.

А британские суда безмятежно отходили к месту своей стоянки. Они ничуть не пострадали, если не считать пару-тройку дыр, прожженных в парусах.

На холме зрители плакали, не стыдясь.

– Все кончено! – рыдал племянник Комптона.

Печатник обнял его за плечи.

– Да нет, – сказал он. – Все только начинается.

Для Ширин супружеская неверность и предательство были терра инкогнита. Пересуды о чужих изменах – скажем, какой-нибудь дальней родственницы, которую в неблаговидной позе застали с зятем, – ее больше озадачивали, нежели ошеломляли. Как вообще подобное возможно? В каких словах делают предложение любовной связи? И как любовники скрываются от глаз служанок, горничных и прочей челяди?

Она искренне не могла понять, зачем создавать себе такие сложности. Не проще ли жить обычной жизнью? Что, кстати, гораздо приятнее.

Мысль, что на протяжении тридцати лет муж ее, не вызывая даже крохи подозрения, вел двойную жизнь, оглушила точно обухом по голове. Человек, успешно совмещавший две столь несхожие реальности, казался абсолютным незнакомцем. Больше всего тревожило, что уже из могилы Бахрам потянул ее в свой призрачный мир, это странное измерение, где все лукавство и обман. Мало того, Ширин ему ничуть не противилась и по своей воле устроила новую встречу с Задиг-беем наедине, причем не только ради извинений, но, главным образом, затем, чтоб больше узнать о сыне Бахрама. Неизвестно, обернется ли это добром, но коль уж окошко открылось, захлопнуть его не было сил. Изгнать из дум ребенка Бахрама было так же невозможно, как забыть собственных дочерей.

День поездки в Васай приближался, и Ширин вся извелась от мыслей о возможных мелких каверзах. Грумам, которые утром отвезут ее на причал, наверняка велят сопроводить хозяйку на борт судна и убедиться, что ей обеспечены все удобства. А по возвращении слугам устроят допрос. И что они доложат ее братьям с их женами? Вдруг углядят Задиг-бея и догадаются, что встреча-то условленная?

По дороге к пристани опасения Ширин достигли такой степени, что она сломала и без того уже изгрызенный ноготь. Но все ее тревоги оказались напрасны: Вико, само благоразумие, прекрасно знал, что делать, и предусмотрел всякие случайности.

Судно, двухмачтовое батело с командой из шести матросов и зашторенным павильоном в центре палубы, не вызвало никаких нареканий. Задиг-бея не было, зато пассажирку встретила благовоспитанная дуэнья по имени Роза, одежда и манеры которой выдавали в ней монахиню: строгое черное платье с длинным рукавом и воротничком под горло, из украшений только золотой крест.

Она оказалась кузиной Вико – дочерью его тетушки. Год назад муж Розы, гоанец, умер, оставив ее тридцатилетней вдовой.

Вдовство мгновенно сроднило двух женщин. Они взялись за руки, и Роза поведала о своем детстве в Гоа, о том, как вышла замуж за оружейного мастера и перебралась с ним в Макао, где он возьми и умри. Одинокая, бездетная, она вернулась в Индию, чтобы передать кое-какие вещи покойного его родне.

Задиг-бей появился лишь после того, как судно, подняв паруса, вышло в гавань, и сделал это деликатно: Вико о нем предуведомил, дав Ширин достаточно времени, чтобы краем сари прикрыть лицо.

Потом вчетвером пили чай с лепешками кхакра. Задиг рассказывал о ремесле часовщика, атмосфера за столом потеплела, и Ширин уже казалось глупым сидеть под накидкой, тем более что Роза, гораздо моложе ее, и не думала прятать лицо. Позволив краю сари соскользнуть с головы, Ширин о нем больше не вспоминала.

Когда она совсем освоилась, Вико и Роза нашли предлог, чтобы оставить ее наедине с Задигом. Тот, слава богу, продолжил рассказ о хронометрах, неловкого молчания не возникло. Трогательная тактичность собеседника придала сил, и Ширин смогла выговорить заготовленные слова:

– Я должна просить прощенья, Задиг-бей.

– За что?

– За сказанное мною в церкви. Я очень и очень сожалею, что не поверила вам.

– Пустяки, биби-джи. Сказать по правде, ваша преданность мужу меня покорила.

– Хоть он того не заслуживает?

– Поверьте, он очень любил вас и дочерей. Все, что он делал, было ради вас.

Глаза Ширин увлажнились, но она не хотела тратить время на слезы.

– Пожалуйста, расскажите о сыне Бахрама. Какой он?

– Ну что вам сказать… Жизнь Фредди была нелегкой. Бахрам делал для него все, что в его силах, однако не смог исполнить его главное желание.

– Какое?

Задиг улыбнулся.

– Увидеть вас, биби-джи. Фредди хотел с вами познакомиться, войти в вашу семью. Понимаете, он рос в кантонском плавучем городе, но не был безоговорочно своим даже для “лодочного народа”, который у китайцев считается этаким изгоем. Фредди знал, что богатый отец его женат на женщине из видной семьи, и страстно желал хоть крохи признания. Он упрашивал отца отвезти его в Бомбей, но Бахрам-бхай понимал, что ни ваша семья, ни община парсов не примут ублюдка и все станет только хуже.

У Ширин перехватило горло, она откашлялась.

– Возразить нечем, Задиг-бей, муж, наверное, был прав. Возник бы страшный скандал, братья мои и на порог не пустили бы парня. Скорее всего, и я бы отказалась свидеться с ним. Однако со смертью Бахрама все переменилось. Теперь, когда я знаю о существовании этого юноши, я не успокоюсь, покуда его не увижу. Как по-вашему, он все еще желает встречи со мной?

Задиг решительно кивнул:

– Конечно, биби-джи. Фредди осиротел, он брошен на произвол судьбы. В целом свете у него никого, кроме сводной сестры. Сейчас он еще больше нуждается в вас.

– Но как нам все это устроить?

Часовщик задумчиво сложил пальцы домиком.

– Я проведал, что нынче он в Сингапуре. Если б вы, биби-джи, поехали в Китай, у вас была бы остановка на этом острове. А там свидеться нетрудно.

– Думаете, вы сумеете его разыскать?

– Сумею, биби-джи, наверняка. Если решите пуститься в путь, вы его точно увидите. Все зависит от вас.

Готовясь к ночному свиданию с миссис Бернэм, Захарий не единожды обошел вокруг имения, рассматривая угодья и прикидывая свой маршрут. Деревья, росшие между речным берегом и особняком, служили хорошим прикрытием. Единственным осложнением могла стать гравийная дорожка, огибавшая дом, по ней предстояло ступать осторожно, чтоб не выдать себя хрустом камешков.

Однако все расчеты перечеркнула погода – незадолго до означенного часа на город обрушилась гроза.

За несколько минут до одиннадцати Захарий натянул шапку, укрыл плечи старой клеенкой, сунул под мышку обернутый парусиной “Трактат” и, осторожно спустившись по скользким от дождя сходням, припустил к имению. Вспышки молний помогли ему быстро отыскать дерево перед будуаром миссис Бернэм.

Дом был темен, но сквозь шторы на окне спальни просачивался свет. Убедившись, что вокруг никого, Захарий метнулся к особняку и одним махом одолел гравийную дорожку. Дверь черного хода открылась послушно, и он проскользнул в дом, не забыв замкнуть щеколду.

Как и было обещано, на первой ступеньке узкой лестницы стояла зажженная свеча. Захарий скинул облепленные грязью башмаки, насквозь промокшую шапку и клеенку. Цапнул свечу и взлетел на площадку. Впереди из-за двустворчатой двери пробивался свет. Захарий двинулся к ней, осторожно минуя стульчак, умывальник и полки уборной.

Будуар представлял собою большую, богато обставленную комнату, освещенную лампами, язычки пламени в которых чуть подрагивали из-за гулявших по дому сквозняков. Посредине стояла огромная кровать с балдахином, затянутая прозрачной москитной сеткой. Рядом с изголовьем расположились два кресла, в одном из которых сидела миссис Бернэм. При появлении Захария она встала, ее высокая фигура с пышными формами выглядела грозно.

До сих пор Захарий тешил себя надеждой, что необычность встречи несколько смягчит несгибаемую мадам. Однако надежда эта моментально растаяла, ибо нынче облик хозяйки Вефиля был устрашающ как никогда – в руке ее посверкивал тупорылый револьвер, да и само облачение выглядело воинственно: бархатный тюрбан и этакий кокон от горла до пят, мерцавший, точно латы. Лишь приглядевшись, Захарий понял, что это платье “баньян” – балахон из плотного шелка, густо украшенный вышивкой и в поясе перехваченный шнуром с кистями.

Не тратя времени на любезности, в знак приветствия и приглашения войти миссис Бернэм лишь качнула револьвером, но, заметив, что визитер не сводит с него испуганного взгляда, позволила себе улыбнуться и насмешливо проговорила:

– Я надеюсь, эта штуковинка не обеспокоила вас, мистер Рейд. Я сочла благоразумным удостовериться, что в столь поздний час ко мне пожаловали именно вы, а не какой-нибудь незваный гость, вознамерившийся проникнуть в мой будуар. Что ж, в том я убедилась и могу разоружиться.

Она положила револьвер на столик между креслами, однако Захарий подметил, что оружие осталось в пределах досягаемости, и расслышал предупреждение в следующих словах хозяйки, произнесенных небрежно:

– Между прочим, стрелок я отменный. Знаете, мой отец, бригадный генерал туземной пехоты, любил повторять, что целкость – залог чести дамы.

– Да, мэм.

Захарий похвалил себя, что догадался обернуть “Трактат” парусиной: страшно подумать, какая взбучка ему грозила, если б книга промокла. Он сделал шаг вперед и протянул сверток хозяйке:

– Вот книга, мадам, она, слава богу, ничуть не пострадала от дождя.

– Благодарю вас. – Миссис Бернэм благосклонно кивнула, указав на второе кресло: – Прошу, располагайтесь, мистер Рейд.

– Спасибо. – Захарий отметил на столике графин и два стакана.

Перехватив его взгляд, хозяйка сказала:

– Я подумала, что в такую ненастную ночь капелька бренди не помешает. Сделайте милость, угощайтесь и мне налейте.

Захарий наполнил стаканы и подал один миссис Бернэм, однако руки ее уже были заняты блокнотом и карандашом.

– Время поджимает, и, дабы использовать его с толком, я заранее составила список вопросов, которые необходимо задать, – сказала она. – Ну что, начнем?

Захарий предпринял робкую попытку оттянуть допрос:

– Я даже не знаю…

– Конечно, не знаете, – раздраженно перебила миссис Бернэм. – Что вы можете знать, если я еще ни о чем не спросила? Вы должны понять, мистер Рейд, что зловредность вашего недуга сильно зависит от времени его начала и прочих ранних опытов. Чрезвычайно важно воссоздать точную историю болезни. Значит, прежде всего надо определить, когда вы пали ее жертвой. Вы помните, сколько вам было лет, когда проявились первые симптомы?

Захарий вспыхнул и опустил взгляд.

– Вы хотите знать, когда я начал…

– Именно. Необходимо установить источник этой заразы. Симптомы возникли сами по себе? Или, так сказать, от общения с другой жертвой?

Негодующий возглас сорвался с губ Захария:

– Боже мой! Неужто вы ждете подобных откровений?

Взгляд миссис Бернэм стал жестким.

– Бесспорно, мистер Рейд.

– Тогда должен вас огорчить, мадам: это не ваше дело, и черта с два я вам отвечу.

Сей бунт не возымел никакого действия, тон миссис Бернэм был неумолимо стальным.

– Позвольте напомнить, мистер Рейд, что вопросы эти и возможные на них ответы мне гораздо неприятнее, чем вам. Не стоит забывать, что не по своей вине я оказалась в печальной ситуации, вынуждающей меня проводить опрос. Я впрямь не понимаю, с какой стати вы тут изображаете скромника, коли на моих глазах сами же явили внезапную выходку вашего… ваших симптомов. Причем дважды.

– То были случайности, мадам, и они не дают вам права подвергать меня подобному допросу.

– Поверьте, мистер Рейд, я задаю вопросы не ради вмешательства в вашу интимную сферу. – В тоне мадам слышалась явная угроза. – Это сбор необходимых данных, которые понадобятся доктору Олгуду для лечения вашего заболевания.

Краска сбежала с лица Захария, он вдруг осип.

– Но вы же ему ничего не скажете?

– Поживем – увидим, – отрезала миссис Бернэм. – Только имейте в виду, что на моем месте доктор Олгуд не обошелся бы одними вопросами.

– В смысле? – Захарий испуганно сжался в кресле. – Что еще ему нужно?

– Он бы счел необходимым обследовать… пораженное недугом место.

– Что? – ужаснулся Захарий. – То есть…

– Да, мистер Рейд, – кивнула мадам. – Доктор Олгуд считает, что обследование – первоочередная задача в подобных случаях. Не убоюсь сообщить, что его дневники содержат подробные измерения и зарисовки известного элемента мужской анатомии. – Она фыркнула и поправила тюрбан. – Вероятно, и вам пришлось бы позировать для портрета, если вы меня понимаете.

– Пропади я пропадом! – задохнулся Захарий. – У него что, совсем нет стыда?

– Полно, мистер Рейд. Вы же не думаете, что врач приступит к лечению, не изучив очаг болезни? И если вас обескураживает перспектива быть измеренным и зарисованным в назидание потомкам, то знайте: это далеко не самый радикальный из медицинских методов.

Захарий вздрогнул.

– А что еще?

– В случае необходимости врач прибегнет к хирургическому вмешательству, дабы пресечь рецидив припадков.

– Не может быть!

– Может, может. В наиболее тяжелых случаях крайнюю плоть пронзают шпилькой. Доктор Олгуд говорит, что подобным средством он излечил немало душевнобольных.

– Мать честная! – Захарий согнулся и сплел ноги. – В нем ни капли жалости, что ли?

Миссис Бернэм мрачно улыбнулась.

– Вот видите, мистер Рейд, у вас веская причина быть благодарным, что опрос провожу я, а не доктор Олгуд. По-моему, все яснее ясного: для вас же лучше честно и откровенно ответить на мои вопросы.

Категоричность, с какой это было сказано, раздула пламя бунта, тлевшего в душе Захария. Он вскочил на ноги и закричал:

– Нет, мадам! Этот допрос абсолютно беззаконен, и я вам не подчинюсь! Желаю доброй ночи!

Захарий шагнул к двери, но его догнал голос миссис Бернэм, в котором звенела угроза:

– Попомните, мистер Рейд, что ваш отказ от лечения вынудит меня передать доктору Олгуду все имеющиеся сведения о вашей болезни. И я не сомневаюсь, что, узнав о происшествии на балу, он сочтет необходимым оповестить соответствующие органы.

Захарий резко обернулся:

– То есть вы обратитесь в полицию?

– Да, если будет нужно.

– Но это же просто чудовищно, мадам!

– Отнюдь, это вовсе не столь чудовищно, как оскорбление моей стыдливости на балу и в комнате для рукоделия. Иль вы забыли, что в данной ситуации я – жертва? Я бы не исполнила свой долг перед женским полом, если б не приложила все силы к тому, чтоб более ни одна дама не пострадала от подобных оскорблений. Согласитесь, это вопрос общественной безопасности.

Переминаясь с ноги на ногу, Захарий отер рукавом лицо в бисеринах пота. Заметив, что он колеблется, миссис Бернэм не преминула усилить натиск:

– Разумнее пересмотреть ваше решение, мистер Рейд. Стоит секунду поразмышлять об имеющихся у вас вариантах, и станет очевидным, что лучший из них – мой опрос. И все это вам же во благо, не правда ли?

Захарий сник, словно из него выпустили воздух. Волоча ноги, он вернулся к креслу и налил себе бренди.

– Так что вы хотели узнать, миссис Бернэм?

В тот день, когда полк закончил марш к месту своей постоянной дислокации в Рангпуре, Кесри не возглавлял походную колонну. Его роту нарядили в тыловое охранение, что означало необходимость дождаться окончания погрузки палаток и боеприпасов на телеги и мулов, а затем медленно двигаться вслед за повозками с больными и ранеными. Лазарет часто останавливался, дабы санитары обиходили своих подопечных, и тогда арьергардная рота выставляла посты охранения от бандитов и грабителей.

Обычно переход старались закончить до наступления дневного зноя. Но лишь головные части колонны пользовались этим благом, а вот арьергард продолжал движение и в самое пекло. Из-за железных каркасов киверов, накалившихся под полуденным солнцем, сипаям казалось, будто им нахлобучили кипящие котелки.

Кесри, старше всех в роте, переносил поход тяжелее своих солдат, которые были почти вдвое моложе его и не обременены таким множеством старых ран. Заботясь о себе, после обеда он объявил долгий привал, чтобы переждать жару. Разомлевшие на отдыхе сипаи двигались еле-еле, и марш возобновился уже на закате. Когда впереди замаячили огни военного городка в Рангпуре, был поздний вечер; тужурка Кесри вся пропиталась потом, толстый слой пыли, осевший на влажную ткань, напоминал штукатурку.

До лагеря оставалось около мили, и тут вдруг из тьмы вынырнул Пагла-баба.

– Поспеши! – крикнул он, цапая Кесри за руку. – Субедар ждет тебя прямо сейчас!

– Зачем это?

– Не ведаю, тебе приказано срочно явиться в его палатку. Там уж собралось начальство – джамадары, хавильдары, найки.

– Много их?

– Человек девять-десять.

Кесри насторожился. Подобное собрание туземных командиров было событием необычным и в лагере, и в городке. Английские офицеры категорически запрещали этакие сборища, полагая, что они приводят к заговорам и мятежам. Собрания допускались только с одобрения адъютанта, но позволяли их крайне редко, и лишь для решения семейных и кастовых вопросов. И потому совещание в столь позднюю пору было чем-то неслыханным.

Пагла-баба прямо-таки читал мысли Кесри.

– Субедар получил разрешение адъютанта, – сказал он. – Похоже, дело сугубо семейное, приглашены только близкие родственники. Встречают гостей, проделавших долгий путь из деревни под Гхазипуром.

– Тебе эти гости знакомы?

– Только один. Он и твой родственник – брат Хукам Сингха.

– Чандан Сингх?

– Он самый. Деверь твоей сестры Дити, верно?

– Да. Что он здесь делает?

– Не ведаю. Поторопись, Кесри!

Миссис Бернэм глянула свои записи.

– Если помните, я спросила, когда впервые проявились симптомы вашего недуга.

Захарий опорожнил стакан и снова себе налил.

– Кажется, лет в двенадцать-тринадцать.

– Они возникли сами по себе или от общения с другой жертвой?

Захарий выпил залпом.

– Дружок Томми научил.

Карандаш порхнул над страницей и замер. Миссис Бернэм прокашлялась.

– Позвольте узнать, мистер Рейд, знакомы ли вы… с действом, которое Божественное провидение замыслило как священный акт продолжения рода.

Захарий тоже откашлялся.

– Если вы спрашиваете, познал ли я женщину, мой ответ – да.

– И сколько же, осмелюсь спросить, вам было лет, когда вы впервые вступили в интимную связь?

Захарий налил бренди в оба стакана.

– По-моему, шестнадцать.

– И кто была эта женщина?

– Шалава, если вам так интересно.

– В смысле, женщина с улицы?

Захарий фыркнул.

– Скорее, из дома. Публичного.

– Вы часто бывали в этих домах, мистер Рейд?

– Раза четыре или пять, не помню.

– Понятно. – Миссис Бернэм глубоко вздохнула и, помолчав, спросила: – И только с этими женщинами вы… совокуплялись?

– Да.

– Мистер Рейд… – Миссис Бернэм покашляла и пригубила бренди. – Чрезвычайно важно, чтобы вы были со мной откровенны.

Захарий вскинул бровь.

– Я вас не понимаю, миссис Бернэм. Я так откровенен, что куда уж больше.

Мадам осуждающе нахмурилась.

– Нет, это неправда.

Захарий ответил гневным взглядом.

– Откуда такая уверенность? Вы же обо мне ничего не знаете.

– Прошу вас, мистер Рейд, подумать и быть со мной искренним, – не отставала мадам. – Если б я спросила, был ли в вашей жизни случай, когда вы соблазнили и обесчестили невинную девушку, смогли бы вы с чистой совестью опровергнуть сей факт?

– Да, черт возьми, смог бы! – рявкнул Захарий. – Ничего подобного я не делал!

– Но у меня иные сведения, мистер Рейд. Я знаю наверняка, что вы растлили одну, по крайней мере, несчастную девушку.

– Вы не можете знать наверняка, потому что это вранье! – взбеленился Захарий. – Я никого не растлевал!

– А что, если об этом я узнала от самой жертвы и вот в этой самой комнате?

– Говорю вам, не было никакой жертвы! – заорал Захарий. – Я понятия не имею, о ком речь!

Глядя ему в глаза, миссис Бернэм произнесла:

– О Полетт Ламбер. Станете ли вы отрицать, что соблазнили эту милую девушку и надругались над ней?

У Захария отвисла челюсть, на мгновенье он лишился дара речи, но потом залопотал:

– Не может быть… Полетт не могла такое сказать… не было этого…

– Однако вот сказала. Я это слышала из ее собственных уст. В этой комнате.

– Что именно она сказала?

– Отвечу. Это было в прошлом году, когда Полетт жила у нас. Я призвала ее к себе, дабы сообщить, что судья Кендалбуш жаждет взять ее в супруги. Не скрою, я очень рассчитывала на согласие Полетт. За то короткое время, что она провела с нами, я полюбила ее всей душой. Если б она приняла предложение судьи, то поселилась бы неподалеку, и наша теплая дружба сохранилась бы и продолжилась. Но не тут-то было: несмотря на все мои увещевания, Полетт отказалась наотрез, чем пробудила во мне подозрения. Я спросила, не отдано ли ее сердце другому. Она этого не отрицала, и тогда я справилась, не вы ли тот молодец, и Полетт не стала отпираться. Подозрения мои окрепли, и я поинтересовалась, не имела ли место преступная связь, и вновь Полетт не сказала “нет”, но даже, напротив, известила, что ждет ребенка!

– Невероятно! – опешил Захарий. – Как я признался, мне ведомо, от чего появляются дети, но уверяю вас, миссис Бернэм, у нас с Полетт ничего подобного не было!

– Сожалею, мистер Рейд, но вы, конечно, согласитесь, что нельзя полагаться на слово человека вроде вас, раба похоти, который не стыдится у всех на виду “драить штырь” и настолько не владеет собою, что в публичном месте возбуждается при виде женщины, годящейся ему в тетушки!

– Полноте, не такая уж вы старая, – вяло возразил Захарий.

– Даже если б я годилась вам в бабушки, это не имело бы значения для такого распутного прохвоста, как вы! – Миссис Бернэм повысила голос. – Скажу вам прямо: со дня бегства Полетт из нашего дома я знала, что тому виной вы. У меня не было и тени сомнения, что она скрылась, дабы родить незаконного ребенка. Своими опасениями я поделилась только с Ноб Киссином-бабу, и он со мною вполне согласился. Кроме него, о том я не сказала никому, даже мужу, ибо не хотела навлечь еще больший позор на Полетт. Но знайте: воздаяние неизбежно. Как только вы здесь появились, я вознамерилась открыть вам пагубность вашей жизни и поквитаться с вами за то, что вы сотворили с Полетт.

Миссис Бернэм разгорячилась, на щеках ее зардели яркие пятна. Удивительно, но пылкость ее охладила Захария, и с минуту он раздумывал, как убедительнее представить всю беспочвенность этаких домыслов.

– Вы, безусловно, правы в одном, миссис Бернэм, – наконец сказал он спокойно. – Да, с нашей первой встречи на “Ибисе” меня ужасно тянуло к Полетт. Однако мы виделись наедине всего раз-другой, и всякое такое свидание заканчивалось спорами или ссорой. Признаюсь, был один поцелуй, но и только. Еще я предложил ей выйти за меня, но она и слышать о том не хотела. Что касаемо соблазнения и надругательства, это было бы смешно, не будь столь оскорбительно. Подобное ей ничуть не грозило. И если она ждала ребенка, то уж, конечно, не от меня…

Тут вдруг Захария осенила мысль, и слова замерли на его губах. Он откинулся в кресле и, уставившись в потолок, поскреб подбородок, а предположения уже роились в его голове.

– В чем дело, мистер Рейд?

Мадам отложила блокнот и, подавшись вперед, вперила любопытный взгляд в Захария, которого обуяло злорадство, ибо внезапно они поменялись местами, точно корабельные офицеры, друг другу передавшие вахту.

– Пустяки, миссис Бернэм, – с напускным равнодушием ответил Захарий. – Так, мыслишка одна пришла.

– Какая? Пожалуйста, скажите.

Захарий немного помедлил, наслаждаясь просящим тоном мадам.

– Даже не знаю, стоит ли говорить.

– А что такое?

– Понимаете, какая штука, миссис Бернэм, это больше касается вас, нежели меня и Полетт, и может причинить вам большое огорчение.

Мадам опустила глаза.

– Скажите, это как-то связано… – начала она скрипучим, напряженным голосом, но смолкла и теперь сама отерла лицо, – с моим мужем?

– Да, – кивнул Захарий.

Миссис Бернэм прижала к груди руки с переплетенными пальцами.

– Вы обязаны все рассказать, мистер Рейд. Я должна знать.

Голос ее напрочь утратил былую властность, в нем слышалась только мольба. Просто не верилось, что еще минуту назад эта женщина командирским тоном отдавала таящие угрозы приказания.

– Вы в этом уверены? – спросил Захарий. – Обратной дороги не будет.

– Я уверена.

– Что ж, воля ваша.

Захарий переждал близкий раскат грома.

– Будем надеяться, вы не раскаетесь в своем решении. Как-то ночью, вскоре после своего бегства, Полетт устроила нашу встречу. Она сказала, что никогда не вернется в Вефиль, и умоляла взять ее на “Ибис”, чтобы добраться на Маврикий. На мой вопрос о причинах столь отчаянного шага она ответила, что желает любой ценой бежать из Калькутты, ибо страшится…

– Мистера Бернэма?

– Да. Я осведомился, не было ли чего-нибудь непристойного между нею и вашим мужем, и она поведала странную историю…

– Продолжайте. Я вся внимание.

– Дескать, мистер Бернэм частенько приглашал ее в свой кабинет для приватного изучения Писания…

– Дальше, мистер Рейд.

– Через несколько уроков, сказала она, мистер Бернэм… кое о чем ее попросил.

– О чем же?

– Что ж, не стану скрывать: он желал порки. Похоже, ему нравилось, когда женская рука пройдется по его огузку. Я этого не понимаю, однако на свете чего только не бывает.

– Полетт это сделала?

Захарий кивнул.

– Она согласилась, потому что мистер Бернэм был добр к ней и ей не хотелось выглядеть неблагодарной. Но потом она сообразила, что затея эта весьма опасная, и решила бежать.

– Скажите правду, мистер Рейд: она сбежала, потому что ее соблазняли, а потом взяли силой?

– Сейчас я почти уверен, что так оно и было. Хотя в том нашем разговоре она сказала, что решила бежать, чтоб до этого не дошло. Тогда я ей поверил, но вот после вашего рассказа понимаю, что кое-что она скрыла и даже, откровенно говоря, солгала мне.

Миссис Бернэм закрыла руками лицо и беззвучно заплакала.

– Неважно, что там произошло между Полетт и вашим мужем, – поспешно сказал Захарий, – но, уверяю вас, она не была беременна. Наверное, просто поделилась с вами своими опасениями.

– Откуда вы знаете?

– Через некоторое время мы с ней снова встретились, уже на “Ибисе”. Будь она на сносях, это стало бы заметно, но не было абсолютно никаких признаков. Может, это хоть немного вас утешит.

– Утешит? – всхлипнула миссис Бернэм. – О каком утешении вы говорите, если только что подтвердили мои наихудшие страхи и подозрения?

Она всем телом содрогнулась в рыдании, и бретелька платья свалилась с ее плеча, открыв тонкую ткань сорочки, обтянувшей пышную грудь. Захарий виновато отвел глаза и спросил:

– Значит, у вас были подозрения?

– Да, – кивнула миссис Бернэм. – Порой я гадала, не происходит ли нечто предосудительное между моим мужем и теми девушками, кому мы давали приют. Но Полетт казалась невиданно чистой душой, я не могла и подумать… Оттого-то и расточала на нее свою любовь. Теперь даже не знаю, чье предательство хуже – ее или моего супруга.

Уткнувшись в ладони, она опять зарыдала и, уже вовсе не статная, согнулась к самым коленям. Захарий присел перед ней на корточки.

– Знаете, предали не только вас, – негромко сказал он. – И меня Полетт обманула и предала. А я-то думал, она любовь всей моей жизни. – Сомневаясь, что его слышат, Захарий коснулся плеча мадам: – Миссис Бернэм?

Она подняла голову и, сощурившись, прошептала:

– Ой, смотрите-ка, мистер Рейд, ваши волосы все еще мокрые… от дождя, наверное…

Мадам осторожно коснулась темных кудрей, а потом вдруг запустила в них пальцы и, притянув к себе Захария, впилась в его губы.

Ответ его был столь неистовым, что покачнувшееся кресло завалилось набок и пара очутилась на полу рядом с тюрбаном, соскочившим с головы миссис Бернэм. Не прерывая поцелуя, Захарий занялся ее платьем и, пока от него избавлялся, раз-другой вместе с ней перекатился по ковру. Наконец он добрался до сорочки, но та заупрямилась, не желая расставаться с хозяйкой, и тогда Захарий просто рванул ткань, обнажив скрытую под ней спелую грудь.

Мадам пошла тем же путем, с треском разорвав на нем рубашку. В борьбе с собственными штанами и подштанниками Захарий, пытаясь их скинуть и одновременно раздевая миссис Бернэм, врезался во что-то, откликнувшееся хрустом переломленной деревяшки и звоном разбитого стекла. Захарий испуганно вскинулся, но мадам, не выпуская его из объятий, прошептала:

– Ерунда… столик и графин… За грозой не слышно…

Лоскутья разорванной сорочки и штаны Захария, сползшие к лодыжкам, были досадной помехой. В попытке от нее избавиться пара вновь перекатилась по полу, ощутив под спинами нечто твердое. Захарий уже приник губами к соску миссис Бернэм и потому не удосужился глянуть, что это было, и только уловил шепот над ухом:

– Пустяки… мой револьвер…

Миссис Бернэм обвила Захария руками и ногами, словно утопающий, вцепившийся в ветку. Приоткрытые губы ее исторгли стон, плавно перешедший в долгий пронзительный крик, и она резко прогнулась, будто желая сделать мостик, а потом вдруг обмякла и замерла. Застыл и Захарий, ибо ему казалось, что в недрах его тела запалили бикфордов шнур и теперь искрящийся огонек по спирали бежит на дно какой-то невероятно глубокой шахты. Вот он достиг заряда, и тогда ахнул мощный взрыв, от которого хрустнула каждая косточка и свело судорогой мышцы. Взрывная волна мигом докатилась до головы, и перед глазами вспыхнул, а затем медленно померк ослепительный золотистый свет, уступая место густой тьме.

Возвращение к реальности было чем-то, не изведанным прежде, и казалось не подъемом с темной глубины на поверхность, но мягким планированием с облака. Захарий потерял счет времени и осознал только, что так и лежит на полу в объятьях миссис Бернэм.

Когда он шевельнулся, она прошептала:

– Нет, погоди еще немного. Завтра нас затопит океаном вины и угрызений совести. Коль уж нам отпущена всего одна ночь, так пусть кара будет заслуженной.

Захарий удивленно приподнял голову:

– О чем ты? Хочешь сказать, другого раза не будет?

Миссис Бернэм нежно коснулась губами его щеки.

– Нет, не будет, мой милый. Мне очень жаль, но иначе нельзя. Это наш единственный и последний раз. Не понимаешь, что нам грозит большая опасность? Мистеру Бернэму хватит полунамека, чтобы убить нас обоих. Риск слишком велик.

– Но откуда взяться полунамеку? Мы будем осторожны, правда? Наверняка еще случатся ночи, когда слуги уйдут из дома.

Миссис Бернэм покачала головой и печально улыбнулась.

– И что потом? К чему это нас приведет? Ты неимущий юноша, я жена и мать, притом гораздо старше тебя.

– А сколько тебе?

– Тридцать три. А тебе?

– Двадцать один. Скоро двадцать два.

– Вот видишь. – Она поцеловала Захария в лоб. – Я гожусь тебе в тетушки и быстро надоем. Ладно, хватит гадать о будущем, давай-ка сполна используем отпущенное нам времечко.

В военном городке шатер субедара стоял возле плаца, по другую сторону которого высились палатки английских офицеров. На парусиновую стенку одной из них падала неестественно большая тень капитана Ми, сидевшего перед зажженной лампой.

Шатер субедара тоже был ярко освещен свечами и лампами. В нем собралось человек пятнадцать полковых унтер-офицеров, родичей Нирбхай Сингха. В отличие от Кесри, явившегося в пропыленной форме, все они уже переоделись в цивильное – дхоти и рубахи.

Из прибывших гостей Кесри знал только Чандан Сингха, губошлепа с бегающим взглядом. Однажды они встречались в Барракпоре, куда будущий деверь Дити приезжал за своим братом, уволенным из армии. Тогда он специально разыскал Кесри, чтобы поблагодарить за спасение Хукам Сингха.

Кесри уже приготовился выразить ему обычное соболезнование в связи со смертью брата, но слова замерли на его губах, когда он увидел злобный оскал и налитые кровью глаза Чандан Сингха.

Тут что-то не то, подумал Кесри. Субедар не предложил ему сесть, и он один оставался на ногах, хотя все остальные, даже те, кто ниже чином, сидели. Не сразу, но все же стало ясно, что это не просто умышленное оскорбление: похоже, он предстал перед трибуналом, этаким гибридом полевого суда и панчаята[45], где Нирбхай Сингх в роли верховного судии.

Кесри встал по стойке смирно.

– Вы посылали за мной, субедар-саиб?

– Да, посылал, поскольку нынче мы получили очень важные известия.

Субедар говорил сурово, негромко и размеренно. Кесри узнал эту манеру, которую тот приберегал для выступлений на военно-полевых судах. Лицо его было неулыбчиво и серьезно, слова он цедил медленно, выговаривая тщательно. Речь его текла монотонно, и если требовалось в ней что-нибудь подчеркнуть, он поглаживал усы.

– Давеча я тебя уведомил, что получил письмо, извещавшее о смерти моих родичей. – Субедар смотрел Кесри в глаза. – Погиб мой брат Бхиро Сингх, и умер мой племянник, а твой зять Хукам Сингх, с кем ты служил в Бирме. Сегодня мы узнали подробности его кончины, их сообщили Чандан Сингх и другие наши деревенские родственники, проделавшие очень долгий путь. Оказалось, все гораздо сложнее, чем мы думали. – Нирбхай Сингх выдержал паузу. – Стало известно, что в этих событиях замешан и ты.

– Я? – изумился Кесри. – Но я же был здесь, с вами, и знать не знал о том, что случилось. Как же я могу быть замешан?

– Через твою сестру. – Голос субедара чуть дрогнул, он смолк и погладил усы, но потом опять заговорил ровно: – Выяснилось, что она была в преступной связи с другим мужчиной, скотником из низшей касты.

Сходка отозвалась негодующим ропотом, а Кесри ошеломленно уставился на субедара и воскликнул:

– Не может быть! Я знаю свою сестру, она бы никогда такого не допустила!

И тогда Чандан Сингх, забившийся в угол, не выдержал и заорал:

– Если б ты знал эту суку, ты был бы в курсе, что она ранди, потаскуха! И вдобавок убийца! Она отравила мою мать и брата!

– Чуп рах! – оборвал его субедар. – Тебе слова не давали! – Он снова обратился к Кесри: – Сегодня, хавильдар, нам стало известно, что твоя сестра и скотник сбежали сразу после смерти Хукам Сингха. Похоже, она заранее готовилась к побегу, ибо спрятала свою дочь. И потому сильно подозрение, что Хукам Сингх был отравлен. Однако мы это опустим, поскольку сей факт недоказуем. Но вот что определенно: пара тщательно спланировала свое бегство. Они решили записаться в гирмиты и отбыть на заморский остров Маврикий. Однако в пути мой брат Бхиро Сингх узнал беглецов, чем накликал свою смерть. Его убил любовник твоей сестры, и она ему в том помогла.

Для Кесри все это было чистейшей воды вымыслом.

– Э на хо саке, это какой-то кошмар! – Он недоуменно потряс головой. – Субедар-саиб, вы знаете, как я вас уважаю, но разве могу я поверить вашим словам? Сестра из деревни-то никогда не выезжала, какое уж тут бегство за море? Курам на смех.

– Однако именно это и произошло, – сказал Нирбхай Сингх. – В Калькутте уже давно провели официальное расследование. Мы о том не знали, поскольку были в походе. Но все выводы и решения опубликованы на английском и хиндустани. – Он показал два бумажных листа: – Вот они. Мы их изучили, и никаких сомнений не осталось. Чандан Сингх и другие наши родичи ездили в Калькутту на слушания по делу, они хотели убедиться, что душегубы получат по заслугам. Но Господь уже сам распорядился: убийца Бхиро Сингха, любовник твоей сестры, сдох – он утонул, пытаясь сбежать с корабля. А вот сестра твоя жива, и пока она топчет эту землю, ни мне, ни моей семье не знать покоя, ибо невозможно забыть позор и бесчестье, какими покрыли нас, да и тебя, кстати, тоже.

Кесри опять помотал головой:

– Тут какая-то ошибка, речь о другой женщине, я знаю свою сестру…

– Аур хам тохра се ачха се джаани таани! А вот я ее знаю получше тебя! – Потрясая кулаками, Чандан Сингх сорвался с места. – Сестра твоя – блядь и сука! Семь лет она жила по соседству, и уж мне есть что о ней порассказать! Изо дня в день, только выйдем в поля, она себя предлагает. Давай, говорит, заделай мне ребенка. Стыдись, отвечаю, ты жена моего брата! Но разве блядям ведом стыд? Ни с кем другим не вышло, так она спелась с грязным скотником. Люди своими глазами видели, как по утрам он от нее выползал, кого хочешь спроси…

Кесри не успел опомниться, как ноги его сами сделали шаг вперед, одна рука схватила Чандана за грудки, а другая на коротком замахе нанесла удар, в который тело вложило свой вес. Губошлеп отлетел, врезавшись в парусиновую стенку шатра.

Кесри изготовился к новому броску, но ему помешали – четверо навалились, заломили руки и развернули лицом к субедару, сохранявшему полное спокойствие.

– Слушай меня, Кесри Сингх, – сказал он все так же сурово и монотонно. – Наша семья для тебя сделала много. Мы взяли тебя в этот полк, хоть ты не нашего рода. По доброте душевной мы тебя опекали, помогли тебе с чином, который нынче ты носишь. Мы пошли еще дальше, приняв в семью твою сестру, пересидевшую в девках чернавку и бесприданницу. Вот что мы для тебя сделали, однако ты ни разу не выказал благодарность, не дал понять, что ты это ценишь. За нашими спинами ты нас поносишь и смеешься над нами. Нам известно твое мнение, что без тебя полк никак не обойдется. Все это для нас не секрет. Мы мирились с твоими выходками, ибо щедры душой и умеем прощать. Тут мне доложили, что ты, узнав о смерти моего брата, накупил сластей для полковых девок! И вновь я промолчал, зная, что тебя накажут небеса. Так оно и случилось, ибо за то, что произошло, спуску нет. Наша семья запятнана, и сам ты замаран. Для тебя, Кесри Сингх, есть только один способ восстановить свою честь – ты должен доставить сюда сестру, чтобы она ответила за то, что сотворила. До той поры никто в полку – ни унтеры, ни рядовые – не станет с тобою пить и есть, не скажет тебе ни единого слова. Отныне здесь тебе места нет, а не захочешь уйти, ты станешь призраком. Утром я все объясню английским офицерам, они уважают наши решения касательно семейных и кастовых дел. Я скажу, что для нас ты – пария, изгой. В наших глазах ты просто бродячий пес, ты грязнее грязи. Твое пребывание в этом шатре нестерпимо, оно оскорбительно для нашего братства. Ты не смеешь переступать порог наших жилищ. Больше мне сказать нечего. – Субедар смачно харкнул на землю. – Сгинь с глаз моих, Кесри Сингх! Чтоб я тебя больше не видел!