Он спал, хоть и урывками, и Бранвин была рядом, но бо́льшую часть ночи он лежал без сна, сжимая камень, помня о нем постоянно, хоть и не пользуясь им.

Драконы шевелились в его видениях, и сверкали копья и эльфийские доспехи – древние войны.

Лицо, прекрасное настолько, как может быть прекрасен только лик высших Ши, мелькало рядом: «князь эльфов», – шептали тени, страшась его лучезарности. «Лиэслиа», – промолвил Киран, но это был только сон. С тех пор прошли многие годы – их было столько, сколько листьев в лесу и дождевых капель в грозу. Земля миновала пору своей юности с тех пор, как он впервые ступил на нее – брат вечной, неизменной Арафели.

Но когда Киран взглянул, действительно взглянул сквозь камень на то, что окружало их, видение его было серым и странным, и ему показалось, что он заблудился среди деревьев, совсем не похожих на те, что он знал. Он вспомнил тьму, сгустившуюся среди холмов и заслонившую от него море, и с того момента беспокойство поселилось в нем, отзвук той силы, что способна была заглушить камень.

Сила Арафели? – гадал он. Но в этом было нечто темное, не похожее на ее прикосновение, и страх не походил на тот восторженный ужас, который Киран испытывал перед ней. Есть ли у нее темный лик? А может, он был у Лиэслиа? И от чего может померкнуть камень? Арафель, что мне с ним делать?

«Для защиты, – сказала она. – Я не прошу, чтобы ты пользовался им. Только чтоб у тебя оставался выбор».

Неужто час его пришел? Или я всего лишь увидел, что таилось за нашим покоем и миром все эти годы?

«Не ходи в Элд», – сказала она, и Киран верил ей и не позволял себе думать о нем в эти серые неверные часы, когда разделявшая их пелена истончалась. «Я не иду к тебе». И между тем: вправду ли я отсутствую здесь, когда ухожу туда? Или лишь грежу?

И мысль об испуге Бранвин, если она проснется и застанет его растаявшим, заставляла Кирана сопротивляться не меньше, чем приказ Арафели.

А когда рассвело, он сделал вид, что проснулся, и улыбнулся своей жене, и поцеловал ее, а за прорезью окна пели птицы, и на них с Бранвин струился нежный влажный свет, ибо была весна, и они укрылись одеялами, но свежий воздух бодрил, и они уже не пользовались ставнями, которые закрывали на зиму.

– Им все нипочем, – сказал он о птицах. – Послушай, как они поют сегодня утром.

– Ты отдохнул? – спросила она, изучающе глядя в лицо мужу.

– О да. – Киран не хотел ей лгать, и все же сделал это.

Он улыбался на протяжении всего завтрака…

– Мы сегодня поедем? – спросил Келли.

– Тихо, – резко оборвала его Бранвин. – Нет, не поедете. Оставь отца в покое.

И Келли тут же умолк, что было так на него непохоже; и Мев дернула брата за рукав и держала себя в руках, слово вопрос даже не поднимался, весьма благоразумно и рассудительно.

И Киран ощутил отчаяние, но он взъерошил Келли волосы и сделал вид, что ничего не произошло.

– Посмотрим, – ответил он. – Ведь все в порядке, не так ли?

– О да, – поспешно ответила Мев, широко раскрыв глаза, уж слишком поспешно.

– Да, – согласился Келли.

Так они все выучились лгать. «Это не так», – рвалось у Кирана с языка, но он сдержался, только чтобы не нарушить мир и желая лишь одного – чтобы дети сделали что-нибудь неподобающее: начали вертеться на своих местах или спорить из-за масла, как это бывало в другие дни.

И все же он продолжал улыбаться, несмотря на свою усталость, усталость слишком большую, чтобы у него достало сил ссориться с дорогими сердцу людьми. Кирана лишь встревожил его собственный гнев, готовый вспыхнуть, но он загнал его вглубь и продолжал есть свой завтрак, хоть чрево и не желало принимать пищу. И его тревожила тень, что лежала на лице Бранвин, пока она беседовала с детьми о том о сем и отдавала им распоряжения, на которые те продолжали отзываться кротко, с несвойственной им покорностью. «О, избавь меня от этого», – взмолился он, не думая более ни об их, ни о своих грядущих днях. Он малодушно поддался мгновению, как раненный навылет отдается своей ране. Киран поставил свою чашу.

– У меня дела, – промолвил он и поднялся, и все тут же уставились на него, даже Мурна, присутствовавшая в этом семейном кругу за столом. Она сама смотрела, как ребенок, – глазами такими огромными, что, казалось, бледное лицо ее исчезло, и весь ее облик показался странным ему. Неужто даже Мурна так хорошо все понимала про него? И Бранвин, и дети…

– У меня дела, – повторил он.

Молчание проводило его. Киран с шумом спустился по лестнице и миновал оружейную, в которой, как пустые панцири жуков, висели доспехи, где пахло маслом и войной, и близость железа наполняла его тело зудящей истомой.

Он вышел на чистый воздух, на стену, на солнце, обратил лицо к небу, закрыв глаза, и стоял так, пока недомогание от соприкосновения с железом не покинуло его.

«Лиэслиа!» – позвал он, не осмеливаясь обратиться к Арафели. Но ответа все не было. Камень безучастно лежал у него над сердцем, Киран ощущал лишь тепло солнца и свежесть ветра.

Он вздохнул и открыл глаза, снова вздохнул, прошелся по стене и начал спускаться по каменным ступеням во двор.

На улице Кирану стало легче. Он улыбался пажам и кузнецу, что готовился к своему ежедневному труду у кузни рядом с внутренней стеной среди переплетений и обрубков железа. Саму кузню он обошел, слегка отклонившись от своего ежедневного маршрута.

Юноши расступались с молчаливой почтительностью, когда Киран проходил мимо них. Это были крестьянские сыновья, явившиеся по его зову: Роан учил их обращению с оружием – с мечом, щитом и луком. Лук был против диких зверей; щит и меч – против разбойников, приходивших из Брадхита в лес на востоке… ибо там по-прежнему встречались лихие люди. Так завещал хранить свою землю Кервален; так охранял ее Эвальд. Так поступал и Киран, не держа в замке крупные силы: воинов у него было меньше сотни, и число их ненамного превышало количество ремесленников. И все это были сыновья и братья свободных землевладельцев, ибо он с готовностью раздавал земли Кер Велла, за исключением полей и пастбищ, прилегавших к самым стенам замка. Но даже с самых дальних хуторов юноши с готовностью съезжались учиться военному делу. Так было всегда в Кер Велле. Король с подозрением относился к этому. Но земля была усеяна мечами со времен войны; не было фермера, который не похвалялся бы, что поля его блестят от железа; а луки хранились против волков, хотя давно их уже никто не видел. Люди Кер Велла явились на борьбу за Дун-на-Хейвин не так, как некоторые – с копьями в неумелых руках; но стройными рядами со щитами и заточенными мечами – тысяча клинков вспыхнула по первому призыву Эвальда там, где вчера еще царили мир и покой. Таков был Кер Велл. Ан Бег восседает на своих холмах, как разбойничий притон, питаясь трудом многочисленных рабов, которыми правят мелкие хозяева, один хуже другого. И в Кер Даве обычай такой же, кроме того, там мало кому привыкли доверять, а менее всего своим собственным людям. Ничего доброго не могло взрасти на таких землях – ни добрых господ, ни добрых фермеров: последние порой бросали своих овец и бежали прочь. Некоторых из них принимал Кер Велл – отчаявшихся и не помышляющих о спасении, выросших среди лжи и плутовства и не знающих ничего другого. Обычно из них ничего не получалось. Иногда получалось хуже, чем «ничего». Как с Калли, который прислуживал на кухне. Были подозрения, что Калли воровал. Так думала кухарка. Калли был несведущ в военном деле; и это, пожалуй, было даже к лучшему. Он всегда был угрюм.

Барк советовал отослать его прочь. Но Киран не мог найти для этого подходящей причины, кроме той, что Калли не любили. Калли делал свое дело. Он попросил было землю, но, когда Киран предложил ему расчистить себе пустоши на северо-востоке, на границе с Новым лесом, как уже делали другие, тот отказался, сославшись на опасность. И так он остался прислуживать в замке: слоняясь там и сям, жестокий со скотом и любой живой тварью, так что ему поручали убивать кур: по крайней мере, это, по словам кухарки, он делал хорошо. Казалось, не было в замке ни одного человека, кто не испытывал бы к нему отвращения.

– Доброе утро, господин, – промолвил Калли с типичной для него улыбкой, как всегда начиная разговор там, где крестьянские парни всего лишь кивали, проходя мимо. Калли доставал воду из колодца под навесом кухни и, подняв ведро, утер пот со лба, чувствуя, что за его работой наблюдают. Киран остановился и рассеянно взглянул на него, стоявшего среди служанок, мывших посуду; и вода, брызжа, лилась на камни, откуда стекала в канаву, убегавшую под стены. Тут же были амбар и загон для скота, хотя бо́льшую часть животных они держали за стенами замка; дальше располагались конюшни и сараи с упряжью и Старый замок – древнейшая часть Кер Велла, стена которого ограждала кухню и колодец; теперь его использовали как склад старой сбруи, того и сего; а в старом амбаре теперь жили воины; и старая казарма под башней Кервалена, что высилась у самых ворот, теперь служила жилищем для прислуги. А сама башня Кервалена, укреплявшая ворота, содержала в своих глубинах оружейную, находившуюся в распоряжении Барка, где он мог позволить себе ту толику роскоши, о которой мечтал. У него не было жены и не было ребенка, лишь молоденькая вдовушка в Лоуберне, которую он посещал время от времени, осыпая богатыми дарами. Обычно же он ухаживал за кухаркой – дородной, круглолицей женщиной, которая спускалась вниз точно так же, как Барк влезал на круп лошади, – раздавая четкие распоряжения.

– Калли! – теперь кричала кухарка. – Калли!

И чужак, ссутулившись, понес свое ведро.

– Господин, – подходя, обратился к нему Роан – жизнерадостный человек с лицом простака, что нередко вводило врагов в заблуждение на их беду. – Юноши хотели поохотиться, если ты согласишься отпустить их.

Киран моргнул и, внутренне содрогнувшись, заправил руки за ремень. Роан стоял перед ним, а за его спиной виднелись казармы и двор, с которого доносились ритмичные удары оружия об оружие.

– А есть необходимость? – спросил Киран.

– Остались только кости. А если мой господин захочет поехать сам…

– Нет. Я не поеду. Может, Ризи. Он стосковался по учениям. Донал. Спроси Донала.

– Да, мой господин. – И Роан слегка нахмурился. – Что-нибудь случилось, господин?

– Ничего, – ответил Киран. – Нет, ничего. – И он двинулся прочь, по лестнице, шедшей вдоль кухни, в кладовые, где он мог остаться один, и, отыскав скамью, лишь частично заваленную горшками, он опустился на нее в крохотном закутке у окна. Сложив горшки на пол, он вытянулся во всю длину, наконец отыскав спокойное место.

Так он поступал в детстве: находил в Кер Донне какой-нибудь закоулок и присваивал его. Киран сжал в руке камень, а потом поднес его к губам и попытался забыться сном, в котором ему отказывала ночь, в этом тихом полумраке, вдали от железа и дворового шума. Здесь, как ему казалось, бояться было нечего. Что бы ни случилось во время сна, здесь это произойдет без свидетелей, и, какие бы сны не пришли к нему, он может не бояться за Бранвин.

И так он отдался на волю волн.

– Человек, – промолвила госпожа Смерть, устраиваясь поближе на груде горшков, которые с легкостью выдерживали ее вес, – неужто господин Кер Велла спит здесь, как кухонный мальчик?

– Оставь меня, – ответил он, – дай мне покой.

– Но этого я сделать не могу. Я не властна над тобой.

– Друг мой, – тихо промолвил Киран, не шевелясь, – голова его покоилась на закинутых назад руках, одна нога стояла на полу, ибо скамья была узкой. – Зачем ты пришла сюда?

Она не ответила. Стены расплылись туманом, и тревога охватила Кирана. Это было то, чего он страшился, – владения сна, в котором эльфийские деревья вздымались как белые колонны какого-то зала, а пейзаж был холодным и серым. Он отшатнулся прочь, снова очнувшись в своем закутке в одиночестве на неудобной скамье.

Камень и прежде доставлял ему беспокойство, когда он носил его в юности. Но железо раньше не причиняло ему такой боли. Тогда он облачался в доспехи, держа его на груди, а боль была и вполовину не такой сильной. «Это годы», – подумал Киран. У него ныли старые раны. Иногда зимой он начинал прихрамывать по утрам. «Когда-то я мог спать на голых камнях, не испытывая никаких неудобств».

Нервы его были напряжены. Он заметил, что кулаки сжаты, и усилием воли расслабил руки. Если бы он мог снять камень с шеи, возможно, ему удалось бы немного отдохнуть. Эта мысль искушала. Так было с ним однажды, в одном из первых сражений, – он думал о том, чтобы убежать. Он тогда лежал в примороженной осенней чащобе, ожидая нападения, и ему пришло в голову, что он может просто остаться здесь, пока другие будут прорываться вперед, ибо его охватил такой пронзительный внезапный страх, что он был почти уверен, что умрет в этот день. Но когда прогудел рог, его тело само вскочило, и он рванулся вперед, усыпляя себя ложью, что у него был выбор. Тогда-то он и понял, что людям кажется, что у них есть выбор, когда на самом деле его нет, и что часто они утешают себя ложью в тяжелые предутренние часы. Поэтому Киран мог думать о том, чтобы снять камень, но знал, что рука его откажется ему повиноваться, ибо он обещал носить его и не мог поступить иначе.

«Лиэслиа!» – воскликнул он в душе, и вдруг камень откликнулся ему почти позабытым звуком: море и волны, набегающие на берег, и чайки, кричащие, как потерявшиеся дети.

«Неужто камень помнит? Или то лишь мои фантазии? Был ли в нем вообще на самом деле живой голос?»

«По крайней мере, она считала, что да».

И вновь наступила тишина. Все потемнело, и Киран, вздрогнув, проснулся, поняв, по крайней мере, то, что он спал и что ему недостаточно этого ненадежного отдыха. Он снова смежил веки, трепещущие, ибо какой-то звук донесся до него; но то была лишь возня внизу, обычный шум с кухни.

Киран вздохнул, снова оказавшись дома. Он спал на сеновале в Кер Донне рядом с Донкадом, и вот-вот их должна была позвать мать к завтраку, к их большому столу, за который усаживались все. И сестра его была снова живой. Киран слышал ее голос – ему казалось, что он слышит его так, как никогда не удавалось наяву; и если бы он мог проснуться и спуститься, он встретил бы их всех живыми в этом драгоценном сне – сестру и мать, и отца, хоть все они были давно мертвы.

«Отец, – сказал бы он, – ты не дал мне объяснить…» – И отец опустился бы в высокое резное кресло у очага, и огромный старый волкодав положил бы морду к нему на колено, и отец стал бы слушать с отсутствующим видом, как он слушал всегда, когда голова его была занята своими мыслями. «Выслушай мальчика, – сказала бы мать, становясь на сторону Кирана, как всегда. – Он ведь твой сын».

Отец поднял голову и нахмурился, нарушая течение сна. И Киран отступил, выбирая другой эпизод.

«Как ты оказался здесь?» – спросила его мать, ведь она не могла видеть коня, стоявшего на улице, как никто не мог его видеть среди тех, кто не умел: Аодан было ему имя, и он принес Кирана домой точно так же, как носил на войну.

«Я не могу остаться надолго», – промолвил он, ощущая камень на своей шее; но он стоял в верхнем зале Кер Донна, где каждая мелочь казалась бесценной ему – деревянные стены, тогда как в Кер Велле они были сделаны из серого камня, и тонкая резьба скамей, ибо люд Донна всегда был умел и искусен. «О, мама, там была битва. И король победил. А я ненадолго вернулся домой».

А отца и брата он встретил лишь потом, и они ушли прочь, увидев, каким он стал, во что он превратился. Но холмы вокруг Донна хранили древние камни, ибо эльфы называли его Кер Ри, и во всех здесь текла эльфийская кровь, и все они были странными и непохожими на других людей.

«А твой отец? – спрашивала мать. – И брат твой, и дядя?»

«С отцом и Донкадом все в порядке, – отвечал он. – Но Одрин погиб при Дун-на-Хейвине, а Риган – при Кер Бане; а также Ронан и Хаген…»

«Все мертвы?»

«Да. Мертвы». – Киран опустился в кресло, которое так хорошо помнил. – «У нас есть эль?»

И она принесла ему эля: в реальности на то потребовалось бы много суеты, но в его сне все произошло мгновенно, и она села рядом и спросила, когда вернутся его отец и Донкад.

«Скоро, – ответил он, – очень скоро», наслаждаясь тем малым временем, что ему оставалось. Он остался бы на ужин. Он мог бы позволить себе это. Он мог бы пробыть здесь до тех пор, пока не вернутся его отец и брат, которые скажут ей, что теперь он изгнанник, и растаять лишь тогда, когда увидит, как они въезжают в ворота.

Но Киран не пробыл и часа. Вопросы становились невыносимыми, и реальность дома слишком гнетущей, когда мать настаивала на ответах, сердилась и печалилась.

И он выбежал вон, лишь тогда поняв, как он ошибся и что ему не следовало и вовсе приезжать.

Он скакал верхом и снова был мальчишкой, и рядом ехал Донкад: они мчались по вереску и вскарабкивались на древние камни, оставив своих пони пастись внизу.

«Это проклятое место, – говорил Донкад. Он станет высоким, худым и темноволосым, ибо родился от первой жены отца; в детстве же он был долговязым, и волосы всегда падали ему на глаза. – Не побоишься?»

И конечно же, Киран не побоялся. В те дни он не знал страха. Они стояли над миром, как короли, он и его брат, плечом к плечу, и смотрели с вершины на близлежащие горы.

И потом, в Дун-на-Хейвине, они стояли, глядя друг другу в глаза, среди груды убитых.

«Берегись», – сказал ему брат. И мотыльки сгорали в факелах, освещавших палатку короля, и погибшие воины громоздились друг на друге.

«Киран, берегись».

И туман опустился на знакомый пейзаж; но Кер Донн стоял, как всегда, на вершине холма, окруженный холмами, ибо его достоянием были овцы, и отары продолжали пастись вокруг; но теперь земля засохла и потемнела, как зимой, и из голых холмов проступили обнаженные кости древних резных камней.

Раньше так не было. В смятении Киран вошел в замок и с ослепительной стремительностью сна оказался в верхнем зале, где стояли знакомые кресла, и брат спал перед очагом точно так же, как он спал на глазах у Кирана перед сотней костров – откинув голову, так что огонь светил ему в лицо.

«Проснись», – сказал он Донкаду.

И он ощутил угрозу, какую встречал лишь в самых темных углах Элда и в древних камнях.

И они снова мальчиками стояли на холме, и что-то зашевелилось под их ногами, возмущенное их смехом и юностью.

Оно вползло и свернулось в темных закоулках замка, и никого не стало. Слуги забыли о преданности. И лишь брат его в одиночестве спал, а опасность все нарастала – Киран видел, как тень подбирается ближе.

«Донкад, проснись».

Но проснулся он сам, чуть не упав со скамьи, он едва удержался за нее руками.

Кто-то поднимался по внешней лестнице. На мгновение Кирану показалось, что он и вправду в Донне, и сердце его болезненно забилось. Он замер, и звук шагов начал удаляться, растворившись в шуме кухни.

Он сел и закрыл лицо руками, а потом завел их за голову.

Снова послышались шаги, и дверь распахнулась. И на пороге появился человек, облаченный в блестящее железо.

– Господин? Господин Киран, это ты?

– Ризи. Слава богам. – В первое мгновение Киран испугался нападения и только потом понял, что он в своем замке, а это всего лишь Ризи, чья сухопарая фигура и темные волосы странно переплелись с образом брата из его сна.

Киран встал.

– Неужто человек не может побыть один?

– Господин Киран, весь замок сбился с ног в поисках тебя. Можно я… скажу Барку, что ты здесь?

Киран горько рассмеялся, выслушав Ризи.

– И Бранвин тоже ищет меня?

– Она и приказала: одни думали, что ты там, другие – здесь, а потом посланные на поиски вернулись, так и не найдя тебя… господин Киран, все ли с тобой хорошо?

– Не говори ей, где я спал, – попросил Киран. – Я глаз не сомкнул прошлой ночью. – Он подошел к двери, закрыл ее, и они очутились в непроглядной тьме, если не считать узкого луча света, лившегося сверху через щель окна. – Она не очень тревожилась?

– Нет, только она считала, что ты уехал на охоту, и жалела, что ты так поступил.

– Значит ты был на охоте?

– Нет. Только Роан.

– И удачно?

– До тех пор пока они не вернулись и их не засыпали вопросами. Господин, ты мог лечь в мою постель.

Киран ничего не ответил, но вышел из каморки, отдавшись на милость солнечного света. Он протер глаза и двинулся через двор, стараясь не глядеть на людей, которые с суровым видом глазели на него и Ризи, понимая, что он нашелся. Посредине двора их встретил Барк.

– Не было причин для тревоги, – промолвил Киран и добавил, заметив Бранвин, стоявшую на стене: – Вы теперь все мои стражи?

Это прозвучало незаслуженно резко. Он поднялся на стену и протянул руку Бранвин, уже устыдившись своих слов и не зная, как их исправить.

– Я был в кладовой и заснул, – сказал он ей, решив, что лучше всего говорить правду, и пожалев о своей откровенности с Ризи.

– Вот как, – выдохнула она так спокойно, словно это было в порядке вещей, и перехватила его руку, положив свою поверх.

Но люди разносили вести, или Бранвин умела читать в его сердце лучше, чем он думал, ибо вечером у кровати Кирана ждала чаша с поссетом.

– Ты должен выпить это, – сказала Бранвин. – Это поможет тебе уснуть.

Он не хотел. И он почувствовал себя покинутым, поскольку мог полагаться только на себя. Шальная мысль пришла ему в голову.

– Если ты снимешь с меня камень, если ты решишься на это, ты причинишь мне вред, – промолвил Киран.

– Я не верю этому.

И тогда на него навалилась такая усталость, что слезы выступили у него на глазах.

– Но ты не должна делать этого, Бранвин. Дай мне чашу.

Она протянула ее, и Киран выпил то, что было в ней: жена подсластила напиток медом. Затем он лег, и она задула свет и устроилась рядом с ним, долго прислушиваясь к его дыханию.

– Ты спишь? – чуть слышно прошептала Бранвин. Похоже он спал, и камень оказался бессильным противостоять чаше, поднесенной ею.

Но долго она еще лежала без сна, как и в предыдущую ночь, делая вид, что спит, и обида грызла ее, что Киран предугадал ее намерения и обезоружил Бранвин своими словами и тем, как он верил ей.

Так с ним было всегда: как ни прост он был, он знал ее сердце.

Эльфийское солнце должно было вот-вот взойти, но сумрак еще держался, ибо здесь не было звезд, и пейзаж, в котором то виднелись, то исчезали неверные силуэты деревьев, было все труднее и труднее вспомнить. Словно сама земля не могла отличить истинное от ложного и сейчас от тогда. Ветер, волновавший траву, приносил шипящий сухой шелест, а склоны холмов были покрыты пылью с редкими заплатами камней.

Здесь было зло, оно пряталось где-то в холмах. Арафель устало искала его – ей приходилось быть более осторожной, чем хотелось бы, несмотря на то что это тоже была ее земля.

Там были люди. Она видела дома, но они ни в какое сравнение не шли с Кер Веллом – грубо отесанные лачуги на каменистых высотах, неухоженные, а многие и необитаемые, словно сами люди испытывали к ним отвращение. Время от времени она встречала овец и собак, но они мало интересовали ее.

У самой кромки тьмы ей встретился ручей, но Финела, фыркнув, отвернулась от него и топнула ногой, и этот удар пророкотал громом в ночи, отозвавшись эхом среди холмов. Что-то всплеснуло и поплыло прочь.

– Фиатас, – промолвила Арафель и услышала, что звуки замерли. – Я не в ссоре с тобой, фиатас, – прошептала она в пустоту. – Где твои братья?

– Дина Ши, – донеслось бульканье из черной воды, – они уплыли туда, сквозь паутину вод. Отпусти нас. Мы не приносим вреда.

– Твое имя – Ненависть.

Послышался легкий смех.

– Так и вас люди называют народом мира, но это имя не имеет власти над вами. Ненависть мы и Зло для людей, но этим именем не свяжешь нас.

– Выходи. Я знаю твое имя. Сказать его ветру и воде, и всем, кто услышит?

В зеленых ветвях над водой послышались шуршание и тяжелое, громкое дыхание. Черная лошадь возникла перед ними, и Финела прижала уши и оскалилась, осев на задние ноги.

– Нет, – приказала Арафель. – Я хочу видеть тебя в человеческом обличье, пука.

Лошадь растаяла, и на ее месте возник темноволосый юноша, облаченный в тень. Лицо его было угрюмо, и он обнимал себя руками, словно замерз.

– Дина Ши явилась называть имена, – промолвил он. – Но верни мне назад мою реку, Дина Ши. – Тяжелая нижняя челюсть придавала ему еще более хмурый вид; густые черные волосы ниспадали ему на плечи, закрывая почти все лицо, кроме глаз, горевших, словно уголья, из тьмы. – Ветер холодный.

– Вода еще холоднее, пука. Я честно спрашиваю: что бродит здесь в округе и как ему имя?

– Знай я, я бы сам связал его именем, – промолвил пука и передернулся от переполнявшей его гордости. – А оно знает мое, Дина Ши. О, отпусти меня. Всходит солнце, а я не люблю дневного света.

– Из какого оно рода, пука?

– Из твоего, – ответил пука и снова вздрогнул. – А теперь отпусти меня.

– Нет, пука, – промолвила Арафель, добившись от него ответа, которого больше всего боялась. – Где оно обитает?

Он указал на север, за холмы, и рука его затряслась как в лихорадке. Он начал таять.

– Шиэ, – назвала она его по имени.

И лицо прояснилось, и на нем читалась горечь.

– Я дал тебе то, о чем ты просила, Дина Ши. Но вы всегда были жестоки.

– Нет. Я лишь прошу: отведи меня туда. Я не приказываю.

Юноша откинул голову и с безумным взором уставился на нее сквозь пряди упавших на лицо волос. Бледные ноздри его трепетали в странном предутреннем свете.

– Я привязан к этому месту. Такая мудрая Ши должна была бы понять это.

– Ах, – чуть слышно промолвила Арафель, – и где же твоя душа, Шиэ?

Теперь его глаза загорелись страхом, и он еще крепче обнял себя едва видимыми руками.

– Покажи мне, – продолжала она, – Шиэ, Шиэ, Шиэ.

Он исчез. Забурлили воды и зашептались камыши на предрассветном ветру. Пука вынырнул обратно, держа на ладони маленький гладкий камушек. Взгляд его все также пылал безумием.

Она соскользнула со спины Финелы, подошла к нему и взяла эту маленькую и простую вещицу, столь непохожую на ту, что висела у нее на шее, как летняя луна, но столь дорогую для него. Если б глаза его не горели, они источили бы слезы или мольбы, но они не были способны на это.

Камень согрелся в ее руке. Он впитал в себя пламя, бушевавшее в ней, и тогда Арафель вновь отдала его.

– Будь свободен, Шиэ, – промолвила она. – Заговор снят.

Тень взметнулась, как крик, как мрак, всполох гривы и глаз, горящих огнем. И воздух запах безумием, и одним скачком тень перелетела через поток.

Финела оскалилась и прижалась к Арафели.

– Пойдем, – сказала Арафель, взявшись за гриву Финелы. – Это Шиэ, князь среди своего народа, и он укажет нам путь.

Эльфийская кобылица вскинула голову и затрясла ею, сея раскаты грома, но Арафель легко вспрыгнула ей на спину, и та двинулась вслед за тенью, мелькавшей перед ними в запоздалом рассвете.

Свет забрезжил среди клубящегося тумана, неверный отблеск, терявшийся среди стволов деревьев, которых не было в людском мире: Арафель могла бы двигаться быстрее, но с меньшей уверенностью, а ей не хотелось рисковать перед лицом опасности.

Пука то шел шагом, то останавливался, то вновь пускался дальше, встряхивая гривой: он был обречен на молчание, чтобы не потерять свою душу, которую держал во рту, принимая свой истинный облик. Но, когда свет разогнал мглу и в окружающем мире проступили краски, когда солнце обрушилось на них и они подошли к границе деревьев, Шиэ остановился и, приняв иной облик, выплюнул душу в ладонь.

– Там, – неуверенно произнес он, указывая левой рукой за лес, где на склонах холмов вздымались странные изрезанные камни, похожие на челюсть с недостающими зубами.

– Дун Гол, – промолвила Арафель, невольно содрогнувшись, ибо его уже не должно было быть на земле. Она бросила на Шиэ мрачный взгляд. – Это ты нашел это место?

– Не я, – ответил пука. – Я бы не смог. – Он вздрогнул не то из-за недостатка солнечного тепла, не то из-за его избытка. – Но воды, текущие отсюда горьки и имеют привкус ненависти. А теперь уходи, уходи отсюда. Возвращайся в свои леса. Здесь нет добра, а возле камней еще опаснее.

– Это дроу, – промолвила она. – Вот кто проснулся.

– Не говори здесь этого, – зашипел Шиэ, и глаза его, хоть и тускло на дневном свете, снова вспыхнули. Он, дрожа, обхватил себя руками. – Довольно, довольно, пойдем отсюда.

Арафель погладила Финелу по шее и ощутила в ней ту же дрожь.

– Она останется со мной, пука. Иди. Я освободила тебя. Иди, куда хочешь, ты мне больше не нужен.

Тот был горд, но страх пересиливал гордость. Он повернулся и снова положил свою душу в рот – и черный конь возник перед Арафелью и вскинул голову в сторону зловещего Дун Гола, ноздри его трепетали от неприязни.

А потом конь исчез, метнувшись тенью в полумрак.

Финела двинулась вперед, теперь очень медленно, едва ступая по оскверненной почве.

Эльфы гибли здесь и до, и после войны. Но это место покинуло мир, ушло в небытие вместе со своими камнями и воспоминаниями, хоть и располагалось так близко к тому, что люди называли Кер Донном. Что-то вернуло его к жизни, и более того, отсюда расползалась странность. Потому сюда и вернулись деревья, погибшие в Элде, ибо это место помнило их.

И оно помнило поражение. Таков был Дун Гол, Гора Слез – она высилась над сошедшимися войсками, которые встречались и гибли здесь с начала и до скончания мира.