Земля дрожала под потемневшим небом здесь, в этом краю, где волшебные чары столкнулись с опустошением. Холодный воздух пронзил призыв далекого рога, и сердце Арафели вздрогнуло, замерло от терпко-сладкой радости – ибо эта надежда дорогого стоила, и она знала ей цену. Но, несмотря ни на что, радость и надежда охватили ее – необузданные и всепоглощающие, переворачивающие мир. Лиэслиа! Друг достиг моря и принес ей надежду ценой собственной жизни. То звучал Каванак на гибель миру.

Элд пробудился от сна. Все обеты и клятвы, данные Ши при прощании с миром, распечатывались из-под спуда времен, ибо этот рог возвещал рассвет после тьмы.

С Каванаком в руке эльф вернулся из-за моря, миновав все препятствия, и теперь могут приплыть ладьи, огромные серебряные стада оттуда, из-за ветров. Ей бы заплакать от ужаса, но она закричала от радости среди затаившихся холмов.

– Кед фалитья! – закричала Арафель, и эльфийская кобылица заплясала под ней. – О, милости просим! Милости просим домой!

И хлынули зеленые чары. И Финела скакнула вперед, а в холмах все звенело эхо серебряного рога. И темные Ши разбегались из-под копыт, укрываясь под камнями, отыскивая любую тень, где можно было спрятаться. Звенела арфа. То были память и магия, отзывавшиеся по всей земле, где когда-либо видели арфу или арфиста… от Дун-на-Хейвина и развалин Кер Велла до самого сердца Элда, одетого в эльфийские самоцветы, где ветер ласкал деревья.

Но теперь перед ней лежал Дун Гол, дорога к Лиэслину. Она видела, как в тени на холмах собираются дроу, и эта тень все росла, набирая силу.

– Поворачивай! – крикнула она Финеле. – Поворачивай! Ни шагу дальше. Мы должны подождать, сколько сможем.

И эльфийская кобылица повиновалась, резко повернув назад, – она летела, высекая раскаты грома и стряхивая молнии со своей гривы. Теперь появилась надежда – и они мчались на поиски ее. Они летели по тропе, проложенной ими самими, по земле, которую Арафель исцелила, вернув ей прежний вид.

Но:

«Конец, – прошептал дракон из глубин Лиэслина, и шепот его полетел на восток. – Конец, о Арафель, – ибо сняты все чары, и последняя – Кеннент. Дерево умирает, разве ты не чувствуешь? Каванак погубил его, и теперь я свободен! Твое колдовство не удалось. Остановись, Арафель, и встречай меня».

Она приложила руку к камню, не останавливаясь: но ничто не говорило о том, что дракон лжет. Ее чары и чары Кеннента были одним и тем же – они черпали силу в земле, и в воздухе, и в бегущих реках.

– Отчаяние, – сказал дракон, – твои силы слабеют, слабеют, Арафель!

И тьма вновь покрыла исцеленную ею землю. Дроу запрудили ей путь, чтобы отрезать от Аргиада. Потоками они сбегали с холмов, держа знамена короля.

– Это твой брат, – сказал дракон. – Далъет нашел тебя, а Кеннент мертв.

Финела переменила шаг, повернула на запад – но и на тех холмах лежали тени, а с севера наступали дроу от Дун Гола, и с востока свое медленное продвижение уже начал дракон, налагая на землю свои заговоры, пока она не меняла свой облик и не делалась послушной ему.

– Стой, стой, – сказала Арафель, похлопав Финелу по шее и пытаясь разглядеть какой-нибудь путь среди холмов. Эльфийская кобылица шарахалась то туда, то сюда, выбивая копытами гром, прядая ушами и вскидывая голову. Ничто еще никогда не пугало Финелу, но теперь их окружили, и круг сужался, и на восток им идти не следовало. Арафель вынула меч. Мгла опустилась на них. Все затихло, и воздух стал морозным.

– О, Арафель, – промолвил сладкий голос – теперь он звучал гораздо ближе, – теперь ты веришь, Арафель? В этой маленькой долине никто из нас не сможет одержать победу, как бы нам этого ни хотелось. Но разве так не всегда в этом порочном мире? Оставь их, приди ко мне. Я буду чтить тебя. Я посажу тебя рядом с собой и окружу своими рабами. Лишь Далъет будет выше тебя.

Она не удостоила его ответом. Арафель огляделась, и Финела повернулась, послушная ее взгляду. Путь на восток лежал открытым, окутанный дымкой, приглашая ее к себе: Найер Скейяк рассчитывал на это, организуя засаду в холмах. С обеих сторон подступали дроу, всадники на фиатас и других черных тварях, а следом за ними неслись более мелкие существа.

– Эти твои люди, – вился шелковый голос, глубокий, как гром, и нежный, как летний дождь, – о Арафель, неужто ты веришь сама в этих человеческих князей? Ты наложила на меня свои заговоры, но я не спал. Рядом был господин Дава, мой сосед, – и это не стоило мне никаких усилий, всего лишь шепот во сне, – и вот уже резня при Эшбернском броде, конец одного короля людей и начало другого.

Она посмотрела на юг, на ненависть, исказившую землю, на Далъета и его соратников, скакавших на рогатых тварях под сияющими знаменами.

– Убийства и убийства, – насмешливо промолвил дракон из-за ее спины. – Эвальд хорошо мне служил. Тебе принадлежали Кервален, и, наверное, арфист, и уж конечно, Киран Калан; моими же были Лаоклан, Донкад – и Эвальдово испорченное потомство. Дети, чудные белокурые дети, в них кровь Эвальда – убийцы, вора и короля, – о Арафель, представляешь, что я могу сделать из них?

– Далъет! – вскричала она, не обращая внимания на этот шелковый голос. – Ты надоел мне!

– Убери свой меч, сестренка, – донесся до нее ответ. – Тут от него не будет толку.

– Магия должна где-то храниться, – прошептал дракон. – Далъет знает, как ты ценна для нас. Мы можем подчинить себе любую мелкую Ши для нашего Кеннента, но твоя служба будет бесценна, захочешь ты того или нет. Скажи, на что не отважатся Вина Ши, зная, что ты в наших руках?

То была правда: при ее помощи могли быть наложены магические узы, столь же сильные, как те, что цвели на эльфийском дереве; Арафель и камень, бывший ее сердцем, могли связать воедино все миры и сделать их правителя всесильным. Она сама стала как дерево, пустив свои корни во все миры, она сосредоточила слишком много власти в своих руках, а теперь стояла перед ними беззащитной.

– Иди сюда, бросай свое оружие, – сказал Найер Скейяк. – Неужто ты все еще надеешься на Лиэслиа и на Вина Ши? Я вызвал его для тебя. И он проскакал здесь один. Если один из вас будет служить нам, что мы можем сделать со вторым? Пусть приходят и остальные. Дун Гол будет отмщен.

А круг все сужался. Арафель видела, как умирает зеленая земля, как чернеют листья. Финела прижала уши, и дрожала, и беспокоилась под ней, по мере того как враги наступали – и нельзя было метнуться, перескочить из мира в мир: они уже глубоко вошли в Элд, и некуда было бежать.

На звук арфы мчался он – песня, звучавшая из камня, вела его. И вдруг она затихла.

– Арафель! – закричал он, и Аодан поскакал еще быстрее, понесся изо всех сил ради него, рискуя и отыскивая пути, даже когда перед ним вырастали в тумане деревья, когда корни переплетались и ветви хлестали и цеплялись за них. Мудр был эльфийский скакун, и его седок знал это, но он видел, как рассыпаются чары бесследно и погибает зеленая жизнь. Это иссякали силы Арафели, Арафели, магией которой держался Элд – та малая часть его, что выжила.

У него не было ничего – лишь Каванак и камень, – у человека не было оружия и ничего другого при себе, этот человек гнался за ним. Он вспомнил тревожное лицо госпожи у Эшберна, горящие глаза детей – как он был богат, этот человек! Теперь Лиэслиа никогда не забудет этот род, когда-то презираемый им, с которым он когда-то сражался не менее отчаянно, чем сам Далъет – он убивал их, бился против их железа и тех перемен, которые они вносили в мир.

Лиэслиа боролся с ними до конца, пока у него не осталось выбора. Он был среди тех, кто превратил Аиргиди в Дун Гол, о чем ни один эльф не мог вспомнить без содрогания. Один за другим они повесили свои камни на ветви Кеннента и ушли из Элда, не находя в себе больше любви к этому миру, создаваемому людьми, и не в силах вспоминать о том, что было сделано ими самими.

Он был последним, не считая Арафели, – это случилось бессчетные века тому назад: он оставался из гордости и из чувства долга, чтобы охранять Кеннент.

«Но какая нам разница? – спрашивал он ее. – Пусть Кеннент погибнет, если гибель суждена миру. Ничто не вернется вспять, Арафель, мы можем лишь ждать… Мы закрыли дверь и запечатали ее. Что нам осталось?»

Но этот человек показал ему иное, показал яркую и краткую вспышку жизни, столь ослепительной в чередовании дней и ночей, что Лиэслиа, сам будучи вечно юным, едва ли мог это понять. И все же в этой земле сменяющихся времен года эльф выучил нечто новое: и теперь он летел, обогащенный человеческим знанием, верностью и страхом, – теперь он никогда от них не сможет освободиться. Впрочем, он и не хотел.

– Арафель! – крикнул он. Он мчался так же безумно, как это сделал бы Киран, услышав шепот дракона, который угрожал всему, что он любил.

В мгновение ока Аодан перелетал через мелких тварей, сбивал с ног более крупных, обходил корни и ветви. Дроу громоздились перед ним на огненных скакунах, на речных видоизменяющихся лошадях и прочей нечисти. Они пытались задержать его, но он был неудержим: эльфийский конь подминал их под себя, когда они цеплялись и хватались за него, он обгонял их в лунно-зеленом свете.

Всюду вокруг него боролась жизнь. То под ногами была трава, то выжженная земля и мертвые деревья обступали их, то дыхание свежего воздуха, то мутная мгла и мечущиеся всадники на черных лошадях, то и дело перемещающиеся из мира в мир. Страшным ядом были пропитаны их мечи – они отравляли людей страхом смерти, а эльфов – сомнениями и ненавистью при каждом своем прикосновении; но человек был уже мертв, а эльф отринул все сомнения.

– Вперед! – понукал он Аодана, и эльфийский скакун несся вперед, находя дорогу меж засад, мглы и тумана. Камень твердил Лиэслиа о битве, об опасности и отчаянии. – О Арафель, держись!

И тени дрогнули перед ним и расступились. Он увидел просвет, где клубящаяся тьма обступила Арафель. Она упала с лошади, сияние ее померкло, и раны кровоточили; Финела сама пыталась встать после падения – замаранная темной кровью, она разила молниями, пока Арафель рубила своим мечом.

Аодан не остановился – темные Ши разлетались из-под его копыт, уязвленные стрелами его молний; и вдвоем эльфийские кони начали оттеснять мерзких тварей, лягая и подгоняя их, пока пространство в роще не расчистилось.

И тогда Арафель упала на одно колено и, опустив руки на землю, приникла к ней головой, ибо она была покрыта глубокими ранами. Камень горел болью, страданием и усталостью; и Лиэслиа взял на себя их, сколько мог, встав меж Арафелью и тьмою.

«Лиэслиа», – промолвил голос откуда-то из теней. Он коснулся души Кирана, глубоко похороненной в камне. «Донкад», – подсказала память. Но его истинное имя был Далъет.

Ветер проносился мимо, но Мев и Келли не могли упасть – такова была природа этой скачки без поводьев и без седла. Им даже не было нужды держаться за фиатас, идущих вровень с эльфийскими скакунами – черными на фоне их света.

Берег остался далеко позади, и Мев плакала из-за матери, из-за Барка, Донала и Ризи и всех остальных.

– Стойте! – кричала она.

И Келли ей вторил:

– Помогите!

Но ничто не могло остановить уносящий их ураган, как ничто не могло остановить фиатас.

Теперь они нагнали предводителя – эльфийского военачальника. Он был без доспехов, как и прочие лучники, но стрелы его разили светом. Белый конь его несся по собственной воле, без поводьев, как и фиатас. Казалось, он был молод, как и все Вина Ши, молод и прекрасен – ибо никто из них не знал возраста. Они все были холодный свет и дикая, пугающая красота.

– О, поверни назад, – взмолился Келли. – Хотя бы оставь кого-нибудь помочь им!

– Это не наш народ, – ответил эльф, – не наша война.

– Тогда отпусти нас! – вскричала Мев.

– Не я вас влеку за собой, а то, что на вас надето, – сказал эльф.

Мев прикоснулась к дару в ладанке. «Дар нахождения», – вспомнила она.

«У них нет сердец, – донесся до нее шепот. – Они повесили их на деревья, чтобы забыть эту землю, забыть все, что они сотворили здесь».

– Это дракон говорит, – промолвил военачальник, глядя вперед. – Не слушай его, заткни свои уши.

«И этого зовут Ниеракт. Он не любит людей. Он жаждет то, что вы носите, – он отнял бы, если бы мог. Берегитесь его».

– Заткнись, старый червяк! – выкрикнул Ниеракт.

«Кто вы им? И кто был им ваш отец? Они убили его и бросили вашу мать умирать…»

Внезапно их окружили деревья и мгла – кони петляли меж ветвей.

– Не отставайте от нас! – закричал Ниеракт. – Не отставайте, юные Ши! Не слушайте этот голос!

«Король без королевства и королева, рожденная от воров и убийц, о, слушайте меня, юные души: смотрите, к чему ведет благородство, – вот что оно сделало с вашим отцом».

«Замолчи, замолчи», – повторяла Мев, сжимая эльфийский дар в руке и думая лишь о Келли, – только вместе могли они заслониться от дракона.

Она успокоилась, и внутри все затихло – может, ей удалось это сделать самой, а может, ей помогло холодное сердце Кили. Рядом бежал пука, чувствуя себя в этой тени как дома. Она увидела лицо брата, но оно было окрашено скорбью, что делало его очень похожим на Ши. Темные твари возникали перед ними, и летели эльфийские стрелы, разящие страшным светом.

«Нам не до́лжно здесь быть», – с отчаянием подумала она и тут же взяла себя в руки, вспомнив Лиэслиа и доброту его глаз. Она почувствовала, как окрепла ее рука, словно молодое деревце – пусть листьев на нем осталось мало, но оно было живо и теперь дарило ей тепло и жизнь.

«Найди их, – послышался голос в ее сердце, журчащий, как вода. – О держись, держись, держись, сокровище, на моей спине, темные воды, темные пути – фиатас не боятся их».

Мев боялась, боялась всем земным страхом за оставшихся любимых, за последний свет и последнюю красоту, за тот крохотный отряд, что остался стоять во тьме где-то позади них. «Домой, – думала она, вспоминая их лица. – Домой, домой, домой».

И брат ее был рядом с ней. Он лучился светом, как и она сама, и эльфийские дары испускали сияние.

В руке его был меч дроу – тусклое отравленное серебро. Его соратники окружили рощу тьмой, холодной от ненависти.

– Я не стану сражаться с вами, – промолвил Далъет, – ни с одним, ни с другой. Это уже ничего не принесет, разве что новые раны. Сдавайтесь, брат и сестра.

Лиэслиа напряженно наблюдал за каждым его движением; а за их спинами кружили две лошади, высекая копытами гром, очерчивая круг вокруг того, что осталось от Элда, и защищая Арафель.

Арафель, как могла, встала на ноги. Но круг все сужался, и чернела трава.

– Лиэслиа, – сказала она, и рукоять меча прикоснулась к его руке. Он взял его, поднял, и лезвие засияло на фоне тьмы.

– Мы уже делали это однажды, – напомнил ему Далъет.

– Значит, недостаточно хорошо, – откликнулся Лиэслиа.

И новые побеги травы полегли, словно выжженные. Умер цветок. Дроу приближался во всполохах тусклого света. Клинки взвились и скрестились, сверкая при выпадах и обманчивых движениях, которые делали тот и другой.

Быстрей и еще быстрее. Граница зелени застыла. Они сражались на этой грани, которую Лиэслиа мог перейти, а дроу не мог; и ветер дул все сильнее, и холод все нарастал. Он услышал, как его окликают по имени, услышал голос дракона.

– Берегись! – закричала Арафель.

И граница тут же подалась – трава почернела, умер еще один цветок и рассыпался в прах: Далъет сделал выпад, и Лиэслиа поднял руку, встречая острие, – ведь он был без доспехов. Лезвие проникло внутрь, ледяное и отравленное. Но и его лунный меч нащупал брешь в броне противника и, войдя в плоть, повернулся в ране.

– Брат! – взвыло то, что было Донкадом.

И погибло. Дроу еще помедлил, тая, – прекрасное холодное лицо, вой и последнее содроганье. Зазвучали рога – то были новые всадники; и дроу кинулся отступать туда, в сторону Дун Гола.

Мрачные деревья поблекли, но туман не ушел. Всадники окружили их; там были двое, что ехали на фиатас, на черных и гладких скакунах, а волосы их горели, как солнечный восход. Зарокотал гром; эльфийские кони заржали, приплясывая на месте, и рощи осветились изнутри.

– Арафель! – вскричал Ниеракт, спрыгивая на землю. – Лиэслиа!

И тогда он увидел свою рану, холод, пронзивший его руку, почувствовал, как вместе с темным потоком крови из него вытекают силы. Покачиваясь, Лиэслиа встал на ноги, и друзья окружили его; перед ним была Арафель – после стольких веков он видел ее перед собой.

«Стойте, – донесся из-под земли голос, ласкающий и соблазняющий шепот. – О, останьтесь, Вина Ши. Не уходите».

– Не слушай, – сказал Ниеракт. – Ладьи ждут нас, Аовель. Ему не убедить нас. Пойдем. Здесь больше нечего делать.

– Нечего делать, – эхом повторил Лиэслиа. И он посмотрел на нее – за ней стояли века надежды и ожидания, но что-то в камне замутнило ее образ. Она словно померкла от печали, и кровь окрасила ее тьмой – в глазах ее стояла скорбь, а камень разрывался от боли.

– Вы поймете, – сказала она. – Вы бы поняли.

– Торопись! – вскричал Ниеракт.

– Нет, – ответила Арафель.

– Держаться за это? – спросил Лиэслиа. – О Аовель, довольно.

– Но здесь остались люди, – сказала она, – если мы бросим этот мир на произвол судьбы, то мы оставим их на милость червяка. У нас есть оружие. Мы не обречены… О, братья, неужто мы ничему не научились? То, что происходит здесь, очень важно.

– Если мы возьмемся за это, – сказала Лиадран, – о Арафель, это опасно…

– Очень важно, – повторил тогда Лиэслиа. Он все еще держал в руках сломанный меч, слышал дракона и чувствовал, как холод поднимается вверх. Он прикоснулся к камню – остальные были их лишены. – Я помню. Я помню Кер Ри, прежде чем он стал Дун Голом. Мы создали и то и другое. Лично я… я с Арафелью.

– И не один, – ответила Лиадран, спрыгивая с лошади.

– Нет, не один, – промолвил Ниеракт – и остальные спешились, накладывая стрелы на тетиву.

И так, заняв круговую оборону, они застыли в ожидании, пока до них не донеслась его поступь, пока они не ощутили трепетанье воздуха. Арафель стояла с ними, натягивая тетиву с последней своей стрелой.

– Не вмешивайся, – сказал Лиэслиа, стоявший рядом. – Ты – его главная цель.

Она ничего не ответила.

«Глупо, – сказал червяк. – К чему эта борьба? Вы же видели, мир стал иным по сравнению с тем, чем он был. Неужто вы хотите вернуть, что было прежде? Мы можем переделать его. Он может стать тем, чем мы захотим».

Затем наступил холод, и потекло немеренное время, когда все застыло. И вот он был уже с ними – они даже не заметили – явился, сияя, как бронза и золото, словно солнце взошло во тьме, отражаясь от его чешуи. Его крылья разогнали мглу, и огонь пронизал их жилы. Но страшней всего были его глаза – глаза, лишенные цвета. Они стремились рассмотреть, какого они были цвета, но цвета там не было вовсе никакого.

«Ни к чему оружие, – сказал Найер Скейяк. – Ни к чему борьба. Листья вырастут снова, и озера станут чистыми – все будет так, как вы пожелаете».

И тетива расслабилась, и луки разогнулись. Застыли Ши потерянно и изумленно.

И последняя зелень исчезла.

Мев держала в руке свой дар – он горел, он хранил тепло даже тогда, когда все пропало, и эквиски замерли, задрожав, завороженные, как и эльфы. Он нависал, этот кошмарный зверь – он жаждал их; и то, что было у нее, что было у Келли, – он пытался высмотреть в них и вытянуть из них.

– Нет! – промолвила она.

И еще громче воскликнул Келли:

– Нет!

И одна Ши шевельнулась. То была Арафель: она упала на колено, натянула свой лук – он изогнулся и дрогнул.

Дракон ринулся вперед, и стрела вонзилась в его леденящий глаз. Он взвыл, бросился назад, и крылья его забились, подняв ураган, пока он взмывал ввысь.

А он все поднимался, теперь уже как тень, как струйка дыма; и, вертясь на месте, он скрылся где-то за холмами. Земля вздрогнула. Наступила тишина.

А потом мир начал распадаться – и ветры разносили обрывки света и тьмы.

На берегах Эшберна, на песчаном холме царила тишина, тишина в разгар битвы – враг еще раз был отброшен назад.

Смерть снова была здесь. Бранвин видела ее. Ризи объяснил ей, кто это такая – темная союзница, то приходившая, то уходившая прочь: и Бранвин увидела привидения и прочие ужасы. Тут были твари рогатые, как олени, и с медвежьими клыками, и с волчьими глазами – пострашнее любого врага. Она укрылась за стеной щитов, за спинами людей, которых любила, в той крупице мира, что была еще оставлена ей. В воздухе летали стрелы, и щиты сотрясались от их ударов.

И вдруг настала тишина, словно мир затаил дыхание. Бранвин встала и взглянула в неожиданно образовавшийся просвет, ибо щиты упали. Воздух был необычным и холодным, и сама земля словно заколебалась между светом и тенью, как бывает в предгрозовые мгновения.

– Где они? – кто-то спросил. – Куда они делись?

К ним приближался цокот копыт. Темная всадница подъехала к ним: и вдруг не осталось ничего – лишь холм, их маленький отряд, и наездница, что звала их с собой.

– Идемте, – сказала Смерть. – Ваше сражение закончено. Вы должны покинуть это место, и как можно быстрее. Поверьте мне и идемте.

Бранвин замерла. Не то ее дыхание стало медленней, не то жизнь понеслась быстрее: она видела все, словно вокруг лишь занимался день и мир лежал еще без красок. Наездница поманила их снова.

– Предательница, – промолвил Барк. И щиты медленно сомкнулись; Донал поднял свой вверх, Ризи встал на ноги с древком Боглаха в боку, но левой рукой он держал свой меч. – Мы заключили сделку, и ты не справилась со своей половиной.

– Весь мир не справился, теперь он рушится. И вам нет места в том, что будет здесь после. Госпожа Бранвин, иди ко мне. Иди скорее. Иди первой и приведи других.

– Нет, – ответила Бранвин, ответила тихо, но от всего сердца; и потом закричала, ибо, казалось, Смерть тянется к ним: – Нет! – Мир дрогнул. – Уходи! Оставь моих людей!

– Вы все мои. Эти люди принадлежат мне. – Смерть подошла ближе и обнажила меч – он заиграл зловещими огнями. – Ризи, Барк и Донал…

– Оставь их! – вскричала Бранвин. Она замерзла, сбегая с холма. Мужчины медленно шли за ней в бесцветном и страшном свете. Они пытались остановить ее, протягивали руки и таяли, как мир. – Оставь их, отпусти их, а я пойду с тобой.

– О боги, нет! – воскликнул Барк и, бросившись вперед с мечом, скрестил его с оружием Смерти. Железный клинок распался, оставив воина безоружным. И мир завертелся вокруг них.

Цвет начал возвращаться – сначала бледный, как на большинстве лугов – оттенок зелени и прохлады. Мгла расступилась, открывая взору солнце и деревья с серебристыми листьями, окружавшие их, – а дальше складками расходились холмы.

– Барк! – воскликнул Донал. Но из всех только Барка не было рядом, и все духи покинули их. Ободранные и немногочисленные, они были сбиты с толку этим местом. Тишину нарушал только ветер.

– Милости просим, – пропел голосок. – Милости просим, о, золотая госпожа! О, проходите, проходите, проходите!

То был Граги, скорчившийся на камне. Рядом с ним стояли три пони и пегая кобыла.

– Граги, – промолвила Бранвин, – о, Граги, куда проходить?

– Вы уже здесь. Ступайте, ступайте за мной. Кто верхом, кто пешком – недалеко, недалеко, о мои люди, моя золотая госпожа, идите за мной, кто как может.

Ризи хотел идти, но не смог. Его люди подхватили его на руки и подняли на лошадь. Так же поступили они и с другими ранеными, и пони осторожно повезли их.

А Граги шел впереди, пританцовывая по дороге, все вверх и вверх по долине, а вокруг разворачивались холмы. Они шли из последних сил, лелея надежду на то, что может ждать их впереди.

Все тот же хутор лежал перед ними, разве что дом еще больше покосился.

Они двигались так быстро, как могли, в конце некоторые даже побежали, ибо с холма к ним неслись люди Кер Велла, а впереди всех двое рыжеволосых детей.

– Мев! Келли! – вскричала Бранвин и бросилась вперед, чтобы заключить их в свои объятия. Мурна подбежала, и Шон, и кухарка, Шамара, Кован, и кузнец, и родня Донала – и не было недостатка в слезах, но слезы мешались со смехом – они радовались тому, что удалось спасти.

– Нас привели эльфы, – сказала Мев. – Они здесь.

Последними подошли хуторяне со своим высоким рыжеволосым хозяином и его золотокосой женой.

– Проходите, – сказал этот Барк, столь похожий на их родного. – Милости прошу сюда и еще раз трижды милости прошу. Тут вам понравится больше, чем там, где вы были прежде, и оставайтесь столько, сколько пожелаете.