— Он умрет?

Главный апотекарион «Завоевателя» купался в холодном стерильном свете. Галан Сурлак оторвался от созерцания неподвижного Ангрона и бросил на капитана Восьмой пылающий раздражением взгляд:

— Чем стоять тут без дела, Кхарн, лучше займись чем-нибудь полезным.

— Так. Он. Умрет? — с нажимом повторил тот и оперся кулаками о край стола, на котором лежал Ангрон, прямо напротив Галана.

Апотекарий вздохнул и распрямился, манипуляторы хирургеона втянулись в ранец за спиной.

— Да, Кхарн, рано или поздно, как любое смертное существо. Но в данный момент я почти уверен, что он выживет.

— Что с ним произошло? — спросил советник и посмотрел на отца.

Примарх вздрагивал и быстро двигал глазами под закрытыми веками. Время от времени спазм лицевых мышц растягивал губы в оскале, и железные зубы поблескивали в свете хирургических люменов.

— Похоже, тебе стоит задать этот вопрос не мне, — ответил Галан, оглядываясь через плечо на закованного в синие доспехи Пожирателя Миров, который стоял в глубине зала.

Вориас вернулся на «Завоеватель» сразу же, как только убедился, что на «Песьем клыке» Тетис получит должный уход и что его состояние стабильно. Пусть Ангрон и пребывал без сознания, лекцио-прим держался от отца на почтительном расстоянии. Псайкер уверился, что после случившегося в Зале побед его теперь вряд ли когда-нибудь подпустят к примарху.

— Отвечай, Вориас, — Кхарн отошел от стола и решительно шагнул к библиарию, — что за чары ты сотворил там?

— Я сотворил лишь то, — спокойно сказал лекцио-прим, — что помогло остановить убийства.

— Этого мало. — Центурион остановился в шаге от Вориаса. — Объясни, что именно ты сделал.

Библиарий выдержал его враждебный взгляд.

— Мы с братьями создали Единство — коллективное воплощение наших разумов — и направились к Ангрону, чтобы успокоить его. В сознании отца мы попытались отыскать воспоминание, в котором он владеет собой, но еще лучше — пребывает в беспамятстве, и заставить его тело поверить, что оно перенеслось в то время. Мы хотели ввести примарха в более умиротворенное состояние, чтобы восстановить порядок.

— Что случилось потом? — Кхарн снова взглянул на Ангрона. — Его сон — не естественное явление. В том твоя вина — твоя и твоих сотоварищей.

— С одним из нас, — перед мысленным взором Вориаса уже в который раз предстал Тетис, бьющийся в припадке о пол в Зале побед, — случилось несчастье. Его разум целиком или частью застрял в воспоминаниях Ангрона. Когда контакт прервался, оба оказались заперты за пределами своих телесных оболочек.

— Сколько это продлится?

Вориас покачал головой:

— Неизвестно. Дни или недели — невозможно сказать. Но они каким-то образом связаны друг с другом.

— Так что с этим Тетисом, псайкером из Восемнадцатой?

— Он в таком же состоянии, что и Ангрон. Не берусь предполагать, когда он выйдет из этой дремы и как мы можем разбудить его.

Лекцио-прим вытянул шею, заглядывая Кхарну за плечо.

— Если ты позволишь, я мог бы…

Капитан упер ладонь в нагрудник Вориаса, твердо становясь между ним и примархом.

— Тебе мало того, что ты уже натворил?

— Кхарн, — настаивал Вориас, — разреши мне соединиться с ним хотя бы на минуту. Позволь мне заглянуть в его мысли, чтобы узнать, где он и есть ли способ помочь ему вернуться. А что, если мой дар окажется полезен? Не стану ли я клятвопреступником, если буду бездействовать?

Галан не вмешивался в перепалку братьев. Он провел перчаткой с нартециумом над лежащим в коматозном сне Ангроном, чтобы проверить его жизненные показатели. Затем он скрупулезно собрал данные с датчиков и чувствительных механодендритов, облепивших голову примарха подобно клубку змей. Не желая упускать такого уникального случая, апотекарий вознамерился изучить работу Гвоздей Мясника настолько глубоко, насколько возможно.

— Что ж, пусть попытается.

Кхарн с удивлением посмотрел на Сурлака:

— Никогда бы не подумал, что ты станешь на его сторону, Галан.

Тот пожал плечами:

— Предложение лекцио-прима не лишено смысла. Состояние примарха вызвано не обыкновенной болезнью тела. Если отца поразило колдовство, не исключено, что только оно и сможет его пробудить.

Бросив короткий взгляд на Ангрона, Кхарн некоторое время оценивающе разглядывал Вориаса, а затем опустил руку.

— Минута — не больше.

Вориас кивнул и обошел советника, который даже не сдвинулся с пути к плите, где лежал Ангрон. Библиарий едва слышно шептал мантру для сосредоточения разума на стоящей перед ним задаче. Подойдя к генетическому отцу, лекцио-прим коснулся его ауры, которая до сих пор полыхала гневом, даже пока тот находился в коме. Гвозди Мясника предстали перед Вориасом в своем неизменном облике: короне черного пламени, пронизавшего своими языками каждый уголок отцовского сознания.

Галан Сурлак отошел от стола и жестом отогнал стайку медицинских сервиторов, парящую над Ангро- ном. Апотекарий вместе с Кхарном встали в шаге позади Вориаса. Восьмой капитан с явным напряжением переступил с ноги на ногу, держа руки как можно ближе к оружию на поясе.

Все глаза обратились к закованному в синюю броню Пожирателю Миров, застывшему подле Ангрона. От соратников по легиону исходили недоверие и подозрение, тогда как модифицированные разумы адептов Механикума распространяли лишь холодную отрешенность.

Вориас закрыл свой разум от навязчивых мыслей окружающих его людей, сосредоточился на лежащем перед ним полубоге и глубоко вздохнул. Горячее дыхание вырвалось облаком пара во внезапно похолодевшем воздухе. Мысленным усилием, отчасти похожим на то, каким человек вытягивает руку, лекцио-прим выскользнул из тела и направил пробный импульс через ладонь, которую держал над грудью Ангрона.

Лампы в апотекарионе мигнули. Пронзительный свист резанул по ушам собравшихся, и в следующую секунду люмены взорвались в снопах искр и вихрях битого стекла. Единственным источником света в помещении стал Вориас, на чьих доспехах засверкали разряды цвета закатного неба.

Энергетические сполохи вызвали у Ангрона приступ жестоких конвульсий — примарх едва не вырвал армированные оковы из креплений. Вориас отдернул руку от стола и сжал пальцы в кулак.

— Уйди от него прочь, колдун! — Кхарн оттолкнул библиария, и тот рухнул на землю, все еще испуская крошечные огоньки.

Хватая ртом воздух, Вориас попытался подняться на колени, но беспомощно осел на пол.

— Что случилось? — набросился Кхарн на библиария. Капитан оглянулся и заметил, что Ангрон больше не бьется в конвульсиях. — Что ты сделал?

— Нет, что ты увидел? — твердым голосом спросил Галан, присаживаясь рядом с Вориасом на корточки.

— Он грезит, — прохрипел тот между судорожными вздохами.

— Грезит? — Кхарн отвернулся от отца и злобно уставился на библиария. — О чем?

Вориас оглядел братьев. По его щеке скатилась одинокая кровавая слеза. Он разжал кулак, и на палубу ссыпалась щепоть мелкого белого песка.

— О боли.

Если бы Ангрон жил на Терре, отсчитывая годы взросления полными оборотами планеты вокруг родного солнца человечества, то в тот день ему исполнилось бы десять лет. Даже в столь юном возрасте Ангрон не уступал телосложением самым крупным воинам, сражавшимся и умиравшим в горячей пыли, а по силе вообще не имел равных.

Инаковость Ангрона бросается в глаза с первого взгляда. С тех пор, как мальчик вышел победителем в испытании дьяволовыми слезами и получил свое имя, зрители вздыхают в изумлении каждый раз, когда видят его на арене, — так стремительно он растет. Юноша ловчее всех остальных гладиаторов, он способен предугадать любое действие противника, и какое бы оружие ни оказалось у него в руках, он осваивает его до наивысшего мастерства за считаные мгновения.

Поначалу убийства причиняют Ангрону жестокую муку. В самый первый раз, когда он сражался за свою жизнь в колючих снегах, его одолевало иное ощущение. Тогда юноша отнимал жизни не просто так, тогда убийства были оправданы. Здесь же, на красных песках, кровопролитие не имеет причины, оно не влечет ни перемен, ни возмездия — резня ради резни. Ангрон и его соратники истекают кровью и гибнут в мучениях, чтобы потешить кровожадную толпу, которая, как они знают, никогда не насытится.

Со временем убийства даются все легче. Не видя иных перспектив, кроме жизни в неволе, мальчик принимает жизненный уклад сотоварищей и находит цель своего существования в гладиаторском ремесле. Его мировоззрение меняется: зрители больше не кажутся Ангрону чванливой толпой, глумящейся над страданиями других, — в их возгласах он слышит обожание, если не преклонение, перед его силой, и постепенно ненависть к ним испаряется. Но только не к «змеиным глазам».

Бой становится ритуальным танцем, почти религиозным обрядом, в котором каждый участник чтит другого, а кровь, которую гладиаторы проливают на арене, как ничто другое закаляет их братство. Ангрон не сдерживает себя, ибо иначе он нанес бы противнику чудовищное оскорбление. В схватках, где каждый сам за себя, поединок с последним воином, который пережил долгую жестокую схватку, приобретает особое благородство. Ангрон с честью препровождает соперника в небытие, дарует ему добрую смерть, после чего в цепях и под охраной вновь отправляется в пещеры.

Где-то на самых задворках разума Ангрон стыдливо прячет одну мысль — он завидует мертвым. Им больше нечего терять. Верховые, «змеиные глаза», горячая пыль — все это теряет для мертвецов всякое значение.

Но всеобщие битвы насмерть проходят не всегда. Вопреки своей жестокой натуре, верховые понимают, что расходовать гладиаторов следует с умом, иначе может случиться так, что в один прекрасный день развлекать население будет нечем. Если под конец фестивалей и священных праздников песок арены буквально пропитывается кровью рабов, то в обычные дни состязания, как правило, заканчиваются капитуляцией одной из сторон, и тогда воины возвращаются в свои пещеры, где победители и побежденные обмениваются узлами на триумфальной веревке.

Ангрон плетет чисто-красную веревку, ибо никто не имел ни малейшего шанса одолеть его в бою. Пусть братья и сестры получают черные узлы: он вяжет их с честью, не выказывая и тени превосходства. Этим обычаем гладиаторы скрепляют свое воинское братство, которое со временем перерастает в семью.

Юноша снова на красном песке вместе с десятком товарищей-гладиаторов ждет, когда начнется кровопролитие. Последние недели они бились с машинами, людьми и огромными зверями, но сейчас против них выставили одинокую женщину неопределенного возраста, которая жмется в комок под ярким светом и ревом зрителей. Она неестественно худа, одета в рванье, а на ее шее жужжит металлический обруч.

— А это еще что такое? — спрашивает Ангрон.

На уровне инстинктов он чувствует в этой женщине нечто — нечто крайне омерзительное, чего не может выразить словами. Один из гладиаторов качает головой, звякнув кольчугой о пластины брони:

— Я не…

Внезапно в воздухе разливается незнакомый запах. Ангрон смотрит на женщину и ощущает непонятно откуда взявшийся холод. Пылевые облака шарахаются от ее фигуры. Красный песок вокруг ее ступней схватывается ледяной коркой. Ближе всех к женщине стоит копьеносец Рин. Все эти явления, которые Тетис видит в отцовском воспоминании, прекрасно ему знакомы.

— Ведьма! — успевает выкрикнуть Рин, прежде чем его голова внезапно запрокидывается.

Челюсти гладиатора расходятся все шире и шире. С хрустом рвущейся кожи и связок верхняя часть головы откидывается так далеко, что копьеносец свободно глядит себе за спину. Кровь фонтаном хлещет из разорванного горла и окатывает Рина, содрогающегося от чудовищной боли.

«Почему он не падает? — с ужасом думает Ангрон. — Почему он еще не умер?»

Рин стоит, потому что эта щуплая женщина удерживает его силой мысли. Она вытягивает руку. С длинных ногтей капает жидкое пламя. Ведьма растопыривает пальцы, и Рин взрывается. Разлетевшиеся осколки костей впиваются в открытую плоть Ангрона. От копьеносца остается лишь лужа крови на песке, расплескавшаяся в виде какого-то непознаваемого символа, от взгляда на который разум Ангрона будто пронзают раскаленные иглы.

Еще один гладиатор кричит, когда с него начинает лоскутами слезать кожа. Невидимая сила поднимает его над землей и раскручивает в воздухе, разбрасывая кругом кровавые брызги. Вращение ломает воину кости, растирает их в порошок. Когда ведьма отпускает его, на песок падает лишь окровавленный кожаный мешок.

Но с каждым убийством она теряет силы. Вскипятив кровь троим воинам, бросившимся к ней, женщина падает на колено, вся покрытая потом, и по ее щекам струятся кровавые слезы. Обруч у нее на шее злобно гудит, и ведьма с криком поднимается на ноги, испуская со стиснутых кулаков языки лилового пламени.

Границы воспоминания смазываются. На Тетиса опускается пелена — эхо отцовской боли. К тому времени, как Ангрон добирается до колдуньи, он остается на арене один. Все его братья и сестры, которые вышли на песок вместе с ним, погибли страшной, невероятно мучительной смертью. Их отправили в небытие. Ни чести, ни славы — только страх и боль, и тьма, падающая на глаза, когда ведьмино черное колдовство заставляло их тела изгибаться под невероятными углами и лопаться.

Ангрон понимает, что колдунья здесь против своей воли — ее черты искажает болезненная гримаса, а крики полны мучений. Скорее всего, верховые изловили эту женщину на пустошах и доставили на арену на забаву толпе, как и всех остальных. Она не знает Ангрона и других гладиаторов, и поэтому ей не за что их ненавидеть и незачем расправляться с ними с такой бесчеловечной жестокостью. К убийствам ведьму понукает обруч, прижигая ей кожу. Юноша вспоминает, как три месяца назад его заставили сражаться с охотником и гончими, рвущими поводки. Он убил их всех голыми руками.

В его душе не остается места сочувствию. Только не после того, что она сотворила. Ангроном целиком завладевает жгучая ненависть, которая пройдет лишь тогда, когда он выпустит колдунье всю ее нечистую кровь.

Юноша несется к ней с поднятым топором. Замерзший песок непривычно хрустит под ногами. Глаза женщины вспыхивают, и оружие леденеет в его руке. Ангрон налетает на стену внезапно сгустившегося холода и сбивается с бега.

В сознании вспыхивает огонь, не менее обжигающий, чем тот, что поджаривает его плоть. Ангрон наседает, превозмогая боль, от которой Тетис почти слепнет, и хватает ведьму за тонкие плечи. Затем его руки смыкаются на ее горле.

Под усилившийся рев пламени гладиатор увлекает колдунью на землю. Он чувствует запах собственной выкипающей крови и видит кости, проглядывающие из обугленной плоти рук. Окровавленные пальцы скользят на металлическом обруче, который остался холодным, но Ангрон не сдается и продолжает душить ее.

В какой-то момент ведьма прекращает сопротивляться. На ощупь ее тело напоминает ледышку или камень. Ангрон ощущает внутри нее силу, которую ведьма никогда не смогла бы обуздать, силу, причинявшую женщине неимоверные страдания каждую секунду с самого ее рождения.

В огонь, который жжет юноше глаза, вторгается слово или лишь намек на слово, сплетаясь из мучительной боли:

«Пожалуйста…»

Ангрон рычит и разбивает голову колдуньи о замерзшую землю. Как только она умирает, огонь с ужасающим воем уносится из его разума. Обессиленный гладиатор отползает от трупа. За несколько мгновений тело ведьмы истлевает в пепел, словно сгорающее без огня дерево. На песке остается лишь жужжащий обруч.

Тетис все еще чувствует осколки души колдуньи, которые трепещут в воздухе, словно подхваченная ветром бумага, прежде чем сквозь истончившуюся завесу варп жадно не поглощает их один за другим. Библиарий заглядывает в отца и видит в его душе новый рубец — рану, которую ничто не смогло исцелить и ничто никогда не исцелит.