Кирана ввели как пленника в освещенный факелами зал под звуки затихавшей битвы. Поначалу с ним обращались грубо, но быстро сменили манеры, когда он показал кольцо господина Кер Велла на своей руке.

– Сядь, – тогда сказали Кирану и указали на скамью, а он был только рад, ибо смертельно устал.

Вошел еще кто-то. «Старый волк», – подумал Киран, глядя на мрачное широкоскулое лицо, покрытое потом и разгоряченное жаром битвы. Он встал, встречая этого человека в сопровождении новых воинов.

– Скага? – отважился Киран, ибо тот был очень похож на своего сына, огромный и рыжеволосый. – Я прибыл по поручению короля и твоего господина.

– Покажи мне кольцо, – сказал Скага, и Киран протянул ему руку, которую старый воин грубо сжал, повернув кольцо к свету очага. Убедившись, он отпустил руку Кирана, не переставая хмуриться.

– У меня есть сообщение, – промолвил Киран, – для ушей твоей госпожи. – И добавил, догадываясь, как изголодался управляющий по надежде: – Добрые вести, – хоть и должен был дождаться более высокого лица.

– Тогда добро пожаловать, если это правда. – Скага отвернулся к открытой двери, за которой звуки битвы становились все тише, и снова взглянул на Кирана, осмотрев его с головы до ног. – Как ты сюда проник?

– Мое послание, – ответил тот, – для супруги господина Эвальда.

Скага продолжал хмуриться – такова была природа его лица или его сердца; и Киран подумал, что не хотел бы повздорить с таким человеком. Но Эвальд доверял ему как управляющему, как защитнику замка от врагов, а стало быть, он был человеком достойным и верным.

– Ни доспехов, ни оружия, – продолжал Скага. – Как ты оказался во дворе?

– Кольцо твоего господина, – упорствовал Киран. – Я буду говорить только с твоей госпожой. – Он ощущал тяжесть камня, спрятанного за воротником, его присутствие и тепло, казавшееся сверхъестественным. Его близость к сердцу пугала Кирана, а Скага со спутниками подозрительно всматривались в его лицо.

– Ты увидишь ее, – промолвил Скага и махнул рукой в сторону лестницы. – Мальчик! – крикнул он. – Узнай, встала ли моя госпожа.

Парнишка бегом кинулся вверх по ступеням. Киран вздрогнул от усталости и холода, ибо ветер задувал в открытую дверь. Он мечтал лишь о кружке эля и о том, чтобы лечь и отдохнуть.

Но ни о том, ни о другом пока не шло и речи, ибо Скага продолжал смотреть на него, прищурившись, и не оказывал ни признаков гостеприимства. Управляющий знаком велел страже окружить Кирана и отвести его по лестнице в другой зал в толще Кер Велла – там, по крайней мере, было теплее, и огонь полыхал в очаге.

– Будь осторожен, – прошептал кто-то над ухом Кирана, и он вздрогнул от неожиданности. Он не знал, слышен ли голос этот другим, но никто не обернулся, а стало быть, звучал он лишь для него одного. – Берегись этого зала. Они не любят эльфийский род. И не показывай им камень.

Над очагом вздымалась каменная волчья голова. Кирану показалось, что он видел ее прежде; словно он тут уже сидел, а на правой стене висела арфа – он взглянул и смутился от того, что она висела как раз там, где он себе представил. Значит, ему снилось это место.

Или ей. У очага стоял огромный испещренный стол, а рядом когда-то было кресло. Он отчетливо видел его и, подойдя к столу, устало оперся о него в окружении столь же усталых стражей.

И женщины вошли столь быстро, что он подумал – вряд ли они спали. Да и как могли они спать, когда враг подвергал пожарам их владения? Они вышли из внутренней двери, открывавшейся в зал, – одна из них старше и уже с проседью. «Это Мередифь, – догадался Киран, – госпожа Эвальда»; и камень, подтверждая, прошептал у его сердца: «Мередифь». Другая была юной и светловолосой – и имя ее тоже шепнуло ему сердце: «Бранвин. Бранвин. Бранвин». И Киран не мог отвести от нее глаз, ибо отчаянная боль и гнев сквозили в этом шепоте. А Бранвин замерла и тоже смотрела на него изумленными голубыми глазами, казалось, не догадываясь о боли, которую вызвало ее появление.

– Твое послание, – промолвил Скага хриплым голосом.

Киран же вместо ответа взглянул на Мередифь и сделал шаг к ней, но руки вокруг него метнулись к оружию, и он не подошел к ней ближе. Он снял кольцо с пальца и передал его Скаге, который тут же вручил его госпоже. Она взяла кольцо, как драгоценность, внимательно осмотрела его и подняла встревоженный взор.

– Мой муж? – промолвила она.

– С ним все в порядке, госпожа. Я принес его любовь и слово моего короля: держитесь, защищайтесь, не дайте обмануть себя врагу и не принимайте никаких условий. Король выиграл великую битву при Дун-на-Хейвине, и враг все надежды возлагает на эту долину как на последнее свое прибежище. Удерживайте этот замок, а король и ваш господин подойдут к ним сзади, как только смогут. Им все известно. Дело за вами.

– Да будут благословенны твои известия, – зарыдала госпожа, и даже морщины на лице Скаги разгладились.

Мередифь подошла и протянула к Кирану руки в приветствии, но он ощутил на плече тяжелую руку Скаги, отстранявшую его.

– Это не все, – заметил Скага. – Этот человек каким-то образом перебрался через стены без доспехов и оружия, пройдя незамеченным сквозь внешние посты. Какими бы добрыми ни были его вести, вот те вопросы, что следует задать ему, моя госпожа. Прошу тебя, спроси его, как он проник к нам.

На мгновение сомнение забрезжило в глазах госпожи.

– Меня зовут Киран, – сказал он. – Господин Киран из Кер Донна – мой родной отец. Что ж до того, как я пришел, – легко, как видите, украдкой и тайком. Пока неприятель бьется у ворот, я выбрал другой путь. Я покажу вам. Но вооруженный человек им не пройдет.

Ложь не была ему привычна. И он почувствовал себя скверно, когда госпожа сжала его руки.

– Ты покажешь нам где, – сказал Скага и наградил его медвежьим объятием. И взгляд его все более увлажнялся чувством – быть может, надеждой там, где ее так долго не было. И Бранвин подошла и поцеловала его в щеку; и наконец оружие было убрано, и воины подходили похлопать его по плечу и от радости обнимались друг с другом. Веселье наполнило зал, такое отчаянное счастье. И Киран ощутил какое-то волнение в своем камне, чужое присутствие и понял, что ничего не сделал сам, но что все его слова были окрашены какой-то странностью, делавшей их лучше, чем они были на самом деле.

Ему дали вина и отвели наверх в роскошную комнату. «В ней жил мой господин в юности», – сказала госпожа Мередифь; и воистину все здесь говорило о женской любви – и тонкая вышивка покрывала, и ковры, и пологи постели. Бранвин собственными руками принесла теплый ковер на пол, служанки – воду для мытья, а госпожа Мередифь – хлеб, еще горячий после утренней выпечки. Он взял его с благодарностью, а госпожа и ее дочь все не спешили уходить, засыпая его вопросами, как шли дела у Эвальда и других родных, свойственников, друзей и людей замка – тысяча вопросов, во время которых служанки входили и выходили, заглядывали воины под разными предлогами, чтобы послушать. Кое-кого из них Киран знал. Часто сообщаемые им сведения были печальны, и ему было очень трудно говорить, случалось, он знал кого-то лишь понаслышке, а то и менее того. Но как он рад был рассказать о ком-то любимом, что тот жив и здоров. Сын Скаги был одним из таких, ибо и Скага задал ему вопрос.

– Он в полном здравии, – сказал Киран. – Он вел большой отряд людей Кер Велла на Дун-на-Хейвин и был одним из первых, кто сломал сопротивление Брадхита, пока господин Эвальд отрезал им пути к отступлению. Он вышел из битвы невредимым и, когда мы прощались, был рядом с господином Эвальдом в палатке короля.

Услышав это, старый воин даже не улыбнулся, но глаза его сияли.

– Наш гость должен отдохнуть, – наконец произнесла Мередифь. – Ведь он проделал такой путь.

– Мне повезло, – сказал Киран, ибо он истосковался по людям, звукам голосов, картинам человеческой жизни.

– Перед сном он должен показать нам слабое место в наших укреплениях, – заметил Скага.

И теплота как будто испарилась из Кирана. Он кивнул, не зная, как поступить, но чувствуя, что вынужден пойти. Он проглотил кусок хлеба, ободравший ему горло, допил последний глоток вина и поставил чашу.

– Конечно, – промолвил он. – Это не ждет.

Скага встал и подошел к двери. Киран простился с женщинами и последовал за старым воином через залы Кер Велла, пока сердце тяжело колотилось у него в груди.

– Я не знаю, легко ли будет найти то место снова, – сказал он, чтобы подготовить себе оправдание, и проклинал себя за вранье. – Изнутри замок выглядит иначе… Я не могу быть уверен.

Скага промолчал, но это, видно, было свойственно Скаге. И все же его молчание лишь больше встревожило Кирана. И когда они вышли на стену, он начал тоскливо оглядываться в поисках чего-нибудь, что могло бы подтвердить его ложь.

– Иди на восток, – долетел до Кирана нежнейший шепот, подобный прикосновению ветерка. – Сверни на восток и гляди вниз.

Он двинулся в указанную сторону вдоль укрепления, и Скага тяжело шагал за ним. Затем, словно от толчка, Киран остановился – там, где кладка стен была самой старой и грубой, где в расщелинах между камнями тут и там проросли кусты и рукотворные стены безумно громоздились на лежащих в основании скалах. И вдруг взгляд его различил подъем, вьющийся от одного уступа к другому меж травы и кустов, вросших в стену, – смертельную угрозу замку.

– Вот, – промолвил он. – Мы – горный народ в Кер Донне. И я умею лазать по стенам, как мальчишка. Вот, видишь, Скага? Так, так и так.

Скага кивнул.

– Правда. Нуждается в расчистке и пригляде. Верно, мы ослепли, что не уследили. Когда что-то видишь часто, то перестаешь видеть это на самом деле: я и не заметил, как здесь все разрослось.

– Может, из-за дождей? – хрипло промолвил Киран, но в глубине души он знал, что дело тут не в этом. Он вздрогнул от пронизывающего ветра и почувствовал, как Скага дружески обнял его за плечи.

– Пойдем. Спасибо, друг. Вернемся в замок.

Он двинулся вслед за Скагой, радуясь укрытию стен, заслонявших его от ветра, и вдруг в прорези бойницы перед ним раскинулся весь вид. Внизу был двор, забитый живностью и сельским людом, оттуда приглушенно доносились звуки – детский плач и неустанное блеянье коз. Но здесь, в Кер Велле, царил порядок – крестьяне обороняли стены и хоть и были легко вооружены, зато выглядели молодцевато и действовали проворно и умело. Женщины карабкались по внутренним лестницам, разнося корзины с хлебом. Значит, голод еще не пришел сюда, не будут они страдать от жажды, так как вне досягаемости врага здесь бил источник, по имени которого и назван был холм. Киран почувствовал прилив бодрости при виде этой обороны, невзирая на зловещий дым вражеских костров, вздымавшийся перед стенами. Он прошел дальше, чем того хотел Скага, до главных ворот, и взглянул на запад.

И вид, открывшийся оттуда, порадовал его куда как меньше, ибо сколько хватало глаз, повсюду расстилался черный разор. Поля и луга были сожжены и втоптаны в грязь. Враг подобрал своих мертвых и раненых, но все было усеяно трупами павших лошадей, над которыми кружились черные птицы; а далее холмы пылали пожарами – горели фермы и деревни, и так, верно, до самого Кер Дава. Бесчисленными струями дым вздымался над холмами, где был разбит лагерь неприятеля, мешаясь с черными клубами, окутавшими лесистый берег Керберна вплоть до опустошенных холмов, застилая небо. Ветер разносил запах гари.

Такая битва не могла разыграться за то время, что Киран был в пути. Он провел одну ночь – всего лишь ночь в Элде.

«Или сколько? – спросил Киран у камня, теряя уверенность в себе. – Сколько ты меня держала у себя?» Он был предан. Он страшился этого и знал, что это так.

Пожары скоро разрастутся, когда с тыла из-за холмов к ним подойдут Дру и король. Или они уже подошли? И что еще произошло за это время и сколько из тех, кого он только что назвал живыми, уже скончались? Что так задержало короля?

«Держитесь». Не устарело ли это послание, которое Скага воспринял так хмуро, а госпожа Мередифь с такой надеждой? Сколько уже медлит король?

– Кажется, костров стало больше, – прервал молчание Скага. – Теперь понятно почему.

– Да, – ответил Киран, предпочитая ничего не говорить вообще.

Он снова вернулся в башню и сел в зале за столом у камина, опять отвечая на вопросы, которые еще не успели задать более робкие обитатели; а иногда простолюдины заходили, чтоб лишь взглянуть на него с застывшим, невыразимым упованием во взоре, и тут же быстро удалялись. Весь день напролет он просидел в этом зале, порою один, а после полудня – со Скагой, который привел с собой верных людей. Они неторопливо интересовались, как велики силы противника, каково состояние вооружения и сколько людей еще может подойти. Киран отвечал на все вопросы настолько толково, насколько мог, ничего не скрывая, и был рад, когда они ушли.

«Не надо больше вранья, – молил он Арафель. – Ты впутываешь меня в клубок лжи, которая разбивает мое сердце. Где правда? Что я должен им сказать? Неужто я должен заставить их усомниться в надежде, которую сам же им принес?»

Она не отвечала или не слышала вопроса.

Но вечером в зал вошел юноша, снял арфу со стены и заиграл для Кирана и дам. И тогда он ощутил тепло у сердца, нежное и сладкое тепло. И наступил мир и покой впервые за день. Враг не двигался, а чистые звуки арфы нашли еще одного восхищенного слушателя: камень изливался потоками радости, что заполнила сердце Кирана. Он улыбнулся.

И случайно взглянув в глаза Бранвин, он встретился с ее улыбкой, что была рождена надеждой. Она тут же посерьезнела, но не отвела взгляда своих цветочно-чистых очей.

– Нет, – раздался шепот из глубин камня.

Но голубые глаза были ближе и обладали своими собственными чарами. И Киран завороженно глядел на юную деву под звуки песни арфиста.

– Держись за камень, – снова раздался шепот, но ближе к нему лежала изящная рука Бранвин. Он прикоснулся к ее пальцам, и они ответили пожатием. А арфист пел о любви и героях. Киран, переполненный чувствами, держал ее руку, и чувства эти были не от мира сего и имели над ним свою собственную власть.

Затем арфист умолк. Киран убрал свою руку, пока другие не заметили, ибо она оставалась единственной дочерью великого господина, какими бы тяжелыми ни были времена.

А потом он один поднялся в комнату, принадлежавшую в юности Эвальду, к широкой мягкой постели с расшитым пологом. Он расстегнул свои одежды, дрожа на ветру, который дул из тьмы сквозь прорези окна, снял все, что на нем было надето, кроме камня на серебряной цепи, и быстро лег, натянув на себя тяжелые покрывала и сжавшись в клубок, чтобы согреться. Он вытащил руку, чтобы зажать фитиль в лампаде, и снова запихал ее под одеяла, а темнота рождала странные тени на незнакомых предметах чужой комнаты. Внутри и снаружи раздавались потрескивания и звуки передвижений, где-то во мраке кричал ребенок – там далеко-далеко во дворе. Его окно выходило на реку. Он слышал отдаленный шепот листьев и воды. «Наверное, ветер», – подумал он, и где-то псы заливались лаем – столь неуместный звук в осажденном Кер Велле. Он сжал в руке камень, черпая из него тепло, и более уже не слышал собак.

Ему снились рощи, высокие деревья и холмы. То был Кер Велл, но имя ему было Кер Глас, и вместо колодца над белыми камнями бил чистый источник, стекавший в прозрачные воды Аргиада, и вид был чист и ясен до самых Бурых холмов. Высокий, с тем же бледным камнем на груди, он ехал по долине, ехал один среди многих под звуки рогов и в многоцветье стягов. Стрелы летели, как серебряные нити, и мрачный враг бежал пред ними, ища укрытия в горах и в мрачных пещерах у подножий холмов. Вина Ши шли войной, и небо сияло разноцветными крыльями драконов, которые пролетали, змеясь, как ураган, под рев рогов и лязг оружия.

Затем наступила эпоха мира, когда бледное солнце и зеленая луна светили неизменно и арфисты играли песни под мерцающими стройными деревьями.

Затем наступило время расставаний, когда мир начал меняться и пришли люди со своими богами, ибо злобные твари были загнаны в глубь холмов, и человеку стало нечего опасаться. И пришла бронза, и явилось железо, но были среди Ши такие, кто терпеливо сносил убийство деревьев, – мелкие существа, они хоронились в земле вблизи человека; но Вина Ши в мрачном гневе преследовали их.

И все же мир начал меняться. Наступила эпоха увядания, и мужество покинуло их. Горе поглощало их, одного за другим, и они уходили за серую грань мира. Они не брали с собой оружия, они даже не брали камней, которые ценили столь высоко, ибо такова была природа их таяния – они теряли интерес к памяти, к снам и оставляли камни висеть под дождем и лунным светом утешать тех, кто все еще был привязан к миру. Многие уходили с печалью, другие были потеряны и как будто ослепли, а кое-кто горько отрекался от былого, ибо гордость их была уязвлена.

Он чувствовал гнев такой силы, что от него содрогнулись бы холмы. «Лиэслиа», – прошептал камень Кирану, и он глубоко вдохнул, словно не дышал много лет, и взглянул вверх и вперед, заставляя образы проявиться из мглы, окутавшей мир, деревья и камни, потоки ветра и вод.

Киран проснулся на постели, дрожа и весь в поту, ибо сердце его билось слишком громко. Он уставился в мутные полосы света, прорезавшие комнату, стер пот с лица руками, которые оказались мозолистей и грубей, чем те, что были во сне; уронил их на тело, взмокшее и покрытое жесткими волосами, в котором сердце разрывало ребра. Тело тоже отличалось от того, что только что приснилось ему, – то было изящным и легким, с камнем, что лучился светом и жизнью, в сияющих доспехах и с серебряным мечом, которого боялись тени и все прочие враги Ши.

Лиэслиа, венчанный звездами князь Вина Ши – высоких, сиятельных воинов.

И сам Киран, грубый и земной, чья сила заключалась лишь в руках да смекалке.

Он задрожал, несмотря на покрывавший его пот, и слезы хлынули из его глаз. Он попытался снова заснуть и увидел во сне Арафель, солнечные лучи и серебро, и призрачных оленей, которые то исчезали в тени, то появлялись снова, – ибо это было ее пробуждение и его ночь. Ослепительно сияло бледное эльфийское солнце, и Арафель шла берегом Аргиада там, где он тает во мгле, превращаясь в ничто, так близко от него, что могла запросто прийти.

«Мой родич», – окликнула она Кирана. И это было так, словно она внезапно повернулась к нему лицом. Вздрогнув, он проснулся в темноте, снял камень и положил его вместе с цепью на стол у кроватной стойки рядом с лампадой. Он не хотел больше таких снов, которые мучили его тем, чем он был, и чем стал, и чем никогда уже не станет, которые рождали эльфийского принца в его сердце со всей печальной обреченностью его народа, с его леденящей любовью и еще более холодной гордостью. Они стали бы смертельными врагами при встрече – Киран знал это; значит, такой может стать и она, та, что была к нему так добра.

«Родич» – так она назвала его, но братом был ей Лиэслиа, чья холодная гордость желала снова жить, чей страшный меч убивал людей.

– Ужасный враг, – шепнула тень.

И издали Арафель закричала ему:

– Камень, Киран!

Ему снова снился сон. Он был нагим, и ветер разносил клочья его плоти. То был лес, подобный Элдвуду, и дикое существо бежало в нем, которым был он сам. Трещали ветви, черные сучья, и даже листья здесь были черными, как древние грехи; над ним нависало медное небо, где луна была подобна зловещему мертвому глазу.

– Ужасный, – повторила тень, и ветер пронесся сквозь чернильную листву.

За ним. Она охотилась за Кираном, и он не должен был глядеть на нее, ибо он был в ее владениях, а раз увидев истинное лицо врага, он сделал бы его реальным.

«Камень!» – принес ветер умоляющий голос.

Он дотянулся до него, напрягая все силы. Он прикоснулся пальцами к камню, и рука его засияла лунным огнем. Тени отступили, и Киран вышел из этого третьего, самого страшного, Элда. Он проходил мимо других созданий, кому повезло меньше, теней, что кричали и молили о помощи, которую он не мог им оказать. Одни стенали, взывая к милосердию эльфийского принца, другие шипели, изрыгая яд. И он не осмеливался ни смотреть, ни закрыть глаза.

И вот Киран снова оказался за каменными стенами, и голос Арафели упрекал его. А он дрожал в чужой постели, сжимая в ладони камень. Так он лежал, а в прорезях окна занимался тусклый день. Студеный ветер шевелил его волосы, и где-то вдали ворчал гром.

Он надел холодную серебряную цепь снова себе на шею и замер, сжимая камень обеими руками и дрожа в наплыве эльфийских воспоминаний – в том числе о старых распрях с госпожой теней. И мужество, казалось, вытекло из Кирана сквозь раны, оставленные псами в его душе. Он знал, что стал увечным, и это навсегда – хоть его увечье не видно другим, сам он не в силах будет позабыть об этом. И камень должен быть всегда при нем, чтоб охранять его, а власти в нем больше, чем в самом Киране. Руки, сжимающие дар Ши, оледенели, и согреть их было не так-то просто – они были смертными, а драгоценность хранила память о тех, кто не любил людей.

Наконец он шевельнулся, услышав, что замок ожил, почувствовав, как перекликаются голоса друг с другом, обычные голоса, возвращая Кирана к миру, который был теперь не совсем его. Он встал, стуча зубами, натянул штаны и подошел к окну, обняв себя руками. Сквозь прорези были видны грязный холм, край леса, мокрая листва и серое небо. Штурмующие ничем не давали о себе знать, если не считать того, что он уже видел накануне. Дождь моросил. Киран отвернулся в поисках рубахи и остальной одежды. Он спрятал камень за воротник и зашнуровал его, чтобы тот был не виден. Теперь он едва ли осмелится расстаться с этим даром… до конца своих дней.