Дождь кончился. Бранвин сидела в зале, вслушиваясь в тишину. Вокруг нее спали дети, Мурна, Леннон, Донал – все утихомирились под конец ночи. Она смотрела в пустоту и чувствовала, как в горле закипают слезы. Все ее намерения и планы лежали в руинах – дороги превратились в трясину, вода в Керберне поднялась – на много дней непроходимое препятствие для ее бедного народа и мелочь для решительных войск Ан Бега, когда те вздумают отрезать их от брода. Ночью к ней приходили сны, и все они были о разорении. Она обдумывала и другие отчаянные шаги – послать Донала, Шона и Кована вместе с Мев и Келли, чтоб малым отрядом они перебрались через реку рядом с Кер Веллом и пешком прошли сквозь сердце Элда к Дру в поисках защиты для нового короля, отвергнутого миром.

Может, вся ее жизнь была одной безумной надеждой. Слишком мало верила Бранвин в удачу в начале и слишком полагалась на нее в конце – и все же она надеялась, даже не понимая Элда, ибо больше ей ничего не оставалось в этом мире.

– Арафель, – прошептала она в тишине. – Арафель. Арафель. Слышишь ли ты меня, Фокадан, Чертополох или как ты зовешься нынче? Киран, слышишь ли ты меня?

Но первой она не доверяла, а во второго не могла поверить, как ни старалась.

Затем донесся стук копыт бегущей лошади – одинокий среди молчаливых стен, он гулко разнесся по замку. Стража молчала – ни приветствий, ни окриков. И он все приближался.

«Киран», – подумала Бранвин и перестала дышать, боясь спугнуть надежду.

Нет, то отвязалась какая-нибудь лошадь – вот и все – и теперь бегала под стенами. Или то Арафель.

Она поднялась, расправив подол, и босиком двинулась к выходу из зала – внизу хлопнула дверь, и на лестнице послышались легкие шаги – нет, ни одно смертное существо не могло проникнуть внутрь так быстро, миновав ворота и стражу. Бранвин отпрянула, и сердце ее заколотилось от испуга.

– Донал, – промолвила она, не отрывая глаз от двери. – Донал, проснись…

Но сзади никто не шелохнулся. Дверь отворилась, и на уровне коленей в щель просунулась косматая голова с глазками, поблескивавшими при свете факела.

– Донал! – вскричала Бранвин.

Существо вошло и, обхватив себя руками, прислонилось к двери.

– Спят, спят, о, славные дети; Граги знает их, знает этого человека, он пришел за ними и за тобой.

– Прочь! – В зале не было оружия, никакого, даже кинжала: ради Кирана, ради ее детей, которые не выносили железа, отсюда убрали все. Она кинулась к стене, намереваясь схватить факел.

– Не бойся, – промолвило мелкое существо, – о нет-нет-нет, я – друг; такие славные, добрые дети, такой учтивый народ – они мне ставили блюдца с молоком, и сладкие лепешки, и бурый эль – но у Граги есть свой дом, и больше он не может медлить. Пойдем со мной, пойдем со мной – сладкие лепешки, бурый эль и теплое солнце на века.

Рука Бранвин опустилась. Она увидела зеленые тени, резвящегося пони и белокурую девочку, ушедшую на поиски волшебства. «Пойдем со мной, возьми меня за руку, не слушай, как они тебя зовут». Взгляд ее помутился.

– Неужто еще есть время? – спросила Бранвин. – И там есть место для нас всех?

– Для всех, – ответило существо и, подпрыгнув, выпрямилось. – Для всех добрых и славных людей, только пусть не берут железа. Спешите, спешите, спешите.

И он исчез за дверью, и дверь захлопнулась так быстро, словно никто из-за нее и не появлялся. Бранвин вздрогнула и оглянулась, у очага зашевелились дети и Мурна, проснулись Донал и Леннон в своем углу.

– Вставайте, – сказала Бранвин, – все. Одевайтесь потеплее. Донал, ступай во двор и подними всех.

– Госпожа, – изумленно вымолвил Донал, но покорился.

– Никакого железа! – крикнула Бранвин. – Ни уздечек, ни сковородок, ни ножей, ни брошек – ничего.

– Госпожа…

Так держалась она за последние лоскуты своей гордости. «Но неужто гордыня должна стать преградой для чар?» – спрашивала она себя. И ей было уже страшно заявлять, как прежде, что она причастна к тайнам волшебного рода.

– Кажется, к нам пришла помощь, – тихо промолвила Бранвин, – и как бы нам не упустить ее. – Из-за спины Донала дети смотрели на нее спокойными глазами. – Одевайтесь. Мы спустимся вниз к воротам. Спеши, Донал; Леннон, помоги ему.

Леннон взял арфу, Донал схватил плащ, и дверь закрылась за ними.

– Мойтесь, одевайтесь, – сказала она Мев и Келли. – И мы спускаемся вниз.

Впервые у нее была своя тайна, а не у детей от нее. Но они послушались.

Бранвин поднялась в пустую спальню, вымылась и оделась, пока Мурна занималась детьми. Она взяла лучший плащ Кирана из промасленной шерсти, который был теплее, чем ее. «Может быть холодно», – заметил он как-то, собираясь в такое путешествие.

Теперь она вспомнила о Барке, Ризи и Роане, о людях на границе, и радость ее померкла. «О боги, что станет с ними, когда они обнаружат пустой Кер Велл? Что, если его захватят наши враги? О боги, куда мы идем? Куда я веду свой народ?»

Но потом она вспомнила о Киране, о том, куда он ушел, о том, что приближалось к ним с запада, и поняла, что выбора нет. И снова возникло видение – девочка на пони и мечта, которая была когда-то у нее. Бранвин видела этот зеленый покой, и посетившее их существо манило ее туда же, напоминая ей о солнце и лугах; не об одновременном сиянии луны и солнца и не о жутком всесилии гостьи, приходившей к ним в этот зал. Этот обещал тепло и смех. И как бы там ни было, он пойдет вместе с ними.

Она заспешила; взяв Мев за руку, Бранвин спустилась вниз, и Мурна торопилась следом с узлом одежд…

– Если кому-то понадобятся теплые плащи, – говорила Мурна. – Жаль оставлять их.

Как мог, рассвет занялся над Лоуберном – тусклое зарево, пока тучи не поглотили солнце. Черные камыши напоминали копья; берег высился над ними, и Барк вздохнул спокойнее, когда они оставили его за спиной. Казалось, повсюду их ждала засада.

Они не встретили никаких признаков Роана, как и войск Брадхита – дорога была в дымке, а Лоуберн, вопреки своему имени, перекатывал волны.

Но сейчас что-то двигалось к ним из мглы – группа всадников, – они издали различили топот копыт. Щиты уже были надеты на руки, теперь вынимались мечи из ножен, а воины, что были с копьями, пришпоривали лошадей, чтобы встретить то, что неслось им навстречу.

Всадники ринулись на них с вершины холма, врезавшись в самую середину, словно тени в мрачном красноватом свете, – ни лиц, ни фигур их было не разобрать; но у лошади, что скакала впереди, был знакомый окрас и белая отметка на лбу.

– Стойте, стойте! – закричал Барк, увидев это, и острия копий взлетели вверх, и кони заржали, словно повстречав друзей в слабо мерцающем рассвете.

– Где Роан? – спросил он всадника Ласточки. – Куда вы направляетесь?

Лицо юноши было осунувшимся, из виска сочилась кровь, доспехи были помяты, взгляд мутился, как и рассудок.

– Он велел нам уходить, отступать… Роан – он удерживает их, «бегите», – сказал он нам, а сам остался – он и еще десяток лучников… «Уводи их», – сказал он мне: старики и Роан – они заставили нас уйти…

– Так давайте вернемся туда вместе, – сказал Ризи.

– Там собрался весь Брадхит, – промолвил Блин – так звали всадника. И струйки слез прорезали запекшуюся кровь и грязь. – Господин Ризи, их не удержать… – Он оглянулся, повернувшись в седле, и снова устремил взор вперед. – Роан сказал, чтоб мы прорвались первыми, за нами крестьяне по двое на лошади; Туали прикрывал нас сзади. Но со вчерашнего дня нас осаждали непрерывно – они прорвали нашу оборону, и мы пускались врукопашную четыре, а то и пять раз за день.

Наступила тишина, нарушаемая лишь хрипом загнанных лошадей.

– Ступайте, – тяжело промолвил Барк. – Езжайте дальше. И не спешите так. Отсюда дорога будет безопасной.

– Да, – откликнулся Блин и дернул свою лошадь за узду. Рассекая отряд Барка, они медленно тронулись прочь; но, проехав совсем немного, Блин остановился и повернул назад со всеми своими людьми. – Мы не трусы, – промолвил он, подъезжая.

– Нет, – сказал Барк, – вы не трусы.

– Мой двоюродный брат прав, – заметил Ризи, подъезжая с Оуэном и Маддоком. – Возвращайтесь на запад и на юг – по крайней мере, мы сможем задержать их.

– А дальше? – спросил Барк. – Нет. Так не пойдет. Надо забрать всех, кого еще можно спасти, и быстро вернуться домой.

И холмы ему откликнулись воем – тем самым, что они уже слышали у Керберна. Лошади заржали. Люди крепко выругались.

– Вой, сколько хочешь! – воскликнул Ризи, поднимая меч. – А лучше приходи и отведай железа!

Вой замер, зашелестела трава.

– Лошадь, – промолвил Блин, взглянув направо.

Но никого не было видно. Цокот копыт прозвучал и исчез в отдалении – и то и другое произошло неестественно быстро.

Они собрались у ворот и за воротами – толпа лошадей и людей с узлами; лишь у Мев ничего не было в руках, как и у ее матери и Келли, – они, имевшие больше всех, все оставляли. Слишком много свалилось на нее утрат, чтобы заботиться о чем-либо: девочка держала в кармане лишь шкатулку со своими драгоценностями – ярким птичьим пером, речными голышами, – тем, что было собрано ею во время прогулок с отцом. Потеряв отца, Мев перестала заботиться и о них, но потом решила, что может пожалеть об этом и будет слишком поздно, поэтому лучше взять с собой эти странные мелочи; остальное же она побросала, хоть у нее были серебряные и золотые заколки, тонкая одежда и серебряное кольцо. Она с пустыми руками спустилась по лестнице, как Келли и мама, и лишь Мурна волокла за ними целый узел одежды; но у них на шеях висели ладанки с дарами Ши, а под ногами были камни Кер Велла и воспоминания о жизни в замке были при них – это было бесценно, и это они уносили с собой.

«У нас будет проводник», – предупредила мать: если бы это отец возвращался домой, она бы сразу им сказала, а остальное их не интересовало, и они шли, не задавая лишних вопросов. Все их мысли были о том, что они оставляли – замок и отца, сидящего в своем кресле в зале. Теперь, когда они уходили, Мев казалось, что он и вправду может вернуться – так крепка была память о нем повсюду, – и, положив длинный меч Кервалена себе на колени, он опустится в кресло, и золотистый свет очага будет играть на его лице. Зал принадлежал теперь только ему – такой же заброшенный и одинокий – он остался за их спинами, и дверь была уже закрыта.

Они миновали последние ступени, и воздух задрожал от предчувствий и ожиданий. Ладанки с дарами Ши обожгли ладони. Они подняли глаза и увидели крохотное коричневое существо, которого не было здесь еще мгновение назад.

– Это Граги! – воскликнул Келли, но, казалось, их мать уже знает это – похоже, ничто сегодня не могло ее напугать, даже Ши.

– Граги, – промолвила Мев, горло возле дара Ши вдруг засаднило еще сильнее или то закололо ее сердце. Она подумала об отце, и мир словно вновь пришел в движение или она сама тронулась с места – будто снова ожив, у Мев заболело в груди – она подняла голову и поняла, что и не жила после той ночи, хотя все в мире шло своим чередом. И вдруг она ощутила, что вокруг полно тайн и ее мама – родная мама – связана с Ши.

Это не без отца. В этом чувствовалась его рука. Мир понесся мимо, словно река, обтекающая камни, и беды проносились мимо них, и как-то во всем этом ощущался он.

– Идемте, – промолвил Граги, махая им длинными косматыми руками. – О, поспешите, поспешите. И пони, и славные лошади, и все остальные.

– Граги, – сказала их мать, резко, как она говорила в зале. – Граги, это не все – наши люди еще на дороге у Лоуберна.

Граги замер, обхватив себя руками, и закачался, и глаза его сузились от боли.

– О, золотая госпожа, Граги не может дотянуться до них. Пусть добираются сами. Большой рыжий человек и маленький темноволосый: Граги знает их – на них прикосновение Ши, но больше нечем, нечем помочь им. Идемте! Идемте! Идемте! Люди, добрые, учтивые люди, не медлите, спешите, спешите! Оно наступает, оно наступает – мрак идет на долину; я не могу назвать его имя, но реке его не остановить. – Он повернулся и, отскочив в сторону, вскарабкался на спину лохматому пони. – Торопитесь! О, торопитесь!

И поверх людского гула раздался голос Донала, подгоняющего всех: он появился с Ленноном, Шоном и Кованом и целым войском мальчиков – они вели отцовскую лошадь, и пони, и других коней. Они остановились, и воцарилась тишина, взорвавшаяся на мгновение криками, словно народ только что увидел коричневого человечка на лохматом пони.

– Идемте, – взмолился Граги, – о человек, Граги знает тебя – много мы проехали вместе, – идемте, идемте, о, поспешайте! С севера и запада они наступают, темные твари и мгла. Садитесь, садитесь все, кто может ехать верхом, – Граги вас поведет!

И словно чары опустились на всех – воздух дрожал от волшебных трелей. Люди вскарабкивались на неоседланных лошадей, которые молча подставляли свои спины, передавали друг другу детей, смотревших вокруг с изумленным видом. Мев ухватилась за гриву Флойна, пытаясь залезть, и Флойн даже не шелохнулся, пока она неловко взбиралась на него. Ее брат уже сидел на Фланне. Донал помог их матери и Мурне сесть на белоносую кобылу и дал в руки Бранвин повод.

– Мой муж, – раздался женский голос.

– Мой сын, – откликнулся другой. – Как они найдут нас? Куда мы отправляемся?

– В безопасное место! – резко ответила их мать. – Туда, где они сами хотели бы вас видеть.

– Позволь мне остаться, – промолвил Донал, держа за повод Илеру, кобылу господина. – Я найду остальных.

– У тебя есть другие обязанности, – оборвала его Бранвин. – У тебя все еще есть господин – отправляйся с нами.

– Вперед! – крикнул Граги, словно слившись с коричневым пони, на котором он восседал, поджав колени, и помахал косматыми руками. Воздух заколебался, мутный рассвет затянулся туманом, и ворота стали казаться прозрачными.

Перед ними лежал лес. Граги ехал впереди на своем пони, а за ним все остальные; Донал нехотя шел пешком, ведя Илеру рядом. Потом ухватил ее за гриву и взлетел к ней на спину. Он проехал вперед и снова вернулся назад, и лицо его не выражало того горя, что отзывалось в дарах Ши, когда он был рядом.

– Держитесь вместе! – услышали дети его крик. – Подтягивайтесь, подтягивайтесь – госпожа распорядилась. Удача с нами, как всегда. Не упускайте друг друга из виду, окликайте друг друга, если кто задержится.

«Мы оставили Барка, – думала Мев. – И Ризи, и всех воинов. Я могла бы пойти к нему». Она сжала дар Ши на своей шее, гадая, удастся ли ей достичь границы, которой она никогда не видела. Но нет, подумала она, чувствуя странную непоколебимую уверенность, как бы она ни была болезненна, – путь стелился перед ними, и она должна была быть с Келли – и опасностей на этом пути было не меньше, чем поджидало воинов Барка. Их путь лежал здесь, и она не могла покинуть его.

Вскоре меж деревьями замелькали другие создания. Шли олени, двигаясь, как призраки, сквозь мглу и туман, пробегали лисицы и иное зверье – словно жизнь покидала Кер Велл. Мев оглянулась и посмотрела на растянувшуюся колонну – конец ее терялся в тумане, – лошади, всадники, кое-кто из мужчин шел пешком, неся на закорках детей. Даже огромные быки и прочий скот шел следом, без привязи, двигаясь с терпеливой осторожностью; рядом бежала отара овец совсем не по-овечьи сосредоточенно. Тут была и старая пятнистая гончая, уже почти совсем слепая; жеребята следовали за кобылами. Из тумана вынырнул Донал, следивший за движением – перед ним на лошади сидел какой-то ребенок. Дар Ши горел. Мев держала его в руке и ощущала, что Келли рядом. Она снова взглянула на лес – путь становился все темнее. Деревья уходили вверх, и туман густел; но они все время видели мать с Мурной и коричневого пони Граги, помахивающего хвостом. Мев завернулась в плащ, почувствовав холод, и мысленно поблагодарила мать за то, что та позаботилась о теплой одежде.

«Папа», – думала Мев. Она ощущала его присутствие все отчетливее, уже не с надеждой, но с уверенностью. Она снова оглянулась и увидела Леннона. Арфист ехал рядом с Доналом, а за ним шли олениха с ланкой. На пони ехала Шамара, жена Роана, держа на руках чьего-то младенца, а дочка ее восседала за ней. Кухарка, как всегда в переднике, шла пешком с двумя судомойками в окружении целой армии пажей. Они то проступали из тумана, то вновь исчезали в нем – они были здесь и не здесь – и так целый Кер Велл. Мев в испуге взглянула вперед и с облегчением вновь увидела свою мать – кобыла ее продолжала идти бесшумными шагами так же покорно, как все остальные. Граги сидел задом наперед на своем пони и смотрел на всех темными серьезными глазами.

Роща понесла потери. Облетело много листьев, и темные твари подползли совсем близко, но все же в ней сохранялись силы: был жив еще Кеннент, хоть листья его и поблекли, как и Митиль, и другие. Арафель пешком вернулась сюда от Аргиада, где осталась ждать ее Финела. Она взяла то, что ей было надо – доспехи и свое оружие. Теперь она огляделась и прикоснулась к листьям Митиль, плетя вокруг той свою защиту – неторопливый заговор особого рода, – Арафель вкладывала в него всю свою силу, ибо она уходила, чтобы больше не возвращаться сюда. Она нашептывала юному древу имена, передавая все, что в них хранилось; она заставила петь камни, звонко перекликавшиеся на ветру. Она вливала силу в землю и в воздух, одухотворяя все, хоть и ненадолго – ибо вскоре всему суждено здесь было померкнуть. Снова открылись цветы. На Кенненте набухли и распустились почки, Митиль выбросила вверх новые побеги, Кетик зазеленел, и ветер стал свеж и сладок. Роща приняла свой прежний облик. Арафель смотрела на нее с разрывающимся сердцем, потом повернулась и пошла прочь. Еще последний взгляд – ее народ всегда совершал ошибки – так эльфы поддавались сладким голосам, нашептывавшим, как было раньше и как должно тому быть. Но ей было пора идти.

Она повернулась к Аргиаду, к теням, которые сдерживала Финела.

– Исчезните, – промолвила она, обладая властью в этом месте; и голос ее был так тих, что ветер мог бы заглушить его, и так непререкаем, что раздавался и среди раскатов грома. Свет сиял вокруг нее – лунно-холодный, с отблесками солнца, он отражался в водах Аргиада, и искры сыпались от эльфийских доспехов и оружия.

Далъет подходил, собрав своих союзников. Они шли от Дун Гола, потоками летя на лошадях, как ночной кошмар. Но было там и нечто худшее, чем Далъет, то был голос, который направлял их всех: именно его-то она и искала, чтобы завладеть его вниманием безраздельно, пока он не прекратит звучать.

Она вскочила на спину Финелы. Эльфийская кобылица вздрогнула и вскинула голову.

И шепот долетел до Арафели, как он долетел до дроу, тихо наступавшего сквозь призрачные деревья. Он воспевал радость битвы и безумие, искушая славой и самопожертвованием, – но это тоже был всего лишь соблазн, как соблазняла ее роща вернуться, затаиться в безопасности, заснуть в ожидании конца.

Так они ошиблись однажды, обратившись в своих войнах к драконам – древним, несущим в себе память мира; но этот был древнее всех, и голос его обладал магией.

Этого им так и не удалось приручить. Он сам развратил их. «Ступай за мной, – говорил он, – выводи людей, не бойся ничего. Не забывай о своей гордости. Бери то, что по праву твое. Я – власть сильнейшая из всех в моем роде; слушай меня. Слушай».

– Только не я, старый червяк, – ответила она. – Иди найди меня, если сумеешь… если сможешь нарушить мои обеты.

И снова перед ними был черный всадник, возникший в тот самый день у Лоуберна – в тот день, который не был похож на день, когда солнце было плотно укутано в пелену туч. Они собрали всех, кого смогли, и шли теперь на юг без остановок, ибо Брадхит наступал им на пятки; всадники Дава поджигали хутора, и со всех холмов поднимались столбы дыма.

Но этот всадник не был человеком Дава, он вовсе не был человеком: Барк знал, кто он такой, и, несомненно, Ризи тоже знал. Что до Оуэна и Маддока – они остались лежать у Лоубернского брода, с ними пал Блин и немало других под дождем стрел Брадхита. Так что неудивительно, что этот всадник ехал с ними, сопровождал их, то отставая немного, то опережая.

«Госпожа предвидела это», – думал Барк. Эта мысль приходила к нему не впервые, и от этого ему становилось еще страшнее, ибо она могла предвидеть и будущую судьбу Кер Велла – Донкад, предавая все мечу и пожарам, продвигался вверх по долине.

Ризи не говорил ни слова. Губы его были плотно сжаты: он не проклинал противника, угрозу таил только его взгляд, черный и зловещий. От дикости он перешел к обреченной темной ярости и ни разу не открыл рта с тех пор, как рядом с ним был убит Оуэн.

Но вот всадник снова проехал возле них – черная тень, темнее, чем знамена южан.

– Ты! – вскричал Барк, не в силах более выносить его присутствия и не заботясь о том, что его сочтут сумасшедшим. – Сгинь! Мы больше никого не отдадим тебе!

Он не мог различить лица, зато видел, как смотрят другие, – осунувшиеся южане вытаскивали мечи, а потом в недоумении опускали их снова в ножны. Лишь Ризи с обнаженным клинком поскакал в сторону и резко остановился затем, ибо в тени деревьев у дороги стояли в ожидании его другие, темные всадники. Лицо его побелело, и меч задрожал в руке.

– Нет, – сказал Барк, – Ризи, вернись.

– Я вижу Маддока.

– Кер Велл, – промолвил Барк. – Ризи, Кер Велл. Помни о нем.

И южанин повернул свою лошадь – она прижала уши и раздула ноздри, глаза дико вылезли из орбит; она рвала узду и ржала, спотыкаясь от изнеможения. Отряд пустился в бегство, день мерк, и дождь обрушился на них, бил по плечам тяжелыми струями.

И все же Смерть не отставала; и лошади, безумно рвавшиеся вперед, теперь передвигались со странной медлительностью. Их преследовали гончие – темные скачущие тени, а в холмах завывала Бан Ши. Смерть ехала совсем рядом, и кости просвечивали сквозь ее призрачную плоть; всадница повернула к ним свою закрытую капюшоном голову так, что они оказались почти что лицом к лицу.

– Смерть, – закричал ей Барк, охрипший от отчаяния, – согласна ли ты на сделку?

– Бывает, я заключаю их.

– Тогда верни нам моего господина!

– А узнаешь ли ты его? – Ее лошадь ускорила шаг, но кони отряда почему-то не отставали. Мрак все сгущался, рождая ночь и ужас. – Тогда следуй за мной: железо не страшно для моих путей. Запомни это, сын Скаги.

– Барк! – раздался у него из-за спины голос Ризи. – Барк… о боги…

– Не оглядывайся, – промолвила темная всадница рядом с ним и мелькнула, затемняя свет и жизнь. – Кер Велл пуст: твоя госпожа раньше тебя ушла на поиски господина… Ты будешь сражаться? Я дам тебе кровь и отмщение!

Барк следовал за ней: он не выпускал тень из виду и слышал лай гончих за собой, и свет мелькал меж мертвых деревьев и запустения под красной отравленной луной. Ни одной звезды не было в этой ночи. И ветер приносил с собой лишь отчаяние.

– Барк… – Всадники окружили его, то были его люди, Ризи, воины с бледными знаменами – так выглядела чернота стягов сыновей Дру: самые темные краски мира бледнели перед мраком той ночи.

Что-то белесое трепетало, и силуэты оленей пробегали мимо них, преследуемые тенями гончих.

«Остановитесь, – шептали голоса из-за деревьев. – Там дальше боль и раны. Этот лес менее опасен, чем путь вперед».

«Ваша госпожа найдет вас здесь, – шептали другие. – Ваш господин сам отказался от возможности вернуться. Сворачивайте, не езжайте дальше. Тьма вам подарит мир».

– Нет! – вскричал Барк голосом, который обычно был слышен и в пылу битвы, но здесь он казался слабым и тусклым. – Не обращайте внимания на голоса!

А потом к ним присоединились другие всадники с бледными лицами, и лошади их ступали бесшумно.

– Маддок! – вскричал Ризи. – Оуэн! – И третий всадник подъехал ближе.

– Ты видишь, я не покинул поля боя. – То был Блин, сын Шона.

И другие были здесь – призрачный отряд всадников, и человек с открытым лицом их возглавлял.

– Роан, – позвал его Барк.

– Теперь вы не догоните нас, – сказал Роан. – Мы едем вперед. Ищите нас в Эшфорде.

И всадники хлынули вперед, минуя их, как тени в темноте.

Лишь госпожа Смерть осталась перед ними. И такой поднялся вопль, что тени всколыхнулись.

– Следом за ней! – закричал Барк.

– Следом за ней! – повторил Ризи.

Теперь они знали свой путь: безумие накатило на них, и они мчались все быстрее, охваченные надеждой на встречу, которая должна была состояться.

Перед ними в ночи виднелись изгороди, сараи; беспорядочно построенный дом, в окнах которого горел свет, стоял под огромным старым деревом. Цапля, как невозмутимый стражник, наблюдала за ними с берега ручья, и вода поблескивала от звездного света, ибо здесь по небу плыли лишь разрозненные облака. Впереди Граги соскользнул со своего пони и помчался рядом с лошадкой, подпрыгивая и пританцовывая, словно простая ходьба была слишком обыденной для него.

Испуганные олени шарахнулись в стороны, и лунный свет играл на их спинах, лисы оставили их, но быки и овцы продолжали идти. Лишь кони и пони двигались ровным шагом, а люди уже начинали роптать и перекликаться по мере того, как рассеивались чары.

Мев и Келли ехали рядом с матерью и Мурной; Леннон догнал их со спящим пажом, которого он посадил к себе на лошадь. Подъехал и Донал на Илере, та понюхала ветер и поприветствовала громким ржаньем долину и амбары с зерном.

Двери дома открылись, оттуда хлынули свет и люди.

– Куда это мы попали? – спросила Мурна. – Это народ Кер Велла?

– Нет, – ответила Мев. Воздух дрожал здесь, как перед дождем. – Это Ши. О, мама…

– Мы в безопасности, – слабым голосом ответила их мать. – Я как-то слышала об этом месте, Скага рассказывал мне, когда я была маленькой… Мы в безопасности здесь. Я так думаю.

Народ, просачиваясь меж изгородей, затапливал холм, встречая и приветствуя их. Впереди всех был высокий мужчина с огненно-рыжими волосами и бородой, полыхавшими так же, как факел у него в руке.

– Меня зовут Барк, – сказал он. – Милости просим.