Это была старая добрая игра в прятки, и они смеялись, Мев и Келли, пока Мурна искала их. Они смотрели, как костлявая женщина держится стен, глядя туда и сюда меж кустов, и зажимали себе рты, чтобы не расхохотаться вслух. Потом Келли бросил камень, и кусты зашуршали справа, так что Мурна повернулась туда, чтобы взглянуть.

– Выходите, – закричала Мурна. – Сейчас же выходите! Слышите?

Она уже сердилась. Мев нырнула обратно в кусты, таща Келли следом за рукав.

Келли послушно скрылся за ней.

– Вы меня слышите? – кричала Мурна, а они уже бежали прочь по склону. – Хватит ребячиться!

А когда они пробрались сквозь деревья, перед ними возникла тропинка. Место было очень неподходящим для тропинки, в их мире все ходили по большой и пыльной дороге, и никто не уходил в эту сторону из Кер Велла – к реке и огромным таинственным лесам. Разве что их отец, который отправлялся сюда в одиночестве и без всякого оружия и не брал никого с собой, даже Барка, который ходил с ним повсюду. Конечно, двойняшки спрашивали зачем. Они спрашивали обо всем: почему летают птицы, и зачем встает солнце, и откуда дует ветер? Но никто не мог объяснить им это, и никто не говорил им, зачем их отец уходит к Керберну, куда не осмеливался ходить никто другой, даже Барк, огромный рыжий человек, ничего не боявшийся на свете.

Так что детей охватил восторг, когда они поняли, что удивительная тропинка все это время была от них так близко. Одна и та же мысль пронзила их, и, взглянув друг на друга, они в сокровенном счастье соединили руки, переплетя свои пальцы. Келли шел впереди и тянул за собой за руку сестру. А потом, когда он помог Мев перелезть через поваленное дерево, она вышла вперед и повела его. И так они шли, то один, то другой впереди, и глаза их блестели от тайн этой тропы, которые, казалось, приглашали их дальше. Этим путем ходил их отец. Они не сомневались в этом, а потому им нечего было бояться, и их не посещала даже мысль, что они могут забрести куда-то в опасные места.

Они были так уверены, что лишь переглядывались, продвигаясь дальше, и тянули друг друга, перепрыгивая через древние камни, торчащие кости остова векового холма, на котором высился замок. Они пробирались сквозь заросли, чудом не раздирая свою нежную кожу. Творилось волшебство. Они знали это точно так же, как знали, что думает другой, словно золотая нить связала их души, и им не было нужды говорить вслух.

И ни разу они не задумались, что тропа эта может быть длиннее, чем способны пройти их юные ноги. Они прыгали и бежали, они разводили ветви руками, они отчаянно рисковали, беспечно скача и петляя.

Мев первая замедлила шаг, усомнившись в том, что они совершали. Она слегка потянула брата назад; тот, поскользнувшись, увлек их обоих вниз по склону, заросшему папоротником. Мев уселась у подножия, надувшись в окружении своих шерстяных юбок, и принялась тереть ссадины, содранные камнями и корнями, а Келли упал справа от нее возле колючих зарослей ежевики.

– Ох! – сказал Келли. – А что ты уселась?

– Тихо! – вздрогнув, ответила Мев. – Мы подошли к реке. Слышишь?

– Нам нельзя потерять тропу, – заметил Келли. Кусты здесь казались темнее, и вода журчала, как ветерок в шептавшихся листьях. – Пойдем, Мев, она должна быть здесь рядом.

Но Мев закусила губу и задрала юбку, чтобы рассмотреть свои содранные коленки там, где разорвались ее шерстяные чулки. Раны саднили. Вдруг все стало не так. Лес помрачнел, и река кряхтела под боком, и уже невозможно было не думать о том, о чем их предупреждали, запрещая ходить в лес.

– Лучше вернуться назад, – сказала Мев. – Мурна будет искать нас.

И в голосе ее прозвучала надежда, что Мурна сейчас появится откуда ни возьмись и спасет их. Она протянула руку Келли, чтобы он помог ей встать, готовая бежать отсюда так же быстро, как они бежали сюда, хотя ее бок и коленки болели, и она уже не знала, в какой стороне дом.

«Ах, – донесся до них стон. – Ах-ах-ах…»

Они замерли, как два олененка, и, раскрыв от страха глаза, повернулись на звук, который переплетался с журчаньем реки.

«Горе мне, – раздалось вновь. – Бедная я, бедная».

– Послушай, – прошептал Келли.

– Не знаю, кто из нас бедный – она или мы, – промолвила Мев, и зубы у нее застучали, как в студеную зиму. Коленки болели, твердя о приключившейся с ними беде. Они вцепились друг в друга с такой силой, что им стало больно. – Я считаю, не надо ей отвечать.

«Погибла, – послышался голос. – Горе, горе, куда мне идти?»

– Это девушка, – сказал Келли, охваченный новым приливом мужества. – Пойдем, Мев, это всего лишь какой-то человек. – И он, встав, потянул ее за руку.

«О-о, – зазвучали рыдания. – О, я попалась, как больно, как больно…»

И громкие звуки рыданий долетели до них, заглушая журчание реки; и Мев, тянувшая Келли назад, к тропинке, уступила и поддалась – не то чтобы она передумала, но эти рыдания надрывали ей сердце и требовали подойти. Она перестала упрямиться и двинулась вслед за Келли сквозь заросли, все ниже и ниже, туда, где бежала река.

– Мне не нравится это, – нашла в себе смелость промолвить Мев, когда они подошли к черной воде, и Келли тоже почувствовал себя неуверенно. Река текла зловеще и привольно, и старые сучковатые деревья нависали над ней в такой недвижимости, в которой застывали и сопение, и плач. – Келли, пошли домой.

– Смотри, – проговорил Келли и прильнул к сестре, потому что из ниоткуда вдруг кто-то оказался на черных камнях – весь обернутый водорослями, еще блестящими от речной воды. Этот кто-то приподнял бледное прекрасное лицо, и кудри золотые, как пыльца, рассыпались по плечам, переплетаясь с водорослями. Ногами он обнимал камень, на котором сидел, а руками придерживал плащ из скользких водорослей. Глаза, темные, как вода, глядели на них спокойно. Потом объятые водорослями руки взметнулись и опустились в воду, и существо нырнуло так плавно, словно вода слилась с водой.

– Ой, – сказала Мев и потянула брата прочь, чтобы бежать.

Но лицо вновь вынырнуло над водой и было как цветок с бледными волосами, плывущими по течению, и глаза уставились на них, и рот округлился от удивления и неожиданности.

– Я пропала, – произнесло существо. – О, помогите, я пропала, совсем пропала.

– Куда тебе надо? – забыв о бегстве, с любопытством спросила Мев.

– Пропала, – повторило существо. И прекрасная голова снова скрылась под темной водой и вновь вынырнула, струя кудри по течению. – А вас как зовут?

– Фланн, – не задумываясь, откликнулся Келли.

– Флойн, – с неловкостью добавила Мев, ибо она не привыкла лгать, но имена давались не для того, чтобы их сообщать первому встречному, а Фланн и Флойн сейчас были дома, в безопасности, поскольку это были два толстеньких пони. – А ты кто? – Это было полное безумие беседовать с тварью, плавающей в реке и облаченной в водоросли, словно она была обычным встречным в добрых одеждах.

Но существо еще больше высунулось из воды, словно встало на ноги, и протянуло к ним сложенные руки, будто держало в них что-то драгоценное.

– Я щедро одарю вас – видите, жемчуга. Вы видели когда-нибудь жемчуг или хоть слышали о нем?

– Нам надо идти, – сказал Келли.

– О нет, совсем не надо! – И существо исчезло в круговерти темной воды; и река вдруг вскипела и раздалась, над ней возникла голова черного скакуна – и лошадь вышла из воды, словно после купанья. Такая лошадь, по сравнению с которой все кони замка казались скучными и хилыми, столь прекрасна она была – такая лоснящаяся и черная, будто сама ночь. И такая страсть охватила их, Мев и Келли, ничего в своей жизни они не желали так, как ее. В ней была заключена свобода, в ней была власть реки – она переливалась, как вода, и наделяла их силой. Они увидели друг друга королевой и королем, мужчиной и женщиной, и не надо было ничего дожидаться долгие тоскливые годы. Они различали почтение, окружавшее их, и не надо было больше никого бояться – ни человека, ни зверя, – никого во всем белом свете.

Конь подошел ближе и опустил свою прекрасную голову. Вода стекала по его гриве, и шкура лоснилась и блестела. Он выставил переднюю ногу и опустился на колени, предлагая им сесть к себе на спину, и Келли первым ринулся к нему, лишь смутно помня о страхе, и Мев с распростертыми объятиями пошла ему навстречу, как к своему пони, совсем забыв о том, как она любила свою маленькую простую лошадку, ибо страсть загорелась в ней к тому, что обещало и сулило это существо.

«Нет, – послышался отчетливый голос, – я бы не стала».

Келли замер, и черный конь тряхнул головой. Мев в ужасе оглянулась, и сердце замерло у нее в груди, ибо на границе чащи стоял незнакомец в сером плаще, и свет и тени так играли вокруг него, что его трудно было рассмотреть. Казалось, рука его лежала на боку, на перекрестии меча, и весь его облик был суров и сулил опасность. И там, где только что стояла лошадь, вдруг раздался всплеск, и брызги холодной воды упали им на лица, заставив вскрикнуть от неожиданности.

И тут необъяснимая сила, одарившая детей бесстрашием, растаяла в их сердцах, оставив после себя лишь растерянность и испуг. Лес стемнел, а незнакомец был зловещим и опасным. Они стояли на берегу, видимые со всех сторон, и Келли вцепился в руку Мев, окаменев от страха столь сильного, что и бежать не было сил.

– Как опрометчиво, – промолвил незнакомец. – Кто вам позволил явиться сюда?

– Это наше место, – осмелилась возразить Мев чужаку, который мог быть разбойником, а то и хуже – лазутчиком из Ан Бега или гонцом в Брадхит, и тут же подумала, что лучше уж она бы молчала, но она никогда не умела тихо себя вести. И от всего веяло опасностью – и от незнакомца, и от ее поспешных слов, и от темных берегов Керберна. И ей не удавалось определить, кому принадлежит голос – юному человеку или старцу, да и на что вообще похоже его звучание, как не могла она и разглядеть незнакомца в тени, которая вовсе не была глубокой – а так, игра листьев и солнца.

– Ваше место… – повторил голос, словно эхо. – Вовсе нет.

И вдруг черты лица незнакомца открыто проступили, словно свет прекратил играть свои шутки или солнце вынырнуло из-за туч. Это был вовсе не человек Ан Бега; а при более внимательном взгляде выяснилось, что это вовсе и не мужчина, а высокая стройная дама в залатанном серо-зеленом охотничьем костюме с серым плащом поверх него. Широкими шагами она прошла мимо брата и сестры, словно они ее и не интересовали, и встала на берегу.

– Фиатас, – произнесла дама таким голосом, от которого мурашки побежали у детей по коже. О, как он был нежен, но от него вскипели воды, и из реки высунулась золотистая головка, и глаза, темные, как вода, настороженно блеснули над рекой.

И так они поняли, что перед ними две Ши, одна из которых стояла на берегу, здесь и не здесь, светозарная и лучистая иным, нежели дневной, светом.

– Выходи, – сказала Ши.

– Нет. – Губы существа покачивались над водой, и теперь оно выглядело испуганным. – Нет, о нет-нет-нет.

– Сюда. Сейчас же. Мне назвать твое имя? Я научу этих детей произносить его, и они будут вызывать тебя, когда им захочется.

– Нет, – всхлипнуло существо. И, выскользнув на берег, оно упало кипой водорослей, пучком старой тины, которая булькала и подрагивала.

– Так ты вспомнила, чей это лес и где твое место, – добавила Ши. – Хотите узнать ее имя? – внезапно спросила она у детей, и лес померк в глазах Мев от ее взгляда, а у Келли сердце начало так стучать, что, казалось, земля содрагается. – Нет, – задумчиво молвила Ши. – Вы призовете ее раз и захотите снова, и вам понравится, что она рядом и делает все за вас, чем дальше, тем больше, пока не увидите, что вас боятся. Разве должно такому быть?

– Нет, – ответила Мев. Она вспомнила речную лошадь и ее всевластие и вдруг вздрогнула от мысли, что мать и отец стали бы крошечными в ее глазах, а сама она великой и всемогущей. Нет, мир был предназначен для иного. И ей не хотелось этих запретных вещей.

И Келли сказал: «Нет», подумав, что стало бы, если бы они с Мев сделались всемогущими и одинокими и исчезли бы игры, и лишь страх укоренился бы вокруг них и между ними.

– Ее зовут Кили, – сказала Ши.

– Ах! – взвыло существо. – О нет, о нет, о, сжальтесь! – И оно взглянуло на детей, протягивая к ним худенькие белые руки со сложенными ладонями, словно пряча в них жемчуга. – О, сжальтесь, сжальтесь, только не покидать реку – нет. Я одарю вас, о, какими сокровищами одарю!

И Мев захотелось жемчугов. Это было доброе желание и совсем бескорыстное, ибо она подумала, как они будут смотреться на шее матери и как та удивится такому подарку. Конечно, их надо будет отдать. Но высокая Ши в сером плаще смотрела на нее так пристально и странно, что листья замерли во всем лесу. И она поняла, что та от нее чего-то ожидает, какого-то поступка, какого Мев еще никогда не совершала, а может, и не совершит, что-то мудрое и в то же время простое, как понимание.

– Оставь их себе, – сказала Мев.

– Уйди в реку и не выходи, – добавил Келли.

Существо бросило на них дикий взгляд, склонилось и поплыло прочь.

– О, благородные, – разнесся вой Кили ниже по течению, – добрые дети, о, добрые… – Звук перешел в неразборчивое бульканье, и река потекла дальше своим чередом.

– Мое прозвище – Чертополох, – важно произнесла Ши, словно забыв о фиатас, как о случайном ветерке. – Возможно, вам можно доверить и истинное мое имя, я думаю, вы достойны, несмотря на ваш возраст. Но я не пустяк и не мелкая тварь, как эта, с которой в конце концов вы поступили мудро, хоть и не сразу.

– Теперь нам пора домой, – сказала Мев со всей серьезностью.

– Я отведу вас.

– Мы можем и сами дойти, – возразил Келли.

– Тогда я провожу вас и прослежу, чтобы вы добрались благополучно.

– Нельзя.

– Но я – друг вашего отца, – серьезно сказала Ши.

– Значит, он к тебе приходит?

– Возможно, и ко мне.

– А я думал… – начал Келли, и голос у него оборвался.

– Т-с-с! Не называй имен на берегу реки, – сказала Ши. – Кили подслушивает. Пойдем. Пойдем отсюда. В реке водятся твари и пострашнее эквиски.

Она протянула им руки, и Мев мрачно задумалась, и Келли в нерешительности посмотрел на их высокую спасительницу.

– Теперь вы стали осторожны, – сказала Ши. – Это хорошо. Но вы боитесь не того, кого следует, и это дурно. Ладно, идите, как вам нравится.

– Пойдем, – позвал Келли Мев и взял сестру за руку. И они полезли вверх по берегу прочь от Ши, продираясь сквозь заросли меж серых валунов. Здесь рос и папоротник, но его заглушили колючие кусты, чьи шипы царапали их, вцепляясь в волосы и одежду.

– По-моему, мы неправильно идем, – чуть погодя заметила Мев. – Я думаю, нам надо свернуть левее.

Келли послушался ее, и какое-то время идти было легче, но это точно не был путь, ведущий назад, в Кер Велл, и вскоре они остановились, оглядываясь, держась за руки и отчаянно желая вновь оказаться дома.

– Надо идти, – сказал Келли.

– Но куда? – спросила Мев. – Я боюсь, мы потерялись. Тропы нигде не видно поблизости.

– Я покажу вам, – послышался голос, а за ним возникла Чертополох в самой гуще колючих зарослей, где ни один человек не мог бы пройти.

– Это она или лишь кто-то, похожий на нее? – засомневался Келли. – Мев, не верь ей.

– Еще того умнее, – сказала Чертополох и, выйдя из зарослей, вновь протянула им руки, уже более уверенно и даже настойчиво. – Но этот путь ведет к Ан Бегу, и сомневаюсь, чтобы вы хотели туда попасть. Я говорю – пойдем, Келли и Мев, пошли сейчас же.

И их потянуло к ней почти так же сильно, как к водяной лошади, и сначала Келли, а затем и Мев пошли, хотя и мучимые сомнениями, которые в совокупности рождали недоверие.

– Что ж, теперь меня зовут, – сказала Ши. – Я слышу голос вашего отца. Если он окликнет меня в третий раз, мне придется оставить вас, и это уже будет опасно. Лес проснулся, сейчас в опасности и вы, и ваш отец. Идемте, я сказала, идемте сейчас же!

И Мев пошла. Слова об угрозе, нависшей над отцом, победили ее сомнения; и Келли, хоть и не сразу, бросился бегом их догонять.

– Ах! – в испуге вскрикнула Мев, ибо Ши накрыла их своим серым плащом, и солнце скрылось из виду. И сильные руки обхватили их, затопив благоуханием цветов и травы, и туманная дымка закрыла им взор, погрузив их в полумрак. Мев начало клонить в сон, и она знала, что ей должно быть страшно, но страх почему-то не приходил. И Келли знал это и пытался противиться сну, по крайней мере, думал, что пытается, но сон окутал его – он услышал, как Ши прошептала его имя.

Укутанные сизой дымкой, они спали, сами не желая того.

Так и принесла их Арафель и нежно уложила на папоротник.

– Они невредимы, – сказала она их отцу. И сердце ее сжалось от боли при виде того, как годы обошлись с этим человеком. Но больнее всего было ей видеть его испуг и то, как он побежал и упал на колени рядом с детьми, как он поднял их, спящих, на руки и обнял, прижав к себе, словно к нему вновь вернулась оторванная часть сердца. Арафель, скрестив ноги, опустилась на землю, чтобы не смотреть на него сверху вниз, и задумчиво оглядела их всех троих, пока Киран приходил в себя.

– Они спят, – заверила она его, ибо он мог превратно истолковать этот сон. – Так проще было их принести сюда.

– Арафель, – промолвил он, прижимая к сердцу своих детей, две золотые головки, спрятавшиеся под его русой бородой. Слезы струились по лицу Кирана. Годы проложили глубокие морщины вокруг его глаз. Он налился тяжелой мужской силой, и все же его руки держали свою ношу так нежно, что он не мог помять бы и цветок.

Так быстро летели годы. Всякий раз как она видела его, что-то в нем менялось, и казалось, жизнь все больше и больше подчиняет его себе.

– Они так выросли, – кивнула она в сторону детей.

– Да. Они растут. – Боль исказила его лицо – давно удерживаемое страдание, которое он привык терпеть. – Я так надеялся… я думал о тебе… вся моя надежда была лишь на тебя… я уповал, что они с тобой.

– Со мной. – Арафель приложила руку к камню на своей груди. Взгляд Кирана зиял, как рана. – Нет. Ты ошибаешься, человек.

– Я знал, что ты не причинишь им вреда. Нет, никогда.

– Или увлеку их в чащу. Или без твоего ведома уведу их в Элд.

– Так где же они были тогда? Заблудились? Всего лишь заблудились?

– О, человек, человек.

– Я боялся, вдруг я уже так погряз в миру, что ты не расслышишь мой голос, – сказал он.

Слез уже не было у него на глазах, но боль разливалась повсюду. В нем ощущались одновременно гордыня и смирение, и это печалило ее еще больше, чем слезы.

– Ты не понимаешь, – промолвила она. – Я всегда слышу твой голос.

– И никогда не приходишь.

– Время… оно иначе течет для меня. Сейчас я смогла прийти и оставила все… О, поверь мне, мой добрый друг, – приходишь ты или уходишь, ты никогда не идешь по Элду в одиночестве.

– Многие годы я мечтал хоть о слове, – простосердечно признался он, нахмурив брови. – Хотя бы о слове, если нельзя просить о большем. – Он нежно поворошил детские волосы, опустив голову, и вновь открыто взглянул на Арафель. – Но теперь мне не о чем просить. Это все, о чем я мог мечтать.

– Ты звал меня иначе на этот раз. И я почувствовала это. Ах, Киран, как я бежала, как бежала. Мне всего не передать тебе, нет, не сейчас. И не думай, что твое появление мне безразлично.

– Значит, им грозила опасность.

– Они справились с ней гораздо лучше, чем многие другие. Они многое унаследовали от своего отца. – Она увидела, как снова в Киране вспыхнул страх, и прикоснулась к его руке. – Глупая русалка – они опаснее всего для детей. Держи их подальше от леса. И сам… о, мой друг, не надо больше ходить в лес. Лучше я сама приду к тебе. Жизнь его стала темнее, чем прежде, и многое в нем изменилось.

Он всегда был прозорливее многих. Страх просочился туда, где раньше таилась боль.

– Что изменилось?

– Не место здесь говорить об этом. Чу, Бранвин зовет.

– Бранвин. – И тысяча забот нахлынула на него, углубив морщины на лице. Он обнял детей и попытался встать, но Арафель была проворнее и положила руку на его плечо.

– Позволь мне взять девочку, – промолвила она, – и пойдем со мной.

Он передал ей дочь, и Арафель взяла ее в свои объятия, укрыв плащом, Киран же взял сына и встал.

Это был легкий полет меж тенями, мгновенное перемещение. За дымкой тумана возникли стены Кер Велла и выступили из сумрака на дневной свет.

– Вот они и дома, – промолвила Арафель, а дети уже начали тереть глаза руками, словно просыпаясь от обычного сна. Она поставила Мев на ноги, поддерживая ее, и посмотрела ей в лицо.

– Все в порядке?

Мев моргнула и сонно кивнула. И Келли проснулся и обнял отца за шею, когда Мев, увидев сразу и отца, и свой дом, кинулась к нему с распростертыми объятиями.

– Они знают, что я – Чертополох, – промолвила Арафель, начав растворяться в ночи своего мира. – И это к лучшему.

– Возвращайся! – крикнул ей вслед Киран.

Она помедлила, наполовину озаренная солнечным светом.

– Возвращайся скорей.

– В Кер Велл? Хорошо, если ты хочешь. Я приду сегодня… Да, я приду. Пора. Жди меня на восходе луны.

Дети не успели моргнуть, как она исчезла, и они тут же затараторили о водных лошадях и речных русалках, о лесных тропах и чудесных избавлениях. И Арафель продолжала их слушать, удаляясь своими путями.

– А потом она велела ей уйти обратно, в реку, и мы испугались, вспомнив, что ты говорил нам о незнакомцах, – рассказывала Мев отцу. Слова застряли у нее в горле, когда она вспомнила о том, какой ей был предложен выбор, ибо он слишком глубоко запал ей в душу, был слишком черен и слишком велик для ее маленького сердца, чтобы говорить об этом кому-либо, а менее всего тем, кого она любила. Но так или иначе, она добралась до конца своего рассказа, упомянув и имя существа; и Келли поведал то же самое. Но Мев теперь стала другой; она уже никогда не сможет быть такой, как была, – узнав, что такое выбор; и Келли уже никогда не будет прежним; и она поняла это, глядя на своего отца, и испугалась, но в душе знала, что поступает верно. Она выросла совсем не так, как того ждала, но об этом нужно было молчать.

И Киран, не будучи слепым, увидел, как тайны свили свои гнезда в его детях.

– Вы были с Ши, – промолвил он и почувствовал прилив отчаянной ревности к тем, кого любил больше всего на свете. – И ваши рассказы не для простых ушей. Есть такие, кого вы можете напугать ими, понимаете? Будьте мудры и молчите об этом. – И он взял их за руки и повел к воротам Кер Велла.

И со стен затрубил рог, будя эхо в холмах. Потерянные были найдены, и все ушедшие на розыск могли вернуться из лесу домой. И вслед за эхом послышались звуки других рогов из леса и с берегов реки – услышавшие охотники передавали сигнал дальше.

Женщины выбежали им навстречу из ворот, и впереди всех бежала Бранвин, которая стояла на стене, всматриваясь в ту часть Элда, который запал ей в душу с давних времен. Она бежала им навстречу – и косы ее растрепались, юбки полоскались по ветру, скользящие ноги едва касались камней. Она схватила в объятия своих пропавших детей и заглянула в их лица, и посмотрела на Кирана, и разрыдалась.

– Они были с ней, – гневно промолвила Бранвин. – Я так и знала, я так и знала…

– Нет. Они не были с ней, – ответил Киран. – Но она отыскала их.

Щеки Бранвин сделались смертельно бледными, и она застыла в смятении. Стоя на грязных камнях на коленях, она взяла в руки лицо Мев, а потом Келли и заглянула им в глаза и, наконец, в отчаянии перевела взгляд на Кирана, ибо ответом ей было лишь молчание. Подбежала Мурна, утирая нос и глаза и моля о прощении.

– Это вы должны просить прощения у Мурны, – строго сказал Киран своим детям. – Вы убежали от нее, как я слышал.

Мев мрачно присела в реверансе, с трудом шевелясь в объятиях своей матери, и Келли прошептал:

– Прости, Мурна.

Киран оглядел собравшихся и почувствовал, что, кроме детей, толпа отмечена тишиной.

– Спасибо, – промолвил он. – Все вернулось на место. Потерянное нашлось. – Он положил руку на плечо сына, а Бранвин взяла Мев на руки, и они вошли в ворота замка, которым Киран владел как господин последние десять лет.