Если бы

               выставить в музее

плачущего большевика,

весь день бы

                        в музее

                                      торчали ротозеи.

Еще бы —

                   такое

                             не увидишь и в века!

Пятиконечные звезды

                 выжигали на наших спинах

                                                    панские воеводы.

Живьем,

        по голову в землю,

                            закапывали нас

                                          банды Мамонтова.

В паровозных топках

                                    сжигали нас японцы,

рот заливали свинцом и оловом,

— Отрекитесь! — ревели,

                                        но из

горящих глоток

                           лишь три слова:

— Да здравствует коммунизм! —

Кресло за креслом,

                                  ряд в ряд

эта сталь,

                  железо это

вваливалось

                       двадцать второго января

в пятиэтажное здание

                                      Съезда советов.

Усаживались,

                        кидались усмешкою,

решали

             по́ходя

                         мелочь дел.

Пора открывать!

                             Чего они мешкают?

Чего

         президиум,

                            как вырубленный, поредел?

Отчего

             глаза

                      краснее ложи?

Что с Калининым — 

                                 Держится еле.

Несчастье?

                     Какое?

                                  Быть не может!

А если с ним?

                         Нет!

                                 Неужели?

Потолок

               на нас

                          пошел снижаться во́роном.

Опустили головы —

                                   еще нагни!

Задрожали вдруг

                               и стали черными

люстр расплывшихся огни.

Захлебнулся

                      колокольчика ненужный щелк.

Превозмог себя

                            и встал Калинин.

Слёзы не сжуешь

                                с усов и щек.

Выдали.

               Блестят у бороды на клине.

Мысли смешались,

                                  голову мнут.

Кровь в виски,

                         клокочет в вене:

— Вчера

                в шесть часов пятьдесят минут

скончался товарищ Ленин! —

Этот год

               видал,

                          чего не взвидят сто.

День

         векам

                    войдет

                                 в тоскливое преданье.

Ужас

         из железа

                           выжал стон.

По большевикам

                              прошло рыданье.

Тяжесть страшная!

                                 Самих себя же

                                                       выволакивали волоком.

Разузнать —

                       когда и как?

                                            Чего таят!

В улицы

              и в переулки

                                    катафалком

плыл

         Большой театр.

Радость

               ползет улиткой.

У горя

           бешеный бег.

Ни солнца,

                   ни льдины слитка —

всё

      сквозь газетное ситко

черный

             засеял снег.

На рабочего

                      у станка

весть набросилась.

                                   Пулей в уме.

И как будто

                    слезы стакан

опрокинули на инструмент.

И мужичонко,

                        видавший виды,

смерти

             в глаз

                       смотревший не раз,

отвернулся от баб,

                                 но выдала

кулаком

              растертая грязь.

Были люди — кремень,

                                         и эти

прикусились,

                      губу уродуя.

Стариками

                   рассерьезничались дети,

и, как дети,

                   плакали седобородые.

Ветер

           всей земле

                               бессонницею выл,

и никак

            восставшей

                                 не додумать до конца,

что вот гроб

                      в морозной

                                          комнатеночке Москвы

революции

                    и сына и отца.

Конец,

            конец,

                        конец.

                                   Кого

уверять!

               Стекло —

                                 и видите под…

Это

      его

            несут с Павелецкого

по городу,

                  взятому им у господ.

Улица,

            будто рана сквозная —

так болит

                 и стонет так.

Здесь

           каждый камень

                                      Ленина знает

по топоту

                первых

                             октябрьских атак.

Здесь

           всё,

                  что каждое знамя

                                                 вышило,

задумано им

                      и велено им.

Здесь

           каждая башня

                                    Ленина слышала,

за ним

           пошла бы

                            в огонь и дым.

Здесь

           Ленина

                        знает

                                  каждый рабочий,

сердца́ ему

                     ветками елок стели.

Он в битву вел,

                          победу пророчил,

и вот

         пролетарий —

                                   всего властелин.

Здесь

           каждый крестьянин

                                              Ленина имя

в сердце

                вписал

                            любовней, чем в святцы.

Он зе́мли

                 велел

                            назвать своими,

что дедам

                  в гробах,

                                  засеченным, снятся.

И коммунары

                        с-под площади Красной,

казалось,

                 шепчут:

                              «Любимый и милый!

Живи,

          и не надо

                           судьбы прекрасней, —

сто раз сразимся

                               и ляжем в могилы!» —

Сейчас

             прозвучали б

                                    слова чудотворца,

чтоб нам умереть

                                и его разбудят,—

плотина улиц

                       враспашку растворится,

и с песней

                  на́ смерть

                                    ринутся люди.

Но нету чудес,

                          и мечтать о них нечего.

Есть Ленин,

                     гроб

                             и согнутые плечи.

Он был человек

                             до конца человечьего —

неси

         и казнись

                          тоской человечьей.

Вовек

           такого

                      бесценного груза

еще

        не несли

                        океаны наши,

как гроб этот красный,

                                       к Дому союзов

плывущий

                 на спинах рыданий и маршей.

Еще

        в караул

                       вставала в почетный

суровая гвардия

                             ленинской выправки,

а люди

            уже

                   прожидают, впечатаны

во всю длину

                       и Тверской

                                          и Димитровки.

В семнадцатом

                           было —

                                         в очередь дочери

за хлебом не вышлешь:

                                              завтра съем!

Но в эту

               холодную,

                                 страшную очередь

с детьми и с больными

                                         встали все.

Деревни

               строились

                                 с городом рядом.

То мужеством горе,

                                   то детскими вызвенит.

Земля труда

                      проходила парадом —

живым

            итогом

                         ленинской жизни.

Желтое солнце,

                            косое и лаковое,

взойдет,

                лучами к подножью кидается.

Как будто

                 забитые,

                                 надежду оплакивая,

склоняясь в горе,

                               проходят китайцы.

Вплывали

                  ночи

                           на спинах дней,

часы меняя,

                      путая даты.

Как будто

                 не ночь

                               и не звезды на ней,

а плачут

               над Лениным

                                       негры из Штатов.

Мороз небывалый

                                 жарил подошвы.

А люди

             днюют

                         давкою тесной.

Даже

          от холода

                            бить в ладоши

никто не решается —

                                      нельзя,

                                                   неуместно.

Мороз хватает

                          и тащит,

                                        как будто

пытает,

             насколько в любви закаленные.

Врывается в толпы.

                                   В давку запутан,

вступает

               вместе с толпой за колонны.

Ступени растут,

                           разрастаются в риф.

Но вот

            затихает

                            дыханье и пенье,

и страшно ступить —

                                     под ногою обрыв,

бездонный обрыв

                                в четыре ступени.

Обрыв

            от рабства в сто поколений,

где знают

                 лишь золота звонкий резон.

Обрыв

            и край —

                            это гроб и Ленин,

а дальше —

                      коммуна

                                     во весь горизонт.

Что увидишь?!

                          Только лоб его лишь,

и Надежда Константиновна

                                                в тумане

                                                               за…

Может быть,

                      в глаза без слез

                                          увидеть можно больше.

Не в такие

                   я

                      смотрел глаза.

Знамен

             плывущих

                              склоняется шелк

последней

                   почестью отданной:

«Прощай же, товарищ,

                                        ты честно прошел

свой доблестный путь, благородный».

Страх.

           Закрой глаза

                                  и не гляди —

как будто

                идешь

                            по проволоке провода.

Как будто

                 минуту

                             один-на-один

остался

              с огромной

                                  единственной правдой.

Я счастлив.

                     Звенящего марша вода

относит

               тело мое невесомое.

Я знаю —

                  отныне

                               и навсегда

во мне

            минута

                        эта вот самая.

Я счастлив,

                     что я

                              этой силы частица,

что общие

                   даже слезы из глаз.

Сильнее

                и чище

                            нельзя причаститься

великому чувству

                               по имени —

                                                    класс!

Знаменные

                    снова

                              склоняются крылья,

чтоб завтра

                     опять

                               подняться в бои:

«Мы сами, родимый, закрыли

орлиные очи твои».

Только б не упасть,

                                  к плечу плечо,

флаги вычернив

                             и ве́ками алея,

на последнее

                        прощанье с Ильичем

шли

       и медлили у мавзолея.

Выполняют церемониал.

Говорили речи.

                           Говорят — и ладно.

Горе вот,

                что срок минуты

                                             мал —

разве

          весь

                  охватишь ненаглядный!

Пройдут

               и на́верх

                              смотрят с опаской,

на черный,

                   посыпанный снегом кружок.

Как бешено

                    скачут

                               стрелки на Спасской.

В минуту —

                    к последней четверке прыжок.

Замрите

               минуту

                           от этой вести!

Остановись,

                      движенье и жизнь!

Поднявшие молот,

                                 стыньте на месте.

Земля, замри,

                         ложись и лежи!

Безмолвие.

                    Путь величайший окончен.

Стреляли из пушки,

                                  а может, из тысячи.

И эта

         пальба

                     казалась не громче,

чем мелочь,

                      в кармане бренчащая

                                                                 в нищем.

До боли

              раскрыв

                             убогое зрение,

почти заморожен,

                                стою не дыша.

Встает

            предо мной

                                 у знамен в озарении

темный

              земной

                           неподвижный шар.

Над миром гроб

                             неподвижен и нем.

У гроба —

                   мы,

                          людей представители,

чтоб бурей восстаний,

                                       дел и поэм

размножить то,

                           что сегодня видели.

Но вот

            издалёка,

                             оттуда,

                                         из алого,

в мороз,

               в караул умолкнувший наш,

чей-то голос:

                           — Шагом марш! —

Этого приказа

                         и не нужно даже —

реже,

          ровнее,

                        тверже дыша,

с трудом

                отрывая

                               тело-тяжесть,

с площади

                  вниз

                          вбиваем шаг.

Каждое знамя

                         твердыми руками

вновь

          над головою

                                взвито ввысь.

Топота потоп,

                        сила кругами,

ширясь,

              расходится

                                  миру в мысль.

Общая мысль

                         воедино созвеньена

рабочих,

               крестьян

                               и солдат-рубак:

— Трудно

                 будет

                           республике без Ленина!

Надо заменить его —

                                      кем?

                                               И как?

— Довольно

                  валяться

                                  на перине клопо́вой!

Товарищ секретарь!

                                    На́ тебе —

                                                       вот, —

просим приписать

                               к ячейке еркаповой

сразу,

           коллективно,

                                 весь завод…—

Смотрят

               буржуи,

                             глазки раскоряча,

дрожат

             от топота крепких ног.

Четыреста тысяч

                              от станка

                                              горячих —

Ленину

            первый

                         партийный венок.

— Товарищ секретарь,

                                         бери ручку…

Говорят — заменим…

                                       Надо, мол…

Я уже стар —

                        берите внучика,

не отстает —

                        подай комсомол.—

Подшефный флот,

                                 подымай якоря,

в море

            пора

                    подводным кротам.

«По морям,

                     по морям,

нынче здесь,

                       завтра там».

Выше, солнце!

                          Будешь свидетель —

скорей

             разглаживай траур у рта.

В ногу

           взрослым

                             вступают дети —

тра-та-та-та-та

                          та-та-та-та.

«Раз,

          два,

                  три!

Пионеры мы.

Мы фашистов не боимся,

пойдем на штыки».

Напрасно

                 кулак Европы задран.

Кроем их грохотом.

                                  Назад!

                                              Не сметь!

Стала

           величайшим

                                 коммунистом-организатором

даже

         сама

                  Ильичева смерть.

Уже

        над трубами

                              чудовищной рощи,

руки

        миллионов

                           сложив в древко́,

красным знаменем

                                  Красная площадь

вверх

          вздымается

                               страшным рывком.

С этого знамени,

                              с каждой складки

снова

          живой

                     взывает Ленин:

— Пролетарии,

                          стройтесь

                                            к последней схватке!

Рабы,

          разгибайте

                             спины и колени!

Армия пролетариев,

                                    встань стройна!

Да здравствует революция,

                                                радостная и скорая!

Это —

            единственная

                                    великая война

из всех,

              какие знала история.