Сражение за высоту, которую нам предстояло отстоять, началось. И началось оно, как и предполагалось, в воздухе. Квадрокоптеры пролетели над нами навстречу дронам противника – «беспилотники» просто-напросто рвались в бой. И они поднялись выше дронов «бармалеев». Большие квадрокоптеры, как лично мне показалось, без видимых усилий отыскали управляющие дроны, что шли на нас в атаку. При этом я отдавал себе полный отчет в том, что видимая легкость работы «поисковиков» – это результат многолетнего кропотливого труда целых коллективов ученых, множество опытов и ситуаций, просчитанных на компьютерах.

Наши большие квадрокоптеры отдали своим более мелким собратьям команды, невидимые глазом и неслышимые человеческим ухом. Но отдали тоже не всем. Всего несколько из более мелких квардрокоптеров переместились в небе и заняли новую позицию. И в какой-то момент то один из них, то другой, когда цель оказывалась прямо под ними или даже чуть раньше, в зависимости от высоты собственного полета, производил выстрел из пушки, установленной у него на днище. Пушка имела очень короткий, почти пистолетный, если не короче, ствол, только значительно большего калибра, к тому же имела раструб, наподобие того, что стоит на автомате АК-74У[13]. И заряжена была какими-то меткими осколками, которые разлетались большим облаком, заметным только в небе, традиционно более светлым в это время суток, чем поверхность земли. Управляющие дроны «бармалеев» падали один за другим. Но доставались осколки не только им одним. Простые боевые дроны, случайно оказавшись поблизости, тоже получали свою долю и тоже завершали свое существование внизу, на земле. Остальные же были попросту лишены управления и зависали на месте, не понимая, куда им лететь и что делать. Их искусственный интеллект был не в состоянии самостоятельно выбрать себе цель. Но одновременно с этим большие квадрокоптеры, видимо, сумели «прочитать» их программу управления и взять ее на себя. Хотя, скорее всего, это делали инженеры-операторы Василия Васильевича со своими ноутбуками. Именно они, думалось мне, брали на себя команду над дронами противника. Все как один дроны «бармалеев» сделали круг, развернулись и полетели в обратную сторону, быстро удаляясь, и я вскоре, даже с помощью бинокля, мог рассмотреть только отдельные точки. А простым глазом, без помощи тепловизора, не видел уже и их. Только время от времени наблюдал в темном небе отдельные вспышки. Я хотел было спросить, что они означают, но подполковник Ягужинский опередил меня, ответив на мой невысказанный вопрос сам:

– А вспышки… Это дроны таранят своих собратьев. Но то ли еще будет сейчас! Смотрим концерт до конца.

Над нами пролетели квадрокоптеры из автобуса. Сразу за нашим высоко расположенным окопом они стали снижаться и приземлялись на склон рядом со своими коробками, то есть каждый из этих «умников» прекрасно знал место, с которого он отправился в полет. Убедившись в этом, я хотел было отыскать в бинокль Василия Васильевича, но не успел – мое внимание привлекли слабые, а скорее, просто отдаленные взрывы, раздавшиеся у меня за спиной. Резко обернулся и снова поднес бинокль к глазам.

– Не переживай… – успокоил меня подполковник. – И не нервничай… Это «рои» дронов бомбят тех, кто их послал, – атакуют собственные джихадмобили. А часть вообще бомбит места собственного запуска. Василий Васильевич свое дело знает.

– Знаю… – с тяжелой одышкой констатировал внезапно оказавшийся у меня за спиной Василий Васильевич. Он только-только взобрался по склону и, ни слова не говоря, взял из рук Ягужинского его бинокль. – А ты что подумал, майор?

– Он ничего не подумал, товарищ генерал-лейтенант, – ответил за меня Ягужинский. – Он только на взрывы среагировал и лицом показал свое удивление вашими успехами.

– Да, – согласился Василий Васильевич, – удивляться есть чему. Я сам, признаюсь, не ожидал подобного успеха.

Так, получается, это он – тот самый генерал, которому звонил подполковник. И даже не просто генерал, а генерал-лейтенант. Впрочем, я давно уже знал, что многими российскими военными разработками руководят гражданские люди, носящие высокие воинские звания. Но я совсем недавно, со смехом, если не с издевкой, представлял себе Василия Васильевича идущим в атаку бойцом в нескольких бронежилетах, которые не в силах прикрыть его объемный живот. И это представление вызывало во мне внутреннюю улыбку. Однако теперь мне стало ясно, почему Василий Васильевич не участвовал в инциденте на дороге, когда мой взвод влез в ситуацию, ему не свойственную. Генерал-лейтенант просто не имел права рисковать своим грузом и оставлять его без присмотра. Вспомнилось, что и в Иране, когда весь мой взвод высадили из вертолета на время заправки, Василий Васильевич оставался на месте, хотя шестерых его помощников высадили вместе с нами. В Иране, должно быть, тоже уважают высокое генеральское звание. А возможно, существовала какая-то договоренность с иранскими властями относительно того, кого следует высаживать во время дозаправки, а кого оставлять в вертолете. По крайней мере, генерал-лейтенанта общие понятия безопасности на иранском военном аэродроме не касались. Следовательно, и я должен был относиться к Василию Васильевичу с большим уважением.

Это я осознал быстро. И так же быстро сумел внутренне перестроиться.

– Да, товарищ генерал… Задали вы «бармалеям» жару. Нам работы не оставили…

– Благодаря вашей работе… – не удержался Ягужинский, чтобы не подбросить «леща». Впрочем, я его за это не осудил, поскольку подполковник сказал только то, что собирался озвучить я, он просто меня в очередной раз опередил.

Но Василий Васильевич, похоже, был привычен к такой оценке своей деятельности и никак на откровенную лесть не отреагировал, словно не слышал ни слова из сказанного.

В этот момент в бугорок перед окопом ударила шальная пуля. Бугорок был небольшим и напоминал очертаниями человеческую голову. И первой мыслью было, что стреляли, похоже, именно в голову. Об этом мы сразу и заговорили, присев за бруствер, но спокойствия разговору придал Тахир Футракулов, который перевел слова пулеметчика:

– Шальная пуля. Точно, что шальная. Она же прошла между двумя людьми, в которых попасть было легче, чем между ними угодить. Кто-то в агонии, получив пулю, нажал на спусковой крючок.

Я с опаской приподнял голову в шлеме над бруствером и протянул руку к бугорку. При этом вспомнил, какого калибра и с какой дистанции выдерживает армейский шлем от оснастки «Ратник»[14] пулю. Но в шлем пуля противника не попала. Я разворошил бугорок, вытащил вражескую пулю. Она была уже не горячей, но все еще теплой. Пуля была от американской снайперской винтовки Barrett M82, калибра двенадцать и семь на девяносто девять миллиметров. Самая мощная из американских снайперских и самая распространенная в мировом военном пространстве винтовка. По крайней мере, состоит на вооружении большинства стран блока НАТО, исключая Великобританию, которая стреляет из своей винтовки «двадцатого калибра», то есть, по сути дела, почти пушечным патроном. Пытался создать свою винтовку «двадцатого калибра» и известный американский изобретатель и производитель оружия «Барретт», но его винтовка М-107 имела такую отдачу, что буквально выбрасывала из окопа снайпера, и М-107 не приняли на вооружение.

Зажав пулю между указательным и большим пальцами, я показал ее, такую крупную, генералу и подполковнику Ягужинскому.

– Да, такая дура могла бы и через бронежилет ребра мне сломать, – сказал на это Ягужинский.

Я бросил взгляд на его бронежилет. Бронежилет был из простых титановых пластин. У меня во взводе рядовые бойцы давно уже носят металлокерамические бронежилеты, имеющие к тому же с внутренней стороны специальные амортизирующие валики-прокладки, которые позволяют не получить тяжелую травму в случае попадания крупной пули. Конечно, когда пуля пущена с короткой дистанции, то никакой бронежилет от нее не спасет. Однако валики-прокладки избавят ребра от перелома при попадании крупнокалиберной пули, пущенной издалека и уже не способной пробить бронежилет. «На излете» пуля существенно теряет скорость. Что тотчас заметил и Василий Васильевич, взявший пулю из моих рук.

– А пуля-то… Почти не деформировалась, только слегка оцарапалась о камни и землю. Глубоко хоть в землю вошла? – генерал посмотрел на меня.

– Никак нет, товарищ генерал, почти на поверхности была…

– Тогда я ее сумел бы, пожалуй, даже своим животом отбить… – усмехнулся он.

У генерала, похоже, не было иллюзий относительно своей внешности, и он умел над собой посмеяться. Но я поддержать Василия Васильевича не рискнул. Одно дело, когда над своим животом смеется он сам, и совсем другое, когда это же действие позволяет себе какой-то командир взвода, пусть и в звании майора.

– Это ж все равно, что камень из рогатки, – добавил генерал.

– Из самодельной… – вставил свое слово Ягужинский. – Современные боевые рогатки бьют – не приведи боже… Особенно если в голову попадут. В том числе и стрелами бьют.

– Я и имел в виду самодельную, – поправился генерал. – Я сам их в детстве, наверное, сотню сделал. Выходили толпой во двор, у нас там стол был в землю вкопан и две скамейки, садились и начинали о чем-то ожесточенно спорить. А как мимо идет женщина с кормой пошире, кто-то в эту корму стреляет. А еще любили, когда девушка с парнем шла. Ей и больно, и признаться перед парнем стыдно. А мы сдуру потом до упаду хохотали…

Ситуация возникла натянутая – никто не знал, что сказать на это признание, но она быстро разрядилась благодаря короткой прицельной очереди, которую дал пулеметчик Исхак Хабиби, не понимавший нашего языка. А я сообразил по этой очереди, что действия начинаются, и бросился на другую сторону окопа к брустверу, рядом с которым уже пристроил свою винтовку. Я пристроил ее именно рядом, в самом окопе, прислонив ствол к стенке, опасаясь, что один или несколько дронов сумеют прорваться и засыпать нас сверху осколками. В этом случае сама винтовка смогла бы пострадать. А что делать безоружному снайперу на линии фронта? Абсолютно нечего! Я тогда буду уже бесполезным балластом для своего взвода. В самом деле, кому нужен командир, лишенный возможности воевать! Остается надеяться, что погибнет кто-то из бойцов взвода, чтобы вооружиться его винтовкой! А это очень даже некрасиво для командира. К тому же подготовка снайпера, я думаю, что не открою ни для кого секрета, обходится армии довольно дорого, намного дороже, чем подготовка простого бойца спецназа, а подготовка бойца спецназа, в свою очередь, в несколько раз дороже подготовки простого солдата. Потому в спецназе и берегут своих бойцов. Не только, конечно, поэтому, но и поэтому тоже. Так что же говорить о снайпере, которым может стать далеко не каждый желающий. Для того чтобы стать настоящим снайпером, мало одного умения точно стрелять. Такой снайпер годится только для разового использования – потом его пристрелят. Каждый призыв срочников приносит мне кучу предложений бойцов из разных батальонов бригады. Это время горячее и беспокойное. Чаще всего присылают документы на бывших и действующих спортсменов-биатлонистов. И отказаться нельзя… То у одного бойца, то у другого заканчивается контракт, и требуется подготовить замену. Однако выбор, как правило, бывает большим. Предложение превосходит спрос. Есть из кого выбрать. Но выбор порой бывает и архисложным. Как из двух равных величин выбрать лучшее, не зная ничего конкретного о каждом отдельном кандидате? И при этом предстоит еще и никого не обидеть.

Изначально, к слову сказать, мой взвод создавался как учебное подразделение, состоящее из двух отделений. Однако со временем появилось и третье, которое я доверил возглавить своему бывшему заместителю старшему лейтенанту Саше Кривоносову, благо он к тому моменту как раз вернулся во взвод. При этом я собрал третье отделение из «срочников». В большинстве это были бывшие студенты, по той или иной причине отчисленные из вуза. Причем недоучившиеся студенты с разных курсов. Были и с первого, и с третьего, а однажды даже с четвертого, выпускного. Но это исключение. В причину отчисления я не вникал, за что бывшие студенты были мне благодарны – они не любили разглагольствовать на эту тему. Хотя тот, что был отчислен с четвертого курса, сам однажды рассказал своему командиру отделения, что был отчислен за избиение преподавателя. Однако за что он его избил, не сказал. Но причины должны были быть вескими. Студент знал, на что идет, и предвидел последствия своего поступка…

* * *

– Майор, возьми свою пулю.

Я обернулся. Генерал-лейтенант протягивал мне пулю от винтовки «Барретт М-82», которая едва не продырявила его объемный живот.

– Выбросьте ее, товарищ генерал. Скоро они вокруг нас начнут роем летать. Как пчелы, и уж точно пуль будет больше, чем беспилотников. Я бы порекомендовал вам, если бы имел такие полномочия, спуститься к автобусу и там дожидаться результатов боя.

Честно говоря, я бы порекомендовал то же самое сделать и подполковнику Ягужинскому. Но если тот же Василий Васильевич моим словам внял и встал, чтобы уйти, то подполковник никакой активности не проявил и остался сидеть в окопе.

Я думал было поторопить его, но тут с нижней линии окопов раздался громкий выстрел винтовки «Корд», а следом и из нашего окопа прозвучала длинная пулеметная очередь, завершившаяся звоном пустых гильз, выброшенных пулеметом и скатывающихся по крутому каменистому склону.

Звон гильз напомнил мне о десятилетнем младшем сыне Денисе, который приделал на дверь в своей комнате самодельный колокольчик, сооруженный из обрезка артиллерийской гильзы и учебного патрона калибра «двенадцать и семь миллиметра». И теперь стоило задеть его дверь, как колокольчик начинал звонить. Мысли о сыне приходят в мою голову нередко и чаще всего не вовремя. Как в настоящий момент. Мне необходимо думать о предстоящем бое, а не о Денисе.

Я резко схватил свою винтовку и торопливо прицелился в бегущего впереди других боевика, но автоматически нажал на спусковой крючок плавно, в момент остановки дыхания, как и положено. Дальномер на моем французском бинокле, который я сразу после выстрела навел на первый ряд «бармалеев», показывал дистанцию две с небольшим тысячи метров. Раньше стрелять на такую дистанцию мне просто не доводилось. И первый же выстрел оказался точным и смертельным. Я тут же начал искать прицелом кого-то другого, кто зовет боевиков за собой. И быстро нашел такого. Бородатый и лысый бандит лихо, как шашкой, махал автоматом, громко, судя по всему его поведению, требуя от соратников идти в атаку. Но выпущенная мной пуля попала ему в горло, заставив поперхнуться кровью.

До этого я слышал только несколько выстрелов из «Корда». Но «Корд», хотя и считается дальнобойной снайперской винтовкой, все же винтовка больше антиматериальная, то есть предназначена для выведения из строя легкобронированной техники противника, радиолокационных станций, которых у «бармалеев» не было и в помине. Для стрельбы по людям «Корду» все-таки требуется меньшая дистанция, хотя все тоже зависит от мастерства стрелка.

Я привычным движением, не глядя, включил на КРУСе[15] внутривзводную связь.

– Внимание всем! У кого «Опустошители», почему не стреляем? Или считаете, что командир за вас отдуваться должен?

– Так дистанция же, товарищ майор… – отозвался лейтенант Футракулов, который только недавно покинул мой окоп.

– Мне же дистанция почему-то не мешает. Я уже два выстрела сделал. И оба точные… Огонь. Выбирайте эмиров. Они ведут в атаку «бармалеев».

Дальнобойная стрельба началась сразу. Если на более близкой дистанции эмиры обычно неотличимы от простых бандитов, поскольку не носят ни погоны, ни какие-либо иные знаки различия, опасаясь работы снайперов, то на дальней дистанции они особо не стесняются и отдают заметные глазу команды, призывно размахивая руками или оружием. Бойцы моего взвода быстро приспособились к дальней дистанции. Это стало заметно по частоте стрельбы. А выстрелы винтовок калибра «двенадцать и семь на сто восемь миллиметров» по звуку отличались от всех других. Но вот выстрел «Корда» отличался от «Опустошителя» своей громогласностью, хотя винтовка использовала те же самые патроны. Видимо, сказывался более длинный ствол, хотя ствол у «Корда» ненамного длиннее. Может быть, играла роль конструкция ДТК[16] – трудно сказать навскидку. Но выстрелы «Кордов» тоже звучали регулярно.

Тем не менее бой за высоту уже начался, и начался он удачно – с уничтожения целого полчища дронов противника. Более того, эти беспилотники, которые первоначально представляли угрозу для нас, защитников высоты, стараниями группы Василия Васильевича обернулись нашими союзниками и сами сумели значительно проредить ряды нападавших. Для них самих крайне неожиданно проведя бомбардировку их бронетехники. По крайней мере, я не сумел найти в прицел ни одного джихадмобиля, движущегося в нашу сторону. Но не могли же дроны уничтожить их все! И потому я вновь воспользовался внутривзводной связью:

– Не вижу перед собой ни одного джихадмобиля. Кто-то видит?

За всех отозвался опять лейтенант Тахир Футракулов:

– Вон они, командир. Со стороны соседней позиции мулязим авваля Азара целых шесть штук прорываются под огнем. Поливают из пулеметов окопы соседей. Как из пожарного рукава хлещут… К нам движутся.

– Крупнокалиберники, по двигателям – огонь!

Прозвучали сразу несколько выстрелов из крупнокалиберных винтовок. Но стреляли, как я понял по звуку, простыми патронами. Новую команду я дать не успел. Старший лейтенант Кривоносов меня опередил:

– У них двигатели под капотами бронелистами прикрыты. Стрелять только бронебойными!

Пехота приблизилась уже настолько, что стрелять стали все, и сирийцы ракыб авваля Салеха, и их коллеги из взвода мулязим авваля Джафара Азара, мимо окопов которого джихадмобили уже проехали в нашу сторону, и обстрел их окопов прекратили. Но пулеметчик жунди авваль Исхак Хабиби стрелял длинными очередями, не опасаясь за обычный в такой ситуации перегрев ствола. Насколько я видел, у Хабиби имелся запасной быстросменный ствол, которым он всегда мог воспользоваться. И в общей стрельбе трех взводов мне трудно было разобрать, каким патроном, бронебойным или простым, был произведен выстрел по идущему первым джихадмобилю. Однако факт остается фактом: джихадмобиль громко чихнул, выпустил над собой облако пара и замер на месте. Не знаю, что случилось… Если бы пуля пробила радиатор, то так сразу остановиться автомобиль не смог бы. Не смог бы, даже если бы пуля порвала ремень или цепь, в зависимости от конструкции, ГРМ[17].

Скорее всего, крупнокалиберная пуля разбила блок цилиндров. В современных автомобилях, из стремления снизить общий вес транспортного средства, его все чаще делают из алюминия. А алюминий удар тяжелой пули, естественно, не выдержит и расколется…

Джихадмобиль, идущий вторым, успел затормозить, но под широкими колесами был не асфальт и даже не каменистая земля, как выше по склону, где располагались наши окопы, а песок, который был не в состоянии удержать тяжеленный внедорожник на месте, и вторая машина сильно ударила первую в низкий борт, отчего трое «бармалеев», обслуживающих крупнокалиберный пулемет, просто потеряли равновесие. Один из них вылетел за борт, а двое других упали в кузов, за пределы бронированной защиты. Мои снайперы не воспользоваться этим просто не могли, и сразу несколько пуль разорвали тела упавших на части. Первый, тот, что вывалился от удара машины за борт, к этому моменту вскочил на ноги, но он оценивал обстановку слишком долго и поймал в волосатую грудь сразу несколько пуль. Досталось и пулеметчикам из второй машины, которая в результате аварии тоже получила повреждения и не смогла отъехать. В ней пулемет обслуживали только двое, и они оба упали. Но листовая защита одного из них удержала, а второй вылетел за ее пределы, прямо под пули снайперов. Но первый, оставшись за пулеметом, снова начал стрелять по нашим окопам. Я отчетливо видел, как его пули поднимают фонтанчики земли из брустверов, и одновременно наблюдал, как от его защиты отлетали наши крупнокалиберные пули. Остался, как мне показалось, один вариант – дождаться момента, когда у пулеметчика в ленте кончатся патроны и он потянется за новой лентой. А боеприпасы в кузове лежали в стороне. Тут-то его кто-то из снайперов и поймает, возможно, даже я сам, потому что сам предвидел такую ситуацию.

Но первым не выдержал напряженного момента пулеметчик жунди авваль Исхак Хабиби. Он дал короткую хлесткую очередь по боковому прикрытию пулеметчика на джихадмобиле. Его пули калибра «пять сорок пять», естественно, не могли пробить мощный бронированный лист, с которым не могли справиться даже наши крупнокалиберные винтовки. Но от наших окопов он внимание отвлек и привлек к своему.

Я словно в замедленном кино увидел, как разворачивается вместе с защитой пулеметный ствол противника, как он задирается вверх, словно хобот готового к атаке слона. И только в самый последний момент заметил над стволом отверстие в щите, позволяющее самому стволу перемещаться вверх-вниз. Я, естественно, знал о необходимости такого отверстия. Но в горячке боя о нем просто забыл. И, едва ствол пулемета замер на месте, то есть пулеметчик начал прицеливаться, я второпях, почти без прицеливания, выстрелил и сразу присел за бруствер вместе со своей винтовкой, ожидая, когда прозвучит звучная пулеметная очередь. Но вместо нее услышал голос подполковника Ягужинского, который все это время сидел в окопе, за боем не наблюдал, но прислушивался к его звукам. И только в последний, самый опасный момент Ягужинский незаметно встал за моей спиной и выглянул наружу. И как раз вовремя, чтобы оценить мой выстрел. Но он, кажется, не оценил его, просто не успел осознать ситуацию.

Но оценил его мой заместитель:

– Четко, товарищ майор… – по внутривзводной связи сказал лейтенант Футракулов. – У вас на прицеливание меньше секунды было… – его акцент в эти сложные минуты чувствовался явственнее. – Как будто навскидку стреляли…

– Так примерно и стрелял… – признался я.

Я присмотрелся. Тело убитого бандитского пулеметчика лежало позади его укрытия, чем-то напоминающего корабельную пушку. Вполне возможно, именно с какого-то корабля или, скорее, с легкого катера ее и сняли, чтобы установить в кузове пикапа. Машина, видимо, с большом трудом справлялась с таким грузом, и ничего удивительного не было в том, что пикап не сумел быстро остановиться. С таким-то довеском он, наверное, тонн пять весит, если не все шесть. Жалко только, что «бармалеи» не додумались пустить эту машину замыкающей в колонне. Она, при своем весе, могла бы без проблем все пять предыдущих смять.

Три оставшиеся джихадмобиля пытались развернуться и объехать своих собратьев, но, несмотря на все старания, только сильнее зарывались в песок у подножия высоты.

– Пора бегемотов в бой вводить, – громко сказал подполковник и вытащил телефон.

Я успел заметить, что у меня не только бинокль «Катран 3 Б» одинаковой с Ягужинским модели, но и телефоны тоже. Может быть, модификации разные, но фирма одна.

Подполковник позвонил, но разговаривал он на арабском языке, которого я не знал, а рядом со мной не было лейтенанта Футракулова, который смог бы передать хотя бы смысл сказанного, но мой французский бинокль показал, что один из дрессировщиков животных разговаривает по своему телефону, и нетрудно было догадаться, с кем именно, поскольку после разговора он убрал мобильник в карман, что-то сказал своему напарнику, и оба они, практически одновременно, запрыгнули на бегемотов и погнали их в то место, где пытались развернуться в песке джихадмобили. Полоса песка была узкая и с двух сторон огороженная мощными камнями, свалившимися сверху или сваленными намеренно. На перевале бегемоты появились одновременно, и погонщики сразу направили животных на цель. И только тут я увидел, что погоняют бегемотов они чем-то типа багра и ловко управляют ими, цепляя крюком за толстокожие морды. На двух из четырех оставшихся в строю джихадмобилей были установлены крупнокалиберные пулеметы, на одном мелкокалиберная пушка, а на последнем реактивная вертолетная установка для стрельбы НУРСами. Бегемотов заметили и стали разворачивать оружие, чтобы встретить их. Но такой маневр ставил самих стрелков под выстрелы моих снайперов, и те не замедлили этим воспользоваться. Таким образом, с боевыми экипажами джихадмобилей было быстро покончено. Оставались только водители машин, но те большой опасности не представляли. По крайней мере четверо из шестерых покинули машины и побежали в сторону своих приближающихся рядов, но добежать не успели, получив каждый по пуле снайпера в незащищенную спину. А бегемоты свою работу знали и тем временем выполняли ее. Они всем своим немалым весом налетали на пикапы сбоку, легко поддевали их носом, как носорог рогом, и не просто переворачивали, а даже подбрасывали вверх. Зрелище для современного офицера спецназа военной разведки, надо признаться, редкое. Единственное затруднение вызвал у бегемота автомобиль, использовавший в качестве защиты корабельную толстостенную пушечную будку. Однако второй бегемот, покончив с первым автомобилем, услышав призывный крик коллеги, пришел ему на помощь, и вдвоем они быстро справились и с этим последним последователем тачанки столетней давности.

Однако, в отличие от подполковника Ягужинского, в мои обязанности входило еще и наблюдение за ходом боя, и координация действий бойцов своего взвода, и я вынужденно перевел бинокль на цепь «бармалеев», передвигающихся уже перебежками, с обязательным залеганием за любой возвышенностью, которая может служить укрытием от одиночных пуль снайперов или коротких очередей бойцов двух сирийских взводов. Однако песчаные возвышенности по большей части были не в состоянии спасти бандитов. Пули, особенно выпущенные из крупнокалиберных снайперских винтовок с относительно близкого расстояния, прошивали песок насквозь и попадали в тело или, чаще, в голову. Это я заметил, когда выбрал в прицел одного из «бармалеев», но он залег за барханом. Я ждал момента, когда бандит поднимется для следующей перебежки, когда заметил фонтанчик песка в бархане. Мне не требовалось объяснять, чем он вызван. Но я все же стал ждать дальше. Бандит так и не встал. Пришлось мне искать в прицел новую цель. Но и ее найти удалось не сразу. Честно говоря, я не успел еще сообразить, что происходит. Для этого пришлось снова вытащить французский бинокль, у которого гораздо больше угол обзора, чем у того же «Катрана 3 Б», хотя и приближение тоже более значительное, больше даже, чем у оптического прицела винтовки. К этому времени уже совсем рассвело – сирийские ночи короткие. Я выключил на бинокле прибор ночного видения и осмотрел поле боя. Оно меня, прямо сознаюсь, удивило. За то время, пока я дожидался, поднимется ли голова бандита над барханом, каждый из бойцов взвода успел сделать, видимо, по три-четыре выстрела, если учесть, что при подобной стрельбе снайперу отводится на прицеливание три секунды. Конечно, и бойцы двух сирийских взводов стреляли, я отчетливо слышал короткие очереди их автоматов. Но их автоматы снабжены оптическими прицелами «Шахин», хотя сами сирийцы не имеют таких навыков точной стрельбы, как профессиональные снайперы, даже имея на вооружении оптический прицел. Короче говоря, основной вклад в общую победу, вне всякого сомнения, внес мой взвод. А мое удивление было вызвано тем, что противников теперь приходилось искать «оптикой». Мы перебили почти всех «бармалеев». Кто не потерял способность бегать, те в настоящий момент убегали в ту сторону, откуда с такой уверенностью недавно наступали. Их попросту добивали.

– Здорово мы их пощипали… – обратился я к пулеметчику жунди аввалю Исхаку Хабиби.

Однако тот, не зная русского языка, мои слова просто проигнорировал, а сам продолжал давать в неприкрытые спины убегающим «бармалеям» теперь уже короткие, а следовательно, прицельные очереди. И раз за разом попадал. Пулеметчик свое дело знал и стрелял как настоящий снайпер. Но на его экспериментальном пулемете тоже стоял оптический прицел. Я тут же присоединился к нему, посылая пулю за пулей, только дистанцию выбрал немного больше. Похоже было, что Исхак Хабиби лучше меня понимал, что чем меньше бандитов доберется до своей исходной позиции, тем дольше будут бандиты собирать силы для новой атаки на высоту.

Подполковник Ягужинский снова встал в окопе и приложил к глазам бинокль.

– Да, – согласился он со мной, – знатно мы их пощипали. Не больше, чем пятерым, думаю, удалось уйти. Для новой атаки они будут собирать силы не меньше недели… не говоря уже о дронах. Теперь им и три-четыре «роя» с ходу не набрать, если только в запасе их не оставили для других операций.

Я слишком плохо знал настоящее положение вещей и общую обстановку, чтобы высказывать собственное мнение о сроках сбора новых сил, и потому высказывание о неделе оставил на совести подполковника. Сам же продолжал искать в прицел цель.

Надо заметить, что редко кто из «бармалеев» имел собственный бронежилет. Бронежилеты, нельзя не заметить, от пуль крупнокалиберных снайперских винтовок тоже не спасали, ибо пробивались, как правило, навылет. Но оставлять на поле боя бронежилеты убитых «бармалеям» тоже не слишком хотелось. Они, похоже, помнили заповедь артиллеристов, которая говорит, что один снаряд не попадает дважды в одно и то же место, и согласны были использовать пробитые бронежилеты, в которых было, кстати сказать, не слишком трудно заменить одну или две бронепластины, в зависимости от того, прошла пуля навылет или застряла в теле. Свой последний выстрел я сделал по бандиту, неаккуратно задравшему выше плеча левый локоть, когда он встал на колени перед своим же павшим бойцом и снимал с него бронежилет. Выстрел оказался точным. Бандит упал лицом вниз на тело убитого и своей кровью, хлынувшей изо рта, залил ему все лицо. Я уже говорил раньше, что не отношу себя к любителям натуралистических картин, и потому поднял винтовку стволом вверх. Но жунди авваль Исхак Хабиби, видимо, наблюдал в свой прицел за моей работой, в восхищении чмокнул губами и показал мне задранный вверх большой палец и что-то сказал. Я знал, что в США этим знаком останавливают попутную машину, а что этот жест значит в Сирии, мне было неизвестно. Но я допустил, что Исхак общался с русскими и перенял знак выражения одобрения у них. Однако его слова остались для меня непонятными, и я посмотрел на Ягужинского.

– Он твоим выстрелом восхищается. Говорит, что кровь верхнего закапала с бороды нижнего на землю. «Верхний» и «нижний»… Они что там, любовью во время боя занимались? – спросил подполковник презрительно.

– Любовь зла… – заметил я.

Но все же пришлось объяснить, что произошло.

В это время в кармане Ягужинского зазвонил его телефон. Мелодию его звонка я уже запомнил. Подполковник убрал в футляр бинокль, после чего вытащил из кармана мобильник.

– Подполковник Ягужинский, слушаю, – по-русски сказал он, даже не успев посмотреть в свой гаджет, и тут же перешел на арабский язык, который был для меня «темным лесом».

Сразу после разговора, еще до того, как убрал мобильник в карман, Ягужинский повернулся ко мне:

– Объявляй своим «отбой». Соседи хотят раненых бандитов поискать… «Языка» взять желают. Я и для нас одного «заказал».

– Крупнокалиберная винтовка раненых не оставляет… Бронежилет прошивает навылет… – сообщил я.

– У тебя же во взводе не одни крупнокалиберные винтовки. К тому же соседи стреляли из автоматов. И вообще, не бывает боя без раненых.

– Взвод! Внимание всем! – сказал я по внутривзводной связи. – «Отбой» стрельбе. Соседи пойдут среди раненых «языка» искать. Кверху стволы!

Эту команду во взводе знали все, и уже через секунду бойцов можно было пересчитать по стволам, поднявшимся из окопа. Я не поленился и пересчитал, тыкая пальцем в каждый. Стволов было двадцать семь. Значит, потерь мы не понесли, и пулеметы джихадмобилей стреляли понапрасну. А я, признаться, опасался, что будут потери.

Я зажал в ладони микрофон и спросил подполковника:

– Страховка нужна?

– Они привыкли сами себя страховать. Обидеться могут. Парни обидчивые – национальная черта.

– Как хотят…

Признаться, я не знал, кто из командиров взводов позвонил Ягужинскому. Меня выручил бинокль – удовлетворил мое любопытство, я сначала посмотрел направо – в окопах правого фланга все было спокойно. Тогда я посмотрел влево. На левом фланге бойцы неторопливо покидали окопы и спокойно выдвигались вперед, не кланяясь пулям. Значит, инициатором поиска раненых бандитов выступил ракиб авваль Салим Салех, а мне более действенным внешне показался мулязим авваль Джафар Азар, потому я и начал свой осмотр с правого фланга…