Бранвин рыдала в верхнем зале Кер Велла, прижав руки к лицу и свернувшись в комок в кресле перед очагом. К ее чести рыдала она в одиночестве – дети были в своей комнате с Мурной, а муж со своими людьми у ворот, ибо это были слезы ярости, беспомощности и многолетнего страха.

Она ненавидела Элд. И эта ненависть была рождена не гневом, хотя и пропитана им, ибо Бранвин ощущала себя обманутой. Когда-то ребенком она его любила всей душой и потому-то стремилась уберечь от него детей, движимая больше, чем инстинктом. Лес и она были врагами, но потаенными, неявными, ибо все, что она любила, было связано с Элдом: ее муж, ее дом и, наконец, ее дети. Она видела, как пляшет свет и мелькают зеленые листья на всем, к чему она прикасалась, и этот свет был лишен плоти: она не могла укрыться от него или схватить в руку, и любые шторы и ставни были бессильны против него. Он проникал сквозь трещины, и ветер, долетавший из лесов, дышал колдовством, куда как более могущественным, чем ее смертная жизнь.

Что-то коснулось ее детей, какая-то часть Элда удерживала их сегодня, и Бранвин сжимала кулаки и вспоминала себя – словно летела в воздухе над девочкой, скакавшей на упитанном кердейльском пони, и девочка эта была ею, и летевшая сверху тоже была она, только взрослая, и она пыталась предупредить девочку: «Вернись, вернись, не доверяй им».

И здесь видение всегда обрывалось, ибо пони испуганно отскакивал в сторону. И тем ужаснее оно было, что каждый веселый шаг вприпрыжку казался сверху чудовищно зловещим, и каждое трепетание листьев таило в себе угрозу, о которой дитя и не догадывалось.

«Вернись, вернись, вернись».

Странно, но она не могла вспомнить Арафель. Умом Бранвин знала, что та существовала на свете, являя собой власть, обитавшую в самом сердце леса. Сколько раз она говорила с ней с глазу на глаз. Но лицо и голос стерлись из памяти, оставив лишь воспоминание о воспоминании, о чем-то, перевернувшем жизнь Бранвин и оставившем шрам после себя, заставляя ее усомниться в том, а было ли это на самом деле. Она никогда не признавалась в этом своему мужу, никогда не говорила об этом, ибо знала, что для него все было иначе и что Элд слишком глубоко вгрызся в его сердце, чтобы он мог его когда-нибудь забыть. Бранвин ненавидела Элд и заключала его в свои объятия, зачиная от него, от Кирана, отца ее детей, ощущая в нем зеленую тишину и мысли, которые она не могла разделить с ним, и томление, против которого она использовала все свое смертное колдовство – «останься, о, останься, не думай о ней, не слушай ветра, не вспоминай ничего».

Иногда ей казалось, что, если бы она могла представить его себе целиком, ей удалось бы получить над ним власть. Лишь раз она была в сердце Элда, войдя туда за руку с Кираном, и это все, что она видела; но и эти воспоминания протекли, как вода, сквозь сито ее памяти, и она помнила, что они с кем-то говорили, но кто это был? Еще был конь, на котором ехал Киран, а Бранвин не могла. А по правде, она даже не была уверена в том, что это был конь, и не помнила она, был ли он красив, или ужасен, лишь одно запало ей в душу, что в нем была заключена власть и что однажды ее муж ездил на нем на войну, что существо это было соткано из света и страха, а иногда память доносила легкое лошадиное сопение и цокот копыт – нет, даже не цокот, а отдаленные, слабые раскаты грома.

Она вздрогнула и взглянула на очаг, где трепетал язычок пламени, – весной они всегда поддерживали огонь в этом зале, чтобы было тепло. Воспоминания поблекли, как и положено было колдовству, которое всегда так пряталось в этом мире; поблекли для нее, хотя когда-то она все это видела и прикасалась к эльфийскому коню, и встречалась с Арафелью с глазу на глаз.

«Уйди, – надрывалось сердце Бранвин, – не возвращайся, не тревожь нас снова», ибо она знала, что все полученные ею дары и все ее счастье исходят из этого крайне ненадежного источника.

И меркли волшебные дары, как и само волшебство, в памяти своих свидетелей, кроме тех, в ком текла эльфийская кровь.

Поговаривали, что в жилах ее мужа течет кровь Ши, что он из волшебного народа. Он никогда не упоминал об этом, хотя и знал, что ей что-то известно, и все же ничего не опровергал. Значит, слухи были правдивы, и такова была его судьба. Она знала, знала, что тревожит его в самых глубоких снах, где его преследует Смерть, владевшая частью его и лишь давшая ему передышку. А случилось ли это с ним где-то в Элде на самом деле, или то был лишь кошмарный сон, Бранвин не знала, ибо все ее воспоминания текли, как зыбучий песок. Но бурная ночь и впрямь повергала Кирана в черное отчаяние, которому он давал волю, когда они оставались одни и он мог не изображать веселость, напускаемую для других.

В такие ночи он почти не спал, вздрагивая при раскатах грома, и успокаивался лишь при первых проблесках рассвета. А после он смеялся и улыбался, словно ничто и не тревожило его; но она боялась таких ночей, и, когда они случались, что-то в ней сжималось и она чувствовала себя несчастной.

«Уходи, – молила Бранвин, – уходи, уходи!»

Но ей не удавалось договориться, и то и дело смутно и отдаленно, как сон, она вспоминала лицо, всплывавшее перед ней на мгновение, и свет, то отливавший зеленью, то сиявший солнцем и луной одновременно. Детям милы такие безделушки, и их легко увлечь красочными посулами. У Арафели не было детей, по крайней мере, Бранвин ничего о них не знала и считала, что эльф может испытывать зависть.

О Ши рассказывали и такое, а они могли быть так жестоки, так безрассудно жестоки.

Разве не была с ней жестока Арафель, пообещав маленькой девочке неземные красоты и заманив ее в лес, где она потеряла своего пони и чуть ли не саму жизнь?

«Пойдем, – до сих пор слышался ей голос во снах, – пойдем, ты увидишь настоящую жизнь».

Но это было лишь воспоминание, голос, столь же неразборчивый, как и черты лица.

То, что она лелеяла в своей душе сейчас, было теплым и крепким, как стены Кер Велла, – руки мужа и смех детей. За это она отдала все волшебные обещания.

«Пойдем со мной, – говорил голос, – и ты увидишь, как проходят годы, как они увядают, словно фиалки; но там, куда я иду, нет увядания. Возьми меня за руку, и пойдем, не слушай их зов».

– Бранвин.

Она обернулась, не вставая, испуганная тихим окликом мужа – так бесшумно он поднялся по лестнице, но эта бесшумность всегда была в его природе. Он протянул к ней руки, и она протянула к нему свои, и он опустился перед Бранвин на колени, и обнял ее, и погладил ей плечи, и заставил ее посмотреть ему в глаза.

– Ты плакала? – спросил Киран, ибо слезы еще не просохли на ее ресницах. – О, Бранвин, моя любовь, моя душа, теперь не надо плакать. Они спасены, в тепле и сыты, и ничего не осталось, кроме царапин и содранных коленок…

– Что они там нашли?

– Что-то… Она сказала – глупую русалку… О, не будем говорить об этом. Пустое: прошло, и больше нам нет дела.

– Они больше не пойдут к реке.

– Нет, не пойдут. Они все поняли. – Он погладил жену по волосам, нежно прижав к себе.

– Это все из-за того, что они гуляют в полях, все из-за того…

– Нельзя вырастить цветы в тени – им нужны солнце и ветер, Бранвин.

Она вздрогнула и отстранилась от него, Киран остался стоять на коленях, держа в руках ее сжатые кулаки. И долго она пыталась вернуть себе самообладание.

– Они не могут расти, как сорняки, – промолвила Бранвин. – Они не могут обманывать Мурну и убегать.

– Конечно, нет. Но с ними талисманы, и сегодня они принесли им больше чем удачу. Она придет сегодня вечером, Бранвин. Сюда.

Она не сразу поняла его.

– Нет, – ответила она.

– Как это нет? – В полном замешательстве переспросил ее муж, и лицо его исказилось. – Бранвин…

Теперь его отчаяние и недоверие – все проявилось; и тогда она сказала, поскольку никогда не вступала в открытый бой с врагом:

– Прости, я обезумела от горя, я лишь хочу мира в своем доме, лишь мира и покоя…

Киран взял ее руку и поднес к губам, но она едва ощутила тепло его дыхания.

– Бранвин. Ты слишком многого боишься.

– Чего она хочет?

У него не было ответа на этот вопрос. И глаза его выдавали какую-то тревогу, подтверждая худшие опасения Бранвин.

– Возможно, предупредить нас. Или объяснить. Не более. Возможно, это лишь знак учтивости. Она такая. Вина Ши очень учтивы. Бранвин, она – наш друг. И всегда была другом. Подумай, чьи земли после войны столь же благословенны, как наши, есть ли у кого поля зеленее, чем у нас…

– Или дети, – хрипло добавила она, – такие прекрасные и двое? Я ждала. Я ждала пятнадцать долгих лет, и всякий дом был благословенней нашего. Я нянчила дочерей служанок, мечтая о своих, я видела, как дети, которых я качала, становились невестами и женихами, прежде чем у меня родились сын и дочь. И если это благословение, Киран, то оно слишком уж медлило на пути к нам, и прости меня, прости, если я люблю их слишком сильно…

– Разве они только твои? – спросил он.

Ей нечего было ответить. Взгляд мужа обжег ее, и она вздрогнула.

– Это были долгие годы, – промолвил Киран, – но мы не можем взвалить их на плечи Мев и Келли, сокрушая их дух. Но это были хорошие годы, Бранвин.

– Это были хорошие годы, – согласилась она, – но, о Киран, если мы были столь благословенны и удача сопутствовала нам, то почему не та, обычная, которой одарены все фермерские жены? Я была лишена ее, потому и боюсь, наверное, сейчас…

– Она – наш друг, Бранвин, она спасла их.

Она задумалась, и что-то потеплело в ее сердце, и память ее прояснилась. Бранвин вспомнила свет, вошедший однажды в Кер Велл, и фигуру в ауре этого света, и голос. Она почти увидела ее, ее облик в оборванных и тусклых одеяниях, и лишь лицо не удавалось ей рассмотреть.

– Я бы хотел, чтоб ей здесь было хорошо, – сказал Киран, – за все, что мы ей должны. За ее дружбу. Бранвин, когда-то, давным-давно этот зал принадлежал им. Его называли тогда Кер Глас, не знаю, есть ли еще такое место на земле, где она может быть, одновременно оставаясь в Элде. Если бы не Арафель, я был бы мертв, да и все мы…

«Но есть же Донн, – неожиданно мелькнула у нее мысль, – где ты родился. Он тоже когда-то принадлежал им». Но Бранвин отогнала ее прочь, как поступала с любой неприятностью, охраняя свое гнездо для тех, кого любила.

– Мы накроем стол, – промолвила она, ища уверенности в привычных вещах и налагая на сверхъестественное узы приличий, как будто могла заговорить и обуздать его. «Если она окажется у меня в зале, – думала Бранвин, – если я запечатлю ее в разуме, если я смогу ей поверить и вспоминать ее потом, мне будет спокойнее; тогда я привыкну и научусь называть ее по имени».

Арафель – так ее звали, или Фокадан, то есть Чертополох, и многими другими именами. Но одного звука было недостаточно. Бранвин нужно было научиться произносить имена с душой, как это делал Киран, и у нее были все причины сделать это, ибо Кер Велл был ее домом, и она родилась здесь, и в ней текла южная кровь – кровь королей и неприятеля, поверженного Арафелью. Эти камни принадлежали Бранвин, и она знала их магию, и все, что являлось сюда, ступало по ее земле. Здесь она могла выучить и наконец запомнить столь важное ей, не дать ему померкнуть, как оно меркло для других.

Бранвин все еще была сильна. Ее выбрал себе в жены ее муж, чтобы привычно стареть рядом с ней; и она выносила его детей – об этом думала Бранвин и ощущала себя в безопасности за стенами Кер Велла.

– Так, любовь моя, – промолвил ее муж и коснулся губами ее лба. – Ты увидишь. – Он повернулся с очень серьезным и задумчивым видом. – На восходе луны.

Прошло довольно много времени, прежде чем вернулся Барк, ибо он в поисках детей дальше всех углубился в леса, и то, что он видел там – или ему показалось, что видел, – он знал, еще долго будет преследовать его ночами.

– Они в порядке? – повторил Барк слова своего господина, что сам вышел к воротам навстречу ему. – Слава богам. – И тут же отвернулся к лошади, устыдившись, что так ослабел, что глаза щиплет от пота, а может, и от другой влаги. Он снял с седла лук и колчан и перекинул их через плечо, прежде чем отдать своего скакуна в руки дожидавшихся конюхов.

– Налейте ему чашу эля, – распорядился Киран. – Приходи в зал, как только разденешься. Я хочу поговорить с тобой.

– Да, – ответил Барк, учтиво кивнув вслед своему господину. Его окружили Донал, его двоюродный брат по материнской линии, Ризи, сын Дру, самый младший из шестерых братьев, а также и другие, кто принимал участие в поисках. Мальчик взял у Барка лук и колчан, другой – измазанный грязью плащ.

– Кто нашел детей? – спросил Барк. – И где их нашли?

И странное молчание повисло меж людьми.

– Сам господин, – промолвил кто-то, но чувствовалось, что он говорит не все.

– Пойдем, – сказал Донал, беря его за руку. – Пойдем наверх.

Барк поднялся в оружейную и повалился на скамью, расстегивая пряжки и освобождаясь от доспехов и пропитанных потом одежд. Донал и Ризи стояли рядом, и целый выводок пажей вбегал и выбегал с тазами и полотенцами.

– Как хорошо, – пробормотал Барк, волосы и борода его слиплись от прохладной воды, а губы были мокры от густого эля. Он вздохнул спокойнее и оглядел стоявших рядом товарищей – Ризи поставил ногу на скамью и уперся в колено руками, Донал прислонился к стене, заправив ладони за ремень. Они совсем не были похожи друг на друга, эти двое, – его юный брат был необычно светел – волосы желтее, чем свежая солома, глаза голубые и чистые, как у младенца; Ризи, наверное, уже в колыбели казался взрослым – темный худой юноша с задумчивым взглядом: его родные горы выращивали суровых воинов, как коршуны и ястребы, водившиеся там.

– С ними все в порядке? – снова спросил Барк, ибо смысл ответов был не совсем ясен, как будто в них чего-то недоставало. – Где они были? Заснули под каким-нибудь плетнем?

– Никто не знает, – ответил Ризи.

– «С ней» – сказала госпожа, – добавил Донал. – И господин ответил: «Нет, не с ней».

– Как далеко ты заехал? – спросил Ризи Барка. – Я доехал до Старого леса, потом вверх по дороге и обратно; и мне не понравилось то, что я ощутил.

– Я дальше, – ответил Барк и нахмурился, вспомнив о темных чащобах и зловещей тишине. – Я боялся не Ан Бега. Совсем не его.

– Я так и думал, – пробормотал Донал. – Я так и знал. Они просто заблудились.

– Они зачарованы. Да и как может быть иначе? – сказал Ризи. – И мне это не нравится.

– Не говори таких вещей, сын Дру, – промолвил Барк. – Не смей говорить такое о детях господина.

– Но это правда, подумай сам, сын Скаги, это правда, – заметил Ризи. – Они нашли дорогу к ней, к Ши, только будучи теми, кто они есть, – о, воин, не сердись на меня, я – двоюродный брат их матери и дядя им, я и господину друг не меньше, чем ты. Отец эльфийской крови, и дети ему под стать, но сегодня что-то меня напугало, когда я подъехал к лесу.

– Я боялся, что они пропали навсегда, – безучастно откликнулся Барк, держа чашу на коленях. – А когда зазвучали рога, я испугался еще того пуще. Только не это… так, стало быть, все это были детские шалости.

– Наш господин был встревожен не на шутку, – нахмурился Донал. – Не думаю, что он опасался Ан Бега. Он…

– Молчи! – Ризи внезапно выпрямился и, схватившись за нож, рванулся к лестнице. – Эй, наверху! Эй вы!

Снизу, из-за поворота лестницы, возникла голова, мелькнул собачий взгляд, и наконец появилась согбенная фигура человека.

– Калли! – с отвращением промолвил Донал. – Действительно, кто же еще?

– Вон отсюда, – приказал Ризи. – Вздумал подслушивать?

Калли показал ему ведро.

– Всего лишь несу воду наверх, господин Ризи, всего лишь воду, мне приказали.

– Вон! – закричал на него Барк так, что лестница откликнулась ему эхом, и Калли полетел, подскальзываясь на ступенях.

– Проклятый болтун, – сказал Донал.

– Побудьте здесь, я припугну его, – предложил Ризи.

– Не надо, – сказал Барк, – останься. – Ибо южанин был жесток и свиреп. – Не обнажай свой нож.

– Разве я сказал, что собираюсь пролить кровь? О нет.

– Не надо так шуметь из-за его подслушивания, иначе Калли и об этом расскажет всем. И так довольно сплетен.

– И это еще не все, – пробормотал Ризи. – Теперь их будет больше. Вы, жители долин, все выбалтываете и не умеете хранить секретов.

– Но ничто не заставит народ любить господина Кирана меньше, – сказал Донал. – Пусть он – колдун, но расскажи об этом на хуторах или заяви в казармах, и тебе ответят, что сплетня устарела. – Он рассмеялся и устроился поудобнее, переставив ногу на выступ окна. – Я, признаюсь, время от времени хожу по лесу. И многое отдал бы, если честно, чтобы увидеть кого-нибудь из волшебного народа. А если это дурно, тогда зачем, Барк, твоя родная мать, да и моя тоже выставляют плошки с молоком по вечерам? И ты, который воевал…

– Ты слишком наивен, – прервал его Барк.

– Ты не хочешь говорить об этом, – теперь уже нахмурившись, промолвил Донал. Он редко когда заводил об этом речь, но сейчас не намерен был отступать. – Это в природе людей – рассказывать всякие истории, не так ли? Как Калли, который болтает обо всем, что услышит, как воробей. Войны заканчиваются, и люди еще долго рассказывают о них и слагают песни, как в древности. Есть своя песнь об Эшфорде и о смерти короля, и о Кервалене… Но теперь песен никто не поет. Воины, сражавшиеся на этой войне, стареют, мы там не были и не можем сложить их, даже арфист молчит о ней, потому что никто не хочет ничего рассказывать.

– Арфист воевал, – вспомнил Барк.

– Но ты-то молчишь. Там была Ши. Это так? Ведь все должны были ее видеть, кто был на поле, но все молчат. Я был сегодня в лесу. За рекой. И не почувствовал ничего дурного.

– Тогда ты глух и слеп, и туп, брат, – ответил Барк.

– Возможно. – Донал взглянул на Ризи с тоской по тому, что было ему недоступно. – Но вы-то видите.

– Мой дед обладал магическим зрением, – сухо заметил южанин, – но, увы, вы, жители долины, называли его безумным.

– А у вас рассказывают о войне? – спросил Донал. – Или все онемели, как Барк?

– Немногим больше, – ответил Ризи с серьезным видом, – а я охранял наши пределы, так что не видел ничего. Волшебство тает и принимает странные обличья, но этой земле сопутствует удача. Что говорить? Будь все мы Калли, у нас хватило бы тем для болтовни.

– Смысла в твоих речах еще меньше, чем обычно, – заметил Донал. – А может, все это лишь лунный свет. А говорят, что Ши въезжала внутрь стен Кер Велла. Ах, как бы я хотел увидеть ее хоть разок.

– Ну что ж, я видел, – промолвил Барк слабым голосом.

– И на что она была похожа? – спросил Донал.

– Свет, – ответил Барк. – Как свет. – Он передернул плечами, вспомнил о своем эле и прильнул губами к чаше. – Потому-то, мой юный брат, Кер Велл и высится так одиноко, что видел ее не только я. И никто не поет песен, ибо не знают, как слагать их; и может, об этом и не следует трубить, ибо это было ни на что не похоже, как солнце, как луна, только иное. Скорее, какое-то смутное чувство, вот что я тебе скажу. Такое не забывается. Уж я-то не забуду. Сегодня все ощущалось иначе, темнее. И это не к добру. С детьми все в порядке, это правда? Они не испугались?

– Выглядели они довольно бойко, – ответил Ризи. – Если судить по их лицам, они не испугались.

– По-моему, все вы относитесь к этому слишком серьезно, – сказал Донал. – Дети забрели в лес, чего такого? Может, они и видели что, но это никак на них не повлияло. Вы слишком преувеличиваете значение теней, как по мне.

– Теперь ты понимаешь, почему никто из бывших на войне не говорит о ней? – сказал Барк. – В наше время мало кто во что верит. Да, вы выставляете плошки с молоком, не пропуская ни одного вечера. Я это знаю. Но то, что видел я, не примет таких подношений. Никогда.

– Так что ты видел? – прямо спросил Донал.

Но Барк в который раз покачал лишь головой, отказываясь говорить.

И вдруг началась суматоха – несмотря на поздний час, Мурна в сумерках выбежала за ворота и вернулась, неся связку сучьев. «Моя госпожа хочет свежих ветвей», – так объяснила она, ни словом не упомянув об ожидавшейся гостье – а в замке гостей не было уже более года, с тех пор как заезжал сюда господин Дру со свитой. И в кухне дым шел коромыслом, вбегали и выбегали болтливые пажи, для которых молчать было то же, что выполнять поручения, не бегая. «Для стола господина, – говорили они, – и для тех, кто знает толк в еде», что разжигало сердца в ожидании по всему Кер Веллу, отчего текли слюнки и бурчало в животах, ибо из кухни разносились ароматы пекущегося хлеба, запах меда и доброго масла, оттуда выносили пироги и лучшие ветчины и колбасы, и олений бок на жаркое. И большие кувшины эля и сидра. И лица блаженно расплывались в предвкушении.

И среди всей этой суеты Барк поднялся наверх, а вместе с ним Донал и Ризи, ибо слово Кирана было обращено ко всем троим, чтобы они явились в трапезную поговорить с ним. И хотя ничто не занимало их сейчас, кроме ужина, они, с тоской взирая на огромный стол и думая о еще бо́льших столах, расставленных во дворе замка, приняли строгий и серьезный вид. Отмытые, причесанные и в лучших одеждах, они предстали перед своими господином и госпожой. Дети, должно быть, уже легли – как бы там ни было, нигде поблизости их не было.

Лишь лицо Кирана выражало тревогу.

– Друзья мои, – промолвил он, – мои дорогие друзья, сегодня у нас будет гость, и вы должны прислуживать в трапезной. Никому другому я не могу доверить это. Не сослужите ли вы мне эту службу?

– Да, – ответил Барк, но брови его недоуменно нахмурились. Впрочем, он, отогнав предчувствия, приготовился приступить к делу. Конечно, это было странно, но в этих стенах творилось и не такое. И не его дело было задавать вопросы, хотя мысль Барка бешено скакала – неужто гонец от короля и ради него все это изобилие огней и свежие ветви, и пир в трапезной и во дворе, да и будет ли вообще какой гость? А может быть, это всего лишь увертка, обман или что-то другое, задуманное Кираном специально; может, он хочет собрать домочадцев, чтобы отпраздновать благополучное возвращение детей, и просит верных людей прислужить ему – что тоже странно, но лучшего Барк придумать не мог.

– Она придет. Ши, – промолвил тогда Киран. – Вы все еще согласны?

– Да, – снова ответил Барк после мгновенного замешательства. – Мой господин знает меня.

– А остальные?

– Да, – сказал Ризи, – без всяких сомнений.

– Мы увидим ее? – воскликнул Донал от всего сердца, и его синие глаза широко раскрылись. – Здесь? Сегодня? В трапезной?

– Возможно, – ответил Киран и добавил: – Если она пожелает, вы увидите ее. Если же нет, то нет. Но если увидите, вы не должны никому говорить об этом.

– Не скажем, господин! – воскликнул Донал, но глаза его, распахнутые так же, как сердце, горели от восхищения.

– Снимите железо, – сказал Киран, – моя гостья не переносит его.

– Да, – ответил Барк, – мы понимаем.

– Ее не надо бояться, – добавила госпожа Бранвин слабым и нежным голосом. – Оно вам не потребуется, и все мы будем невредимы.

– Да, – подтвердил Киран, – можете не сомневаться.

Он не мог поручиться за Барка, и взгляд Ризи, как всегда, был непроницаем, но лицо Донала светилось, и глаза горели надеждой, словно во всем мире не существовало зла, и это при том, что с шестнадцати лет он охранял пределы владений.

Возможно, Киран заметил это, ибо он дольше всех смотрел на Донала, и слабая улыбка тронула его губы.

– Не стройте больших ожиданий. Быть может, она не задержится у нас. Но может выйти и по-другому.