Впереди ехал отец с Барком и Доналом и другими воинами свиты на высоких огромных лошадях; они же ехали в самом конце, перед всадниками, что вели пять запасных лошадей. Мев и Келли тряслись на своих двух пони рядом с Ризи, которого это, вполне понятно, огорчало, в войске замковой стражи, и с каждым воином здесь они были прекрасно знакомы. Они чувствовали себя очень важными в этой поездке по владениям. Мев ощущала свободу и одновременно страх, страх, поселившийся в ней в эти последние дни, когда никто не говорил о тайнах, бродивших по Кер Веллу, как, например, тех, что обсуждали мать и отец между собой. Девочку тревожили предостережения матери, которые она слышала в зале; но отец, зачастую слушавшийся маму («она мудрее нас всех, – сказал он как-то о ней своим воинам, а Мев была рядом и слышала это, – мою госпожу ничто не обманет»), ушел из зала в тот вечер с таким видом, будто он сейчас не станет слушать никого, а их мать на следующее утро за завтраком ко всему придиралась и бранила Мурну. Мев принимала ее резкость с терпеливым молчанием, и Келли бросил на нее взгляд, говорящий, что он думает то же самое – что мать волнуется из-за отца и думает, что даже отправка Донкада грозит ему опасностью, и ей проще изливать свою тревогу, браня всех и вся.

И снова это был страх, о котором все молчали, не то перед королем, не то перед их дядей, господином Донна, не то перед волшебными силами, не то перед теми, кого никто не осмеливался назвать по имени. Теперь страх ощущался постоянно, как присутствие большой рыбы, думала Мев, мелькающей тут и там под черными водами, что отражают лишь отблески света и ветви, так что нельзя понять – уплыла рыба куда-то вверх по течению или же, поднявшись к поверхности, таращится на тебя. Никто не хотел обсуждать это, особенно с детьми, и не хотел даже думать об этом, если в этом вопросе был выбор.

Но пока были солнце и верховая езда, и Мев нравилось ехать под равномерный скрип седла Флойна, ей нравилось движение и запах лошадей и кожи, земли и даже резкий привкус масла и металла, вонь пота и дыма, которой несло от мужчин. Все это напоминало ей – и будет вечно напоминать – отца зимними вечерами, как он приносил все снаряжение в зал, когда в оружейной было слишком холодно. Его запахи состязались с материнскими, запахами трав и лекарств, которые она готовила для люда, болевшего зимой, запахами листьев и горшков; его же кресло было увешано конской упряжью и кожами, и пропахшими маслом лоскутами. И были медленный скрежет оселка, когда отец точил свой огромный меч, и аромат нагретого масла, когда речной песчаник ровно скользил вниз по лезвию, украшенному выгравированными полосами, что в конце обретали форму бегущей лошади. Он был дорогим и очень древним, этот меч, который носил еще Кервален, а потом Эвальд – их дед, а теперь и отец. И однажды вечером, заметив, что дети наблюдают за ним, отец дал сначала Келли, а потом и ей поточить его, терпеливо поправляя их движения, когда они ошибались, и наконец заканчивал все сам – исправляя то, что они сделали, как подозревала Мев. И ее руки после этого тоже пахли маслом, что приводило ее в восторг. «О Мев!» – восклицала ее мать, пахнувшая всегда травами и розами, и бранила ее за черные пятна на платье. Но Мев всегда нравился этот запах, ибо он принадлежал отцу; ей нравилось все, чему он учил ее – твердости руки и умению ездить верхом, знанию лисьих нор и тому, где прячутся зайцы, названиям деревьев и холмов, и тех земель, что уже не видны за горизонтом.

Но теперь их отец ехал безоружным среди воинов, вооруженных с ног до головы: они везли щиты за плечами и держали длинные копья, которыми никогда не пользовались во время охоты. Он оставил дома свой меч, перенес его вместе с остальным оружием из оружейной, словно это была безделица. И никто не спросил почему. Но все обратили внимание, что он снял даже свой кинжал со стены в зале. Теперь отец носил при себе лишь камень, носил, не снимая. Она и Келли не говорили об этом даже между собой. Она не знала, был ли камень причиной их бед, или беды пришли сами по себе, а камень охранял от них; единственное, что знала Мев, – камень был чем-то совершенно иным, нежели маленькие подарки, что получили они с братом.

И в душе ее зарождалось подозрение, что во всем были виноваты они с Келли, что, если бы они послушались и не убежали к реке, ничего бы не произошло, и Ши не пришла бы, и не изменился бы их дом – и этот груз вины был слишком тяжел даже для того, чтобы думать о нем, не то что говорить. Никакое наказание не могло исправить этого. Никто не мог в полной мере укорить их с братом за это. Это напомнило Мев, как Ши заглянула в ее душу и спросила, как она поступит с другим живым существом.

Поэтому изо всех сил она старалась не причинить другим еще раз такой боли и даже не позволяла себе больше быть ребенком. Мев чувствовала, будто ее обокрали, она хотела расти по-своему; но вдруг все ее желания показались ей страшно мелкими: и сражения, которые она вела за себя, и непослушание, когда она хотела чего-то добиться, – все стало казаться низким и себялюбивым, ибо ни один человек в мире не мог получить желаемого, даже их отец, который был господином Кер Велла. Они с Келли видели, как он беспомощно опускал голову, словно не мог вынести всего того, что было ему суждено, и это напоминало им страшную картину на темной лестнице, когда он упал, потеряв сознание, на руки матери, что являлось им снова и снова в ночных кошмарах. Они не хотели, чтоб такое повторилось еще; они хотели, чтоб все было по-старому, но это было уже невозможно. Даже их отец мог упасть, и они видели это, и каждый сам по себе понял, что взросление было совсем не тем, за что они его принимали, пытаясь во всем настоять на своем. И Мев вдруг подумала, что оно похоже на то, о чем спросила их Ши, что оно означает отказ или, по меньшей мере, способность не обманываться, считая, что что-то тебе принадлежит, даже если это то, что ты любишь больше всего на свете, как дом и родители.

«С ним теперь постоянно кто-то должен быть», – сказала бы Мев своей матери, если бы у нее достало смелости, потому что мать оказалась бы рядом с отцом в мгновение ока, если бы тому потребовалась помощь. И может, мать и не одержала полной победы в том противостоянии, но все же в конечном итоге в Донн отправлялся Донал, а не отец, потому что Барк уверенно поддержал их мать и пустился в такой ожесточенный спор с отцом, как никогда до этого.

– Мы проводим его, – тогда сказал отец о Донале; и так оно и стало.

А Мев напомнила ему за завтраком:

– Ты обещал, мы поедем с тобой, когда ты отправишься по западной дороге, – что было коварным, но поступала она так из любви к нему.

– Нет, – тут же решительно воспротивилась мать.

– До скрещения дорог, – сказал их отец. – Да, я обещал. Небольшую прогулку. Там они повернут назад, и с ними будет Ризи.

– Мев не подобают такие прогулки, – снова попыталась возразить мать. Но отец лишь посмотрел на нее особым взглядом – решительно и печально. И мать оставила их, не сказав более ни слова ни тому, ни другому, и пони были оседланы вместе с лошадьми.

Мать не спустилась к воротам, как она порою это делала, но послала Доналу особый дар – завтрак, завернутый в салфетку, который принесла ему Мурна, – мясо и хлеб, а не обычный паек, что брали с собой воины. Донал был страшно этим смущен, ибо никого более не удостоили такой чести, даже отца, который брал с собой общие припасы. И Донал попытался поделиться с другими, но отец лишь рассмеялся и ничего не взял, отказались от его предложения и другие.

И так они отправились в путь, и тогда Мев позволила себе обрадоваться под звон оружия и топот лошадей, шедших ровной и бойкой поступью. После всех страхов и споров они выехали в свежесть утра с острыми клинками и бодрым духом, и воины шутили и смеялись над тем, что грызло их все эти дни. Это были лучшие люди Кер Велла, лучшие на всей земле, и не было врага, который не испугался бы их. Но самыми сильными из них были Барк и Ризи – свирепейший и во многом умнейший, – и Донал, взявший все опасности на себя, и те, кто поедет с ним, Бок и Кайт и другие.

Мев прикоснулась к маленькому мешочку, висевшему у нее на шее, точно такому же, как у Келли, – Мурна показала им, как сшить ладанки для листьев эльфийских деревьев, которые они всегда теперь носили с собой. Они не умирали, эти листья, не вяли и не теряли своего аромата. И дети всегда держали их при себе, и бодрствуя, и во сне, с того самого утра, как им сказал отец. Заключали ли они в себе удачу, или нет, Мев и Келли не знали точно, но они неизменно носили их на груди, как отец свой камень, не до конца понимая зачем, но уповая на их помощь в таких делах, как благополучное возвращение домой, и в том, чтобы не пропадали любимые вещи.

Если бы только она могла быть такой, как Барк, Ризи или Донал, и отважно и непоколебимо защищать отца. Быть как отец она и не мечтала, это было слишком сложно, но вот как Барк…

Мев взглянула на него – высокого и рыжеволосого, он ехал, ссутулившись, и, казалось, во многом уступал отцу и Доналу, но люди вскакивали, когда Барк раздавал им приказы. Мев и сама попробовала ссутулиться ненадолго, но решила, что для этого требуются более широкие плечи. Она ненавидела себя за свой вид, за свою слабость и запах лилий и трав, такой же, как у матери; за то, что тоже станет говорить своей дочери «цыц», когда кто-нибудь упомянет о волшебстве, потому что дочь будет делать глупости и бесплодно мечтать о Ши и будет теряться в лесах, навлекая такие же беды, как сама она уже навлекла. О, если бы она могла все исправить, если бы она могла улизнуть и поехать с Доналом в Кер Донн. «Я – Мев, – сказала бы она дяде в его собственном зале, и Донал в доспехах стоял бы рядом с ней, – мой отец прислал меня говорить с тобой». Как было бы правильно, если бы послали ее, думала Мев, она молодая, и у нее не было распрей с дядей, но, конечно же, это никому не пришло в голову, и даже отец посмеялся бы над таким предложением. Она представляла себе, как на них из-за деревьев нападают разбойники из Ан Бега и они с Келли показывают себя – но у них нет оружия, даже кинжалов. И пришлось расстаться с этой мечтой. Фланн и пухлый Флойн трусили мелко, когда высокие лошади без всяких усилий мерили расстояние широкими шагами. Они с Келли были детьми, и этим было сказано все, и упитанные гнедые пони были всем, на что они могли рассчитывать. Скоро они достигнут безопасных пределов их владений, и отец отошлет их назад.

А Донал поедет дальше, и все поедут, лишь они и Ризи остановятся у северной дороги, а отец вернется много позже, лишь проводив Донала в путь. И возможно, подумала Мев, отец испытывает те же чувства, мечтая о том, чтобы ехать дальше, но никто ему этого не позволит. «Потому что, – сказал Барк, когда они спорили, – ты носишь это на своей шее, и если твой брат не любит Ши, что скажет он, когда ты явишься к нему с этим? Неужто ты думаешь, это завоюет его любовь? А если ты начнешь таять, как это было со мной?» – «Я не стану, – отвечал отец. – Тебе я доверяю, а потому не боюсь». – «И все же, – с печальным видом продолжал Барк, и его розовощекое лицо еще больше раскраснелось, – и все же это безумие. И ты знаешь это сам. И если ты не расстанешься с этой вещью, а ты говоришь, что не расстанешься, то, значит, не езди к Донкаду». – «В том, что ты говоришь, есть свой смысл», – тогда ответил отец; так что, кто бы ни одержал победу – мать или Барк, он не поехал; а может, он и сам что-то понял, а Барк лишь выразил это словами.

«Мы тоже не понравимся нашему дяде, – думала Мев. – Как человек с кровью Ши в своих жилах может их ненавидеть? Если бы Ши могла прийти к Донкаду, она бы завоевала его любовь».

«Я могу вызвать ее по имени», – пришла ей в голову новая мысль. «Я не мелкая тварь, – сказала Ши, сравнивая себя с фиатас, – совсем не похожая на эту». Их отец уж точно мог вызвать Ши, но не делал этого по каким-то своим причинам.

Наконец они достигли вершины холма, у подножия которого дорога разветвлялась. Один путь вел к темному, поросшему лесом берегу Керберна, он был запущенным и неезженым, ибо вел к Ан Бегу. Другая же дорога, хорошо утрамбованная, вела на север, пролегая через их собственные владения, – по ней ездили крестьяне и караулы.

Тогда отец велел всем остановиться, и стало ясно, что тут они простятся. Он подозвал детей, и они подъехали ближе, не трясясь, а выпрямившись, как ездили взрослые всадники на больших лошадях.

– Вам пора возвращаться, – сказал он им.

– Да, господин, – очень тихо ответил Келли.

– Да, – сказала Мев так же серьезно и посмотрела на отца.

– Ступайте сюда. – И он подъехал к Келли и, склонившись с седла, обнял его, потом приблизился к Мев и поцеловал ее в лоб. Он помедлил, нахмурившись, и добавил: – Ведите себя хорошо.

– Да, господин, – сказал Келли. Мев ответила ему лишь взглядом. Они всегда расставались здесь, когда их отец отправлялся в объезды, и всегда сетовали, что им нужно ехать обратно, и выговаривали друг другу. И эта краткость прощания показалась дурным предзнаменованием. Мев сжала бока Флойна, заставляя его подъехать к отцу, и крепко обняла того обеими руками. Склонившись, он ответил на ее объятие и сказал:

– Вернусь завтра к вечеру, – и, собрав остальных, двинулся прочь, оставив Ризи охранять их.

В горле у Мев словно застрял комок. Ее пони попытался следовать за лошадьми, но она натянула поводья.

– Поехали, – сказал Ризи, повременив, – давайте, поехали.

Она взглянула на Келли, у которого тоже был испуганный вид, и повернула Флойна домой.

Коричневым с зеленью раскинулись знакомые поля. Не раз езженная дорога была пыльной и безопасной, но Ризи не переставал хмуриться. Он был темен, их двоюродный брат, с задумчивыми глазами, и хмурость шла ему точно так же, как оружие, которое было при нем. Он был ниже всех в окружении их отца и совсем не походил на сына господина, но он таки им был. И он терпеливо сносил Мев и Келли, что они остро чувствовали по его долгому молчанию и хмурому виду и взгляду, который блуждал повсюду – по берегам реки и полям, и никогда не останавливался лишь на детях, ставших ему нежеланной обузой.

И от этого Мев чувствовала себя еще несчастнее. Слезы были готовы хлынуть из ее глаз, и она уже ощущала в носу неприятное пощипывание. Но она раскрыла глаза и подставила их ветру, и не проронила ни звука. Разве могла она сравниться с Ризи по уму, особенно такая уставшая, да и Келли, похоже, не готов был к этому.

– Как странно тихо, – пробормотал Ризи наконец.

– Да, господин, – вполголоса ответила Мев, и они в молчании миновали еще несколько холмов.

– О боги, хватит хандрить! – внезапно воскликнул Ризи. – Опасность грозит лишь Доналу, и никому другому. Ваш отец повернет назад задолго до границы. Он так сказал.

– Да, господин, – откликнулся Келли.

И снова повисла тишина. Ризи еще посмеялся над ними и затих со встревоженным видом.

– Да, да, я знаю, – повторил он.

– Ты можешь оставить нас здесь, – бодро заметил Келли, – и мы сами вернемся домой. Правда вернемся. Тогда ты сможешь догнать отца и поехать вместе с ним.

– Ваш отец приказал, – ответил Ризи.

– Да, господин.

Спустя немного времени они подъехали к речушке Банберн, мелкому потоку, впадавшему в Керберн, – с обеих сторон его грязь была хорошо утоптана, ибо они лишь недавно проехали тут. Ризи отпустил поводья и дал своей лошади напиться, выбрав место почище, и пони утолили свою жажду тоже, а потом вслед за гордым и своенравным мерином Ризи вошли в поток, погрузившись в него по брюхо, и вышли на другой берег, уже покрытые илом, что выглядело нелепо.

– Печет, – посетовал Ризи, глядя на солнце. Он остановился на ровном берегу, поросшем травой, и спешился. – Отдохнем немного, – промолвил он, посмотрев на пони.

Они не взяли с собой пищи, да и Ризи был не из тех, кто стал бы делать привал, чтобы поесть, как это мог бы сделать их отец. Но он проверил свои и их подпруги, молча подошел к травянистому берегу протоки и, склонившись, напился выше по течению, обмыв заодно лицо и шею, ибо, верно, ему было жарко во всех этих кожах и металле.

И так как Ризи не спешил, Мев и Келли тоже соскользнули со своих пони и отпустили их щипать траву, как и Ризи своего мерина. Ризи сидел на корточках, обхватив колени руками, и смотрел вдаль, полностью погрузившись в свои мысли и не обращая ни на кого внимания. И Мев поднялась тогда еще немного выше по течению, где над потоком нависло огромное дерево, отбрасывавшее прохладную тень, и Келли последовал за ней. Это место они знали с тех пор, как отец впервые взял их с собой на прогулку; они играли здесь в войну, как герои, которых воспевал Леннон, и дрались палками среди камышей, заставляя смеяться отца и всю его свиту; а потом все устраивали завтрак на берегу. А однажды, когда их застал ливень, они прятались под этим древним деревом – они и отец и Барк, – все столпились под навесом из плащей и слушали, как Барк рассказывал о походной жизни в годы королевской войны. И камыши, росшие на песчаных отмелях напротив, казались вражескими пиками.

– По-моему, Ризи хочет отдохнуть, – промолвил Келли, садясь на берег и показывая взглядом туда, где Ризи растянулся на солнцепеке, в то время как его лошадь спокойно паслась рядом.

Такая легкомысленность не была присуща Ризи: он всегда был хмур и насмешлив, и, хотя они любили его и таким, терпение и добродушие не были ему свойственны, он вечно был занят каким-нибудь делом. Если Ризи смеялся, то это был язвительный смех над тем, что люди скрывали и позволяли себе хихикать лишь исподтишка. Но может, он устал из-за того, что лег слишком поздно накануне, а может, по-своему он хотел проявить к ним доброту, не догадываясь об их мечтах, но не желая слишком давить на них с возвращением. Мев вздохнула и тоже опустилась на берег – ей нравились тень и вода, и кивающие камыши, и жужжание пчел. Келли брал листья и пускал их один за другим – волшебные ладьи на гладкой поверхности потока, – они и прежде играли так здесь, когда отец брал их с собой, а пони еще казались им огромными, как горы. Но Келли не забавлялся сейчас, а думал. Как и она. Мев тоже сорвала себе лист и пустила его рядом с тем, что отправил Келли, она смотрела, как оба несутся мимо темных водоворотов и высящихся камышей. Они оба слишком повзрослели. И эта игра осталась у них лишь в воспоминаниях. Она следила за листиком, но думала об отце, о Донале, надеясь, что ее дядя в Донне окажется лучше, чем они опасались.

– Ризи лежит на солнце, – наконец сказал Келли, бросив на того еще один взгляд. – Похоже, он заснул.

Мев это тоже встревожило, ведь было так жарко, а он в полном доспехе улегся на солнце – она не ожидала такого от Ризи, сына Дру. Она наморщила нос, прикидывая, а не засиделся ли и вправду Ризи вчера за элем, но это было так непохоже на него… К тому же он не выглядел усталым, лишь раздраженным – ему тоже хотелось быть с остальными, а не сопровождать своих малолетних брата и сестру.

Нарастающая странность начинала пугать. Она встала и очень тихо направилась к Ризи, так что солнце било ей в спину.

– Мев, – шепотом позвал ее Келли и встал следом, оставив свои ладьи, но она не обратила на него внимания. Когда спал Барк, он просыпался от малейшего звука. «Никогда не шутите со спящими», – однажды строго сказал ей отец. Спящие люди, как Барк, были опасны при пробуждении, как и все, кто участвовал в войне. Она помнила, как Барк и другие дремали на солнце, едва прикрыв глаза, просыпаясь время от времени и по-лисьи поглядывая по сторонам, так по-настоящему и не погружаясь в сон. Их отец спал так же. Но Ризи спал, раскинув руки, лицом к солнцу, глаза его были плотно закрыты, а рот приоткрылся, как у ребенка.

– Ризи? – позвала Мев громко, остановившись на безопасном расстоянии. – Ризи! – Она подошла ближе и села на корточки, готовая отскочить в любую сторону, если он, проснувшись, схватится за меч. – Ризи! – Сердце ее стучало все громче. Она прикоснулась к нему и потрясла. – Ризи, проснись.

Келли подошел с другой стороны. Он встал на колени и еще крепче потряс Ризи. Тело Ризи было безвольным, словно что-то в нем сломалось.

– Он умирает? – спросил Келли. – Мев, разве можно так умереть?

Мев не знала. Но Ризи дышал. Только, кроме дыхания, ни единого признака жизни. Он был крепким воином – Ризи, сын Дру. И вот он лежал в доспехах и с оружием, но еще более беззащитный, чем они. И вдруг она почувствовала, как ее охватывает слабость, подползает к горлу, где покоился лист. И в тот же момент Келли поднял руку и прикоснулся к тому же месту на своей шее. Глаза его расширились от страха.

– Кили, – выдохнул он.

Но у воды, в тени дерева, там, где они только что сидели, стояло совсем иное существо, и оно показалось детям мрачной тенью, ибо сами они сейчас были на ярком солнечном свете. Его было трудно рассмотреть, как будто оно не имело определенной формы, и лишь движения его вызывали шорох травы. Но вот оно выскользнуло на свет и уселось перед ними: маленькое, коричневое, волосатое.

– Ризи! – воскликнула Мев и замахнулась, а Келли выхватил кинжал у лежавшего Ризи.

– Отважно, – промолвило существо. – Но железо жалит, жалит вас.

– Уйди, – промолвил Келли.

Существо не приближалось. Оно сидело, обхватив колени, и рассматривало их своими старыми волоокими глазами из-под нависших волос.

– Жалит.

Рука Келли дрожала. Он обхватил ее за кисть другой рукой, и пот выступил у него на лбу. Кинжал упал. Мев подхватила его, и он холодом обжег ей пальцы. Она тоже не могла удержать его. Боль пробежала по всем ее костям. «Бежать, – мелькнуло у нее в голове, – но как же Ризи?» Нельзя было оставить его на милость этого создания, к тому же она вспомнила об эльфе, который без всякого труда догнал их тогда в лесу.

– Чертополох! – выкрикнула она в пространство. – Чертополох…

– Нет-нет, – поднимая руки, промолвил коричневый человечек. – Она не будет довольна. Она послала меня. Не надо звать ее. Я пришел взглянуть на детей, на детей, которые мне понравятся.

Мев замерла, поддавшись обаянию его писклявого голоса. Все так же жужжали пчелы и вздыхали камыши, и она изо всех сил старалась не поверить ему.

– Ризи, – промолвил Келли. – Что ты сделал с Ризи?

– Он спит, – ответил коричневый человечек. – Никакого вреда от Граги. Видите, я сказал вам свое имя.

– А мы свои не скажем, – заявила Мев.

– Ах. Но мне известны ваши имена – вы потомки Кервалена. Я чувствую это по вашим сердцам. – Человечек подскочил и каким-то образом незаметно для глаза оказался на спине у Флойна, который оставил траву и приподнял свою голову.

– Это мой пони, – промолвила Мев со всей свирепостью, на которую была способна. – Оставь его.

– Хороший пони. – Граги поерзал в седле, скорчившись, как какая-нибудь нескладная птица, и зашептал что-то Флойну на ухо. Мев кинулась вперед и схватила камень с берега. Келли последовал ее примеру, и они угрожающе подняли руки.

– Оставь моего пони. И разбуди Ризи.

– Ризи. Ризи. – Он обхватил себя руками, смакуя имя, которое они ему назвали. – Будьте осторожнее, когда произносите имена. Вы можете выдать его душу, но Граги она ни к чему.

Стыд залил ей щеки краской за то, что они допустили такую промашку.

– Тогда отпусти нас всех, – промолвила Мев. – И пусть он снова проснется.

– Я посмотрел на вас, – сказало существо и снова спрыгнуло вниз. – Хорошие разумные пони, храбрые и добрые. Вы им нравитесь, хотя больше всего любят удобства, как все пони. К тому же они умны. Как многие пони. Но ваш путь темнее, чем их, о, гораздо темнее. Теперь я знаю, зачем она послала меня.

– Чертополох?

– У вас светлые глазки. Они видят, о, как они видят. Граги знает вас. Он знает, почему. Будьте мудры, о, будьте мудры, добрые дети. И не верьте железу. Будьте добры, но не безрассудны. Граги видит, о да, зеленую тень на вас. Вы стары, стары, как камни, и ваши корни глубоки – свежие побеги на спиленном дереве.

– Тебя не поймешь, – промолвил Келли. – Разбуди Ризи. Отпусти его. Он не причинил тебе зла.

Граги обнял себя и закружился на одной ноге.

– Пусть идет домой, пусть идет домой; юг придет к нему на помощь. Ступай домой, ступай домой и мудро ступай сквозь тень. Четвероногие друзья послужат тебе, сколько могут. О, ветер дует, и на нем несется кто-то… о, я вижу, Граги видит. Уходи! Уходи! Эти дети под защитой Граги, как и человек, над которым ты не имеешь власти!

И он исчез так стремительно, что только солнечный свет остался на его месте, а пони и высокий мерин Ризи даже не вздрогнули. И пчелы миролюбиво продолжали жужжать, и ветер нежно перебирал камыши.

Ризи зашевелился и открыл глаза, обнаружив, что Келли и Мев сидят рядом. Сначала взор его был безмятежен, но потом в нем появились стыд и тревога.

С отчаянным видом Ризи провел рукой по волосам.

– Мы волновались, – пояснила Мев, когда Ризи сел. – Ты никак не просыпался.

Ризи в ужасном смущении посмотрел на них, на небо, на воду и обвел взглядом холмы.

– Со мной такого не было никогда, – промолвил он. Вскочив на ноги, он ощупал себя и, заметив, что недостает кинжала, огляделся и нашел его на земле. И снова он огляделся и внимательно посмотрел на детей.

– Вы тоже спали?

– Нет, – ответила Мев, уверенная, что то был не сон и что о нем нельзя говорить, как бы ей ни хотелось. Ей было жаль Ризи, который был почти господином и к тому же гордым и никогда не относился безответственно к поручениям. Она была уверена, что он во всем признается отцу. А их отец увидит за его рассказом больше и станет беспокоиться о них.

– Ты напугал нас, – сказал Келли.

Ризи ничего не ответил на это и молча двинулся туда, где паслись лошади, а дети последовали за ним, обменявшись взглядами тревожными, а не веселыми и взявшись за руки. Мев ничего не поняла из того, что сказал коричневый человечек, вряд ли и Келли увидел в его словах какой-нибудь смысл. Она уяснила только, что приходил он к ним и говорил для них, и послала его Чертополох, или как там ее звали по-настоящему.

Тьма лежала на их пути – это он обещал. И что-то о ветре. Но небо было чистым и синим и ничего не предвещало. Но вид его не успокоил Мев – чистые небеса быстро заносятся тучами, а нынче солнце сияло каким-то тусклым светом даже в полдень. Он что-то говорил о корнях и побегах, но из этого она тоже ничего не поняла. Еще он говорил о каких-то переменах и о железе, и ни она, ни Келли не могли удержать кинжал. Ее рука до сих пор болела от этого.

Элд и железо были чужды друг другу. Вот почему их отец ехал без доспехов и оружия. Даже теперь она вся трепетала от боли, и, если камень, который носил отец, обладал такой же силой, она понимает, почему он упал тогда на лестнице.

Теперь Мев испытала похожее, она это знала. Но отец продолжал носить свой камень, который был гораздо сильнее, чем какой-то тоненький листик. А мать готовила ему поссет, чтобы он мог отдохнуть. И все же временами его охватывала боль. И теперь она знала, откуда исходило страдание.

Она обняла Флойна за мохнатую шею, взяла поводья и вспрыгнула в седло вслед за Ризи, который влез на своего черного мерина. Келли вскарабкался на Фланна. И пони без понуканий побежали домой, и черный мерин пошел вместе с ними, словно все это происходило во сне.