Они были все еще там, скрываясь в зарослях, откуда время от времени вылетали стрелы: люди Дава, а может, и дикари Брадхита прятались на берегах озера в камышах и ивах. И повсюду в холмах рассеялись жители Кер Велла – крестьяне, умеющие обращаться с луком и копьем и знакомые с мечом, даже старики и дети, готовые ко всему в случае необходимости; и лучники явились стройными колоннами, а не как-нибудь, и немало дочерей, искусных в стрельбе, были готовы к вражескому наступлению на границу.

– Ступайте на юг, – сказал Киран людям с хутора Аларда, которые прибыли первыми и подстрелили немало противников на берегах Лиэслина. – Вместе с соседями разойдитесь вверх и вниз по течению Банберна и следите, не зашевелится ли Ан Бег.

И сыновья Аларда отправились в путь, и Киран не без сожаления проводил их.

– Ан Бег распустит слухи, – мрачно промолвил Киран, – и король узнает, что я заварил войну, взбудоражив всю страну. И стоит напасть Ан Бегу, скажут, что это я пошел на них.

– Возвращайся в Кер Велл, – заметил Барк. – В твоем присутствии здесь нет нужды. Меньше будет разговоров, если ты вернешься домой, а все, что происходит здесь, – так в этом я повинен.

Киран ничего не ответил на это. Он устал от просьб Барка и, отойдя в сторону, укрылся за холмом. На нем теперь были кое-какие доспехи, сделанные для него крестьянами, – переплетенные кожи; и об этом тоже ходили толки. А как же могло быть иначе: их господин был связан с волшебством и не мог носить меч из железа, он держал эльфийский камень у сердца и вздрагивал от стрел Дава с железными наконечниками. Киран ловил их взгляды, когда обходил ряды, и чувствовал молчание, с которым они его встречали, словно видели нечто жуткое, а не усталого седого человека в разноцветных лоскутах кожи. Днем он останавливался и шутил с ними, как часто это делал у изгородей, объезжая свои владения, но в его отсутствие о нем шептались – он это знал. Теперь он молча шел вдоль гребня, лишь время от времени приветствуя знакомых ему людей – Канна из замковой стражи или Грэга с хутора Грэга. Но слухи продолжали расползаться. «Благодаря болтовне люда Кер Велла, – думал он, – они рассказывают сказки своим братьям на хуторах; и теперь это не остановишь».

Киран устал от всего этого, устал сверх меры и чувствовал, как плечи его сгибаются от одиночества – даже Барк не понимал его, Барк, который все реже и реже заговаривал о Донале и строил все более дикие догадки, бросаясь всякий раз заслонять своего господина, когда ему казалось, что что-то может угрожать тому. Гнев разгорался в Барке – он во всем винил камень – темную вещицу, скрутившую и омрачившую их долгую дружбу, – винил и злился, и ярость разгоралась, как не до конца затушенный огонь.

«Напрасно ты послал его, господин. Он пошел в замок, из которого ты родом. И ты был слеп». – Но Барк не произносил это вслух никогда.

Он двигался к посту, занятому им накануне вечером, – каменистому гребню, с которого были видны холмы и озеро. Здесь они стояли, когда к ним подошли воины из Кер Велла – подошли в разгар сражения и научили нападавших уму-разуму. Это был славный момент в их стоянии здесь, хотя он не принес добра Боде, который не вернется домой к своей жене, как и другие, потерявшие тут жизнь. Небо угрожающе нависло; с утра что-то недоброе витало в воздухе, а теперь тьма, объявшая северо-запад, стала черней и страшней, лишь молнии прорезали ее – хотя смертному глазу она казалась всего лишь тучей, разыгравшейся непогодой…

– Укройте хворост, – донеслась до него команда военачальников. – К ночи туча дойдет до нас.

Заката так никто и не увидел: запад был объят слишком плотной мглой, чтобы через нее могли пробиться лучи солнца; гладь Лиэслина стала свинцовой и еще менее спокойной, чем прежде, – источник миражей и жути, оправленный в тенистые камыши. «Зло», – провозглашало озеро всем своим видом – эльфийские пейзажи были светлыми, в серебре и зелени деревьев – здесь же этого не было и следа. Озеро было отравлено. И холмы вздымались рядом с ним, как железные стены, и деревья лежали поверженными и сожженными.

– Мне это не нравится, – сказал Барк накануне, когда они ожидали атаки. – Это место давит на меня, как ни одно другое, где мне доводилось бывать.

И это Барк, которому не свойственно было шарахаться от теней. И войско, прибывшее из замка, ходило с затравленным видом, то и дело посматривая на озеро, на запад, и это ничем не отличалось от того, как вели себя до них крестьяне.

– Господин, – промолвил Барк у него за спиной. Киран все время слышал сзади его поступь, зная, что Барк следует за ним, как неотступная тень. И, подойдя, Барк опустился на соседний камень – его страж, его телохранитель и неотвязный спутник.

– Нынче стало еще хуже, – наконец произнес Киран, не видя теперь разницы на западе между днем и ночью.

– Я бы хотел, чтобы тебя здесь не было, – сказал снова Барк.

Кирану нечего было ответить на это, и Барк погрузился в долгое молчание.

– Я ощущаю бурю, – затем заметил он. – Другие тоже. Я уверен в этом.

– Разве то не ее дар – видеть такие вещи? – пробормотал Киран. Он думал о Донале, как и Барк, о чем было нетрудно догадаться, о верном мальчике, отправившемся в путь вопреки предчувствиям.

Потом ему почудился грохот копыт во тьме, и камень начал жечь ему грудь.

Барк поднялся и хотел что-то сказать.

– Помолчи, – попросил его Киран. – О, друг мой, отойди от меня подальше…

«Звук доносится из ущелья», – подумалось ему. Мир был распят и скомкан, как железо на наковальне. Киран увидел во мгле огни, искривленные стволы деревьев, и страшный мрак, свернувшийся над озером, зашевелился спросонок.

Грохот копыт становился все громче, послышался лай псов, и вой ветра смешался с голосами.

– Госпожа Смерть, – прошептал он, стараясь различить человека, стоявшего рядом с ним. – Барк, Барк, беги, спасайся.

Воздух всколыхнулся от железа, от вырвавшегося из ножен клинка, отравившего ветер.

– Никогда, – откликнулся смутно различимый силуэт Барка. – Что это, господин?

– Ты слышишь гончих? – Лай затопил небо и землю, а кусты и трава зашептались вокруг них, как хор неявных голосов. Скользили тучи, и между ними мелькали темные тени. Когда-то порванная рука Кирана похолодела и налилась болью, как и камень на его груди. Ветер приносил обрывки детских криков, вой раненых животных, предсмертные вопли и звон битвы.

Вдали, на фоне ночи, появились два силуэта, постепенно превратившиеся во всадников, – один скакал к северу, другой – прямо к ним, второй был чуть меньше и не столь ужасный – да это же всего лишь пони, несущийся меж молниями и ветром, и его лохматая шерсть и грива вспыхивают, словно болотные огоньки, освещая светловолосую склоненную голову седока.

– Донал, – пробормотал Киран и повторил громче: – Донал, Донал! – И, сжав камень, он бросился ему навстречу. Ибо гончие госпожи Смерти окружили пони, нахлынув волной черноты: маленький скакун вскинул голову и заржал, и круговерть теней, принесенных ветром, скрыла их с Доналом из вида.

– Мой господин! – бросился за ним Барк, и ветер уже хлестал дождем. Мир потемнел, и тучи закрыли все зеленоватой мглой, прорезаемой лишь молниями, да раскаты грома сотрясали землю. – Господин, остановись, там люди Дава…

Киран стряхнул со своего плеча руку Барка и побежал дальше, утирая дождь с лица, всматриваясь в заросли, пока не увидел лежащее тело. Светлые волосы потемнели от дождя и сумерек, а вымокшая насквозь одежда больше подходила для какого-нибудь зала, но она была изорвана и вымазана кровью, которую смывала дождевая вода.

– Донал! – вскричал Киран, опускаясь на колени. – О Донал!

Барк тоже опустился на колени и перевернул Донала, подставив его бледное лицо под хлещущие струи дождя: и грудь его приподнялась от дыхания, и шевельнулась одна рука, словно он пытался заслониться от слепящих всполохов.

– Донал, – промолвил Барк, перебарывая ливень. И небо снова прорезала молния. Бледное тело возникло в прорехах одежды, и Барк приложил руку к боку Донала, где виднелись свежие раны.

– Такое не залечить и за месяц – о боги, кто мог это сделать?

– Ши, – пробормотал Киран, вздрагивая под дождем. – Он был с Ши. – Он поднял помертвевшее лицо Донала и обратился с мольбой к камню. – Донал, Донал, Донал, услышь меня.

И глаза Донала открылись, он замигал от дождевых капель.

– Господин, – пробормотал он, и взгляд его болезненно блуждал, – брат, я упал… собаки, много псов…

– Тише, молчи, ты упал с пони. И псов уже здесь нет.

– Господин, – попросил Барк, – позволь, мы отнесем его в наш лагерь.

– Они мертвы, – пробормотал Донал, – все остальные… – Но Киран не стал слушать и, подхватив вместе с Барком его под окоченевшие руки, понес его за сторожевые линии. Донал, прихрамывая, старался сам идти и, не умолкая, твердил о предательстве, о тьме, о тени, об убийстве и господине Донна, но об этом Киран и сам уже догадывался, давно уже – что все его надежды рухнули, и он послал добрых людей на верную смерть.

– Хоть ты вернулся, – сказал он Доналу, когда они с Барком уложили того меж теплых одеял в каком-никаком укрытии. – Теперь ты должен отдыхать. – Но в свете молний Киран видел его раны – ужасные следы коварства.

– Уезжай домой, – сжал Барк руку Кирана, заставляя его выслушать себя. – Ты сказал, что лишь дождешься их возвращения. Ты всех дождался, больше никого не будет. Что тебе здесь делать? На что еще надеяться?

– Не на что. Здесь – не на что. Я отправлюсь в Кер Велл. – Киран смотрел во тьму, и дождь плясал на его спине. – Я уведу с собой все силы, кроме тех, что будут сдерживать Брадхит. И Дав. Нам следует не столько сражаться, сколько наблюдать. Мой брат ответил мне, и его ответ мне ясен. – У него перехватило дыхание. Но Киран вздохнул, и воздух обжег ему грудь, как пылавший камень, и глаза его горели, невзирая на дождь.

– Я уеду домой.

Барк помолчал и оставил его.

Киран вздрагивал при каждом ударе грома. В выбоинах, протоптанных лошадьми, отражались молнии, ибо дождь их наполнил водой, стараясь стереть щербины, оставленные людьми. «Арафель, мудро ли я поступил? Боюсь, что нет. О боги, ответь мне, Арафель!»

Донал то и дело засыпал, прижимаясь к гриве пони, которого подыскали специально для него – старую фермерскую лошадку с ровным и мерным шагом. Временами ему снилось, что он скачет по ветрам и туманам, совершая волшебный полет, но когда он просыпался, то видел обычного пони с налипшей на копыта грязью и уже не знал, не приснилось ли ему и то, другое, и был ли наяву весь тот ужас, что приключился с ним.

Но снова и снова он видел рядом с собой Кирана и принимался бессвязно вспоминать о Кер Донне, Донкаде, о Боке и других, чувствуя, что все перепуталось, и пытаясь рассказать все по порядку.

– Это Донкад сделал с тобой? – спрашивал Киран, и в голосе его звучал с трудом сдерживаемый гнев. И наконец: – Донал, дай мне руку, дай руку.

Донал протянул свою руку, одолев пространство, разделяющее их – и силы полились в него от этого прикосновения, и боль затихла. Они ехали вдвоем – он и его господин, – и все вокруг было в сером тумане. Потом он сидел где-то – казалось, на траве, и господин его сидел чуть выше, взирая на него, но облик его стал иным – морщины на лбу разгладились, и ореол волос сиял, как солнце, в этой мгле, глаза же принуждали к правде, когда он спрашивал его о том о сем, и Донал отвечал ему как должно.

«Он как король, – с удивлением подумал Донал. – И если бы королем в стране был он, а не Лаоклан, ни одно из этих несчастий не случилось бы».

Он вспомнил и остальное – Ши и тьму – и рассказал об этом.

– Останься здесь, – сказал ему господин и, встав с места, направился в туман. Казалось, он что-то ищет, но туман был повсюду, скрывая все из виду.

– Господин, – воскликнул Донал, тоже вскакивая из страха, что его оставят одного. Он попытался идти следом, но силы оставили его, и мелкие кривые твари вынырнули из мглы, стараясь утащить его с собой.

Но тут он вновь ощутил щекой жесткую шерстку пони, и раны его тупо ныли, а когда он попытался выпрямиться, то увидел, что господин его едет рядом с ним.

– Ты упадешь, – тихо промолвил Киран. – Не пытайся сесть.

Но Донал не послушался и некоторое время ехал сидя, держась обеими руками за холку пони. И Барк подъехал к нему с другой стороны.

– Он вернулся к нам, – промолвил Барк.

– Да, – откликнулся Киран, – Донал, не утомляйся. Мы едем к дому, и мы глубоко в своих владениях. Отдыхай.

Вокруг скакали воины – войско куда как большее, чем провожало его в путь, но он не стал задумываться над этим. Он ощупал свои раны и нашел на их месте затянувшиеся шрамы, и раздробленные кости срослись, хоть и болели. Кровь остановилась еще тогда, когда Ши заключила его в объятия. И Донал вернулся живой и невредимый. Он многое узнал – усталость и жестокость. Он покидал этот мир и вернулся из Элда обратно, настолько пропитанный им, что принес его отголоски с собой на дневной свет и теперь сам пугался их при пробуждении. Стоило ему закрыть глаза, и он вспоминал, как падал, разбиваясь о скалы и сучья, этот долгий-долгий полет и боль приземления, не телесную боль, а разрывающее на части скольжение между явью и сном.

«Арафель». – Кто-то назвал ее имя. Он вспомнил кровоточащий свет и силу, горевшие, как свеча в урагане, которой суждено было погаснуть. «Арафель. Граги и всадник».

Ветер холодил лицо Донала там, где на щеках остались следы слез. Кто-то похлопал его по колену и закутал плащом, прикоснувшись к его плечу. И лицо возникло перед его глазами – волосы и борода, как полыхающее пламя.

– Барк, со мною все в порядке.

– Да, брат мой. Но позволь я тебя подсажу – старушка Звездочка снесет двоих.

– Бок мертв, – сказал Донал, – и Кайт, и Дули, и Бром – все мертвы; надеюсь, что они мертвы. Ибо в том замке зло… – И снова ужас нахлынул на него. Он отогнал воспоминания, стараясь успокоиться и неотрывно глядя на уши пони и на всадников, скакавших перед ним. – Я позволил им разлучить нас. Зачем я это сделал?!

– Не вспоминай об этом, – ответил Киран, ехавший рядом с другой стороны. – Бок и сам был хитрым старым волком, как Кайт и Дули, а Бром и вовсе охранял границы; не мучайся из-за них. Они были не дети, чтоб ты должен был заботиться о них; и остаться жить после сражения, в котором пали твои друзья, не бесчестье. Хотя, конечно – да помогут нам боги, – лучше бы такого вовсе не случалось. Они и сами пережили не одно сражение и многих друзей оставили на поле битвы при Дун-на-Хейвине, Кер Леле, Эшберне и Кер Велле.

– Чума на тех, кто бросил своих друзей.

– О да, но друг мой, это жизнь и смерть. – И с этими словами на лице Кирана отразилась такая мука, что горе Донала показалось мелким и ничтожным. Они ехали втроем бок о бок – он, Барк и Киран; и временами мгла вновь застилала ему взор, и чужие руки поддерживали его тогда, укладывая на шею пони, и где бы он ни витал, он знал, что едет к дому.

Финела замедлила шаг, войдя под сень серебряных деревьев, и Граги соскользнул с ее спины, оставив Арафель, и семенил перед кобылицей.

Здесь был дом, здесь царил покой, но копыта ступали по листьям, по опавшим на траву листьям, в землях, где до этого едва ли хоть один лист опадал под эльфийской луной. Хоть и едва заметно, разорение коснулось и этих мест.

Вот и река. Люди звали ее Керберном, так называлась она во владениях Смерти. Но здесь ее имя было Аргиад – Серебро, и воды ее были чисты и целебны. Финела перескочила через нее, а Граги переплыл ее, как выдра, и отряхнулся, выйдя на берег, глядя, как эльфийская кобылица продолжает свой путь с молчаливым клонящимся седоком. И Граги, задержавшись, набрал воды в свои огромные ладони и с неподдельной тревогой поспешил следом.

– Постой, Дина Ши, постой, о выпей доброй чистой воды, не выпьешь ли, Дина Ши?

Финела мягко остановилась. Арафель склонилась с ее спины к коричневым поднятым ладоням и попила, обняв белую шею кобылицы, и заглянула в земляную глубь глаз Граги.

– Ступай, – промолвила она. – Разве у тебя нет своего хутора, Граги? Разве у тебя нет твоих людей? Ты слишком давно оставил их. Кто будет пропалывать сады, маленький братец, крохотный отважный Ши? Они зарастут сорняками и колючками. Будь свободен и занимайся ими.

– Ты не должна умереть, – захныкал Граги. – Ты не можешь оставить нас.

– Ты видишь листья? Ступай. Ты больше ничем не сумеешь помочь мне. И ты нужен своей земле. Я не знаю всего, но в одном я уверена: это сердце Элда, и если здесь мне грозит опасность, она будет преследовать меня повсюду. Ступай. Ступай домой – в третий раз я приказываю тебе.

– Дина Ши! – воскликнул Граги, но Финела неторопливо двинулась дальше, оставляя его позади.

И Арафель углубилась в лес, где деревья вздымались, как серебряные колонны, а листья лучились светом. Легкий перезвон звучал здесь, и ветер благоухал нежностью. Она въезжала в сердце рощи, где вздымался травянистый холм, усеянный цветами, а над ним высилось величайшее из деревьев, и имя ему было Кеннент. На нем висели тысячи камней, как тот лунно-зеленый, что был на ее шее; эльфийские доспехи и мечи, которыми когда-то сражался ее народ, висели тут и там на братьях Кеннента, и роща вся светилась и пела воспоминаниями, когда ветры перебирали камни.

Здесь, собравшись с силами, она спустилась с Финелы, легла и утонула в траве, и земляная прохлада гасила ее лихорадку. Так лежа отдыхала она, время от времени ощущая дыхание эльфийской кобылицы на своем лице.

– Ступай, – сказала она Финеле. – Возвращайся к Аодану.

Ударил гром, и вздохнул ветер. И Арафель осталась одна под луной на холме, и долго боль не оставляла ее.

А затем она увидела, как лист перед ее глазами упал на землю. За ним другой. Арафель приподняла голову и увидела, что листья опадают дождем, а деревья вокруг нее поблекли.

Ужас охватил ее – дрожь бессилия. Она встала и прикоснулась к узловатой ветви Кеннента – его сияние стало ярче и зеленее, но это исцеление дорого ей стоило. Другое древнее, неповторимое древо исчезло из ее владений, растаяв в тумане и навсегда став собственностью Далъета.

Арафель двинулась дальше – к тем деревьям, что были юными и самыми дорогими ей. Митиль звали одно – единственное, что родилось в Элде за много-много лет, стройное и свежее, оно было сейчас одного роста с Арафелью. Но и вокруг него лежали опавшие листья, серебряные и сверкающие в лунных лучах. Ему больше всех она отдала своей силы; а потом прикоснулась к листьям и камням Кеннента, призывая их память, но они откликались лишь воспоминаниями о войне, о страшном времени былых раздоров и отчаянии, что последовало за ним.

– Микар, Лиадран, – призывала Арафель своих потерянных товарищей. Но камни не могли помочь ей, отзываясь лишь печалью. В отчаянии она называла другие имена. – Вы все покинули меня! – вскричала она наконец. – О, зачем вы ушли за море? Неужто там вас ждет надежда?

Но тишина была ей ответом, лишь тишина, и только гулкий стук камней, когда ветер ударял их друг о друга.

– Лиэслиа, – прошептала она. – Но эти воспоминания, самые дорогие из всех, были потеряны для нее, ибо этот камень носил господин Кер Велла. Все, связанное с этим именем, потонуло во мгле, оставив лишь печаль да крики чаек, которых она больше не могла уже слышать.

Страх обуял ее. Яд пожирал ее силы. Когда-то в глубочайшее отчаяние повергал ее шорох волн, порой доносившийся из камней, обещания, нашептываемые морем: «Гибельно все, чего коснулся человек, – твердили они. – Море велико: кто знает, что ждет там?»

Но теперь между ними лежал мрак, и даже надежды на отступление быть не могло. Деревья одно за другим уходили в Элд Далъета, и духи вставали, чтобы преследовать Арафель.

«Далъет», – дрожа шептали листья. «Весна миновала, и наше лето проходит: впереди осень и зима. Лиэслиа потерян, потерян, потерян».

Война окружила их. Брадхит забурлил, и Ан Бег ощетинился железом, зло царило в Дун-на-Хейвине, обещая еще худшее впереди.

Арафель опустилась на землю, закрыв глаза и обхватив себя руками. Ничего другого ей не оставалось. А где-то Граги скакал и хоронился, ибо зло подобралось к берегам Керберна и рыскало в его водах – не речные лошади плескались в них, а куда как более жуткие твари.

Страх продолжал нарастать – то был яд в ее жилах. И когда поднялось эльфийское солнце, Арафель вскрикнула, ибо серебряная зелень деревьев была тронута золотом осени.

«Безумной» назвала ее госпожа Смерть. Люди оплели ее своими сетями – изгой в лесу, арфист, лишенный трона король, которого она никогда не видела, Ан Бег, Кер Дав, и последним знамением явился Киран Калан, сын Элда и человека, трижды призвавший ее по имени себе на помощь.

И невиннейший из всех причинил ей самую страшную боль. Так всегда было между эльфами и людьми – встречи их становились роковыми. И теперь подернутые золотом опадали листья и шелестели по земле под ветром из Дун Гола.

Решение пришло к ней, и она подняла голову.

– Аодан, – позвала она. – Аодан! – И не дожидаясь третьего зова, Аодан примчался с ветрами, и Финела рядом с ним. Он прядал ушами, и огнедышащие ноздри вдыхали ветер, а шкура соперничала в яркости с эльфийским солнцем; и вся его поступь сквозила радостью, но вскоре и она сменилась глубокой печалью.

– Нет, – тихо промолвила Арафель, тронутая до самого сердца, ибо всякий раз, как она призывала его, одна лишь мысль владела Аоданом, одна надежда. Из всех великих коней, служивших Ши, осталось лишь двое, остальные унеслись с ветром: Финела, ибо она служила, и Аодан, ибо он ждал, надеясь на один-единственный голос, на памятное прикосновение руки Лиэслиа – последнего из эльфов, кроме нее. – Его здесь нет, Аодан. Ступай. Найди его, если сможешь, у моря. Будь мудр, будь осторожен: позови его там, и может, он услышит.

Слаба была надежда на то, что Аодан сможет связать ее с морем после того, как все камни замолчали. Но Аодан вскинул голову и исчез – оба скакуна умчались в раскатах грома. Вскоре гром покатился обратно, ибо Финела вернулась – она била копытом, перебирала ногами и стряхивала молнии с гривы. С печалью взирала кобылица на Арафель, подходя все ближе, и, когда та опустилась на траву, Финела, нежно фыркнув, ткнулась мордой в подставленную руку.

– Нет, – тихо промолвила Арафель, – море не для меня, дорогая подруга, еще не сейчас. Ты неверно поняла меня. Следуй за Аоданом. Это почти безнадежно, но пусть попытается; и если вас настигнет тьма, беги свободно, беги как можно дальше, будь мудрее, чем Аодан.

Нос Финелы мягко коснулся ее щеки, дыхание защекотало ухо, и кобылица пошла прочь, опустив голову, не обращая внимания даже на нежную траву. Опадающие листья скользнули по ее белоснежной спине, и она растаяла среди серебряного леса, словно была всего лишь духом лошади.

И тогда Арафель вынула свой меч и дрожащими руками попыталась отчистить его от пятен крови; а рана на ее руке все горела, заживленная, но не заживающая, болезненная, как присутствие железа. А она должна была продолжать делиться своей силой с Элдом, чтобы уберечь его от увядания. Даже солнце словно потускнело – каким бы блеклым ни было эльфийское солнце, сегодня оно казалось мутным и необычным, и, хоть оно стояло в зените, его лик то и дело заслоняли щупальца облаков. Арафель не стала их разгонять – теперь ей надо было беречь свои силы. И когда солнце начало клониться к закату, его объяла преждевременная тьма, и эльфийская ночь наступила рано.

Тогда она, вздрогнув, завернулась в свой серый плащ, ибо ветер с севера был холодным, а тучи все больше и больше закрывали небо, пряча звезды.

Что-то захрапело, послышался стук копыт по земле. Арафель вскочила, испуганная тьмой, которая была чернее ночи, и двумя красными огнями, что пылали в ней; но существо приняло двуногий облик, обнаруживая себя.

– Пука! Кто позволил тебе явиться сюда? Ты слишком отважен.

– Дина Ши никогда не была гостеприимной. – Младший Ши вскинул голову и издал почти что лошадиный храп. – Люди вошли в Элд. Ты разве не чувствуешь их?

Она крепче обхватила себя руками. Все вокруг застыло и съежилось.

– Уходи, – сказала Арафель.

– У тебя затмение, – промолвил пука. – Что-то объяло тебя, Дина Ши. – Ноздри его пылали, волосы раздувались ветром, глаза горели диким огнем. – Ты не послушала меня и пошла дальше, а теперь тьма вырвалась на свободу и обрушилась на нас. И Дина Ши нас снова предает, как это было уже однажды, – неверная, неверная.

– Вовсе нет. – Голос ее дрогнул. – Я тоже говорила тебе. Ищи более спокойную реку, пука, не столь опасную, как Керберн. И не груби мне. Здесь не место для тебя. Здесь небезопасно.

– А где безопасно? Куда можно скрыться? Может, ты знаешь? Они проснулись, Дина Ши, они проснулись. А ты таешь. Посмотри… – Он протянул ей простой коричневый камешек, который был его душой. – Я не забыл. Бежим со мной. Я достаточно силен, чтобы нести тебя. Я никогда не устаю. Никому еще я не служил, но я помню о сделанном добре.

Гнев покинул Арафель, и она улыбнулась, несмотря на боль и ужас: так он был простодушен в своем предложении.

– О, пука, если б это было так легко. Нет. Я не могу. Я была опрометчива и горько поплачусь за это. И все же я попытаюсь исправить все.

Плечи его опустились и руки упали. И в третий раз он захрапел, пытаясь рассмеяться.

– О, Дина Ши заблуждается.

– О братец, каждый из нас ошибается время от времени, возможно, с Дина Ши случается это даже чаще, чем с другими.

– Там был человек, – помолчав, промолвил пука и тряхнул головой, указывая где, – темный, как я, и отмеченный благословением Ши. Он вошел в Элд, не испытывая страха передо мной.

– А, да, его я знаю, – ответила она.

– Другим я мог причинить зло. – Он вскинул голову, и красные его глаза загорелись, как угли в темноте. Вложив камень в рот, он обернулся черной лошадью и помчался дико и безумно, как это было свойственно его народу.

Она взглянула ему вслед, увидев лишь мрак, сопутствовавший приходу Далъета. «Пука переживет грядущий ураган», – подумала Арафель. Безудержная радость и бесшабашность пели в его крови, а память у него была коротка. Даже дроу не под силу укротить его.

Ночь сгущалась вокруг Элда. Мелкие создания – феи, олени, зайцы, робкие ежи, лисицы и лупоглазая сова – все жались к роще. Но и здесь, в сиянии деревьев, уже было небезопасно.

И листья продолжали опадать, умирая на ветру, и камни, погасшие и тусклые, звенели вразнобой.

«Послушай меня, – принес ветер голос, гулкий и хриплый, как медь, – ты проиграла и с самого начала была обречена. Иди ко мне, иди ко мне, и я отдам тебе Кер Ри, отдам деревья и их благоухание. Приди, Аовель».

Она вздрогнула и воскликнула в ответ:

– Исчезни! Вернись в свой сон, обольститель! Ты победил мою родню, но не меня. И никогда не победишь, ты старый червь, обманщик, – уходи! Вернись в свою нору!

И глубины Лиэслина содрогнулись от хохота.

Арафель, собрав все силы, окутала сердце Элда тишиной, паутиной света и покоя. И камни засияли снова. Она изгнала из памяти этот голос, но сердце ее дрогнуло. И, замерев на холме среди струящихся золотистых листьев, она заснула в мечтах об исчезнувших Ши.

И в них был дракон – он шепнул, и Ши отбросил то, что делало его Ши. «Далъет, – вспомнив, простонала она. – Мой брат».

«Приди, – говорил он. – Довольно с тебя людей. Неужто Ши уйдет без сопротивления? Ты имеешь власть. Используй ее для спасения мира, чтоб сохранить землю такой, какой она была. Что за жалость охватила тебя? Вспомни о гордости и гневе».

«Ты всего лишь хочешь жить, как старый червь», – ответила Арафель шепотом все еще во сне.

«А разве ты не хочешь?»

Тело от яда наливалось болью, жгучей, как лед. Яд пропитал ее сны. «Месть», – шептал он.

Но даже во сне она продолжала прясть свой кокон, и ветер замер в тишине.