Поездка от Дун-на-Хейвина через холмы оказалась не таким уж быстрым делом. Лишь раз Киран повстречал людей Дру, и ему повезло, ибо южане были скоры на руку и легки на расправу. Временами он догадывался об их присутствии по молчанию птиц там, где они должны были петь, и по странному духу, витавшему вокруг, названия которому он не знал. Но наконец он обогнал отряд Дру и понял, что миновал уже самый отдаленный его восточный авангард, ибо Дру шел прямо на север, к Керберну, вслед за неприятелем, в то время как путь Кирана лежал в глубь лесов.

Наконец он достиг реки и переправился через нее, предпочтя неизведанность дальнего берега дурной репутации южного. Он был в седле так долго, что уже забыл, когда отдыхал – да и отдыхал он, лишь чтобы не загнать лошадь, и как мог скоро снова возвращался в седло, недосыпая и мучаясь от тяжести доспехов и ран, полученных во время битвы. Теперь он ехал, держа щит на руке, не доверяя темному лесному пути через долину Керберна. А он уже был в долине. Здесь не было друзей. Теперь он оглядывался не потому, что надеялся увидеть людей Дру. Это был самый мрачный и опасный участок его пути. Киран рассчитал так, чтоб миновать Ан Бег во тьме, и надеялся, что ориентируется достаточно хорошо для этого.

День угасал, и временами лошадь замирала на узкой тропе, бежавшей через скалы и лес вдоль черных потоков Керберна, который несся и брызгался в быстринах и на отмелях, закипая белой пеной в сгущавшихся сумерках. Растительность была здесь слишком густой, пусть она и давала Кирану укрытие. Но он ехал верхом и предпочел бы заросли не столь дремучие, как эта чаща, через которую его лошади приходилось продираться, рискуя на каждом шагу. А меньше всего ему нравились шепотки, наполнявшие сумерки, шорох совсем не лошадиных копыт и легкие движения на краю зрения, которые, конечно, мог вызывать и ветер – но казалось, будто это нечто иное. С этим лесом были связаны мрачные легенды, и людям Кирана в холмах, в Кер Донне, эти легенды не нравились. Ибо они все еще опасались древних сил в местах, где высились разрушенные башни, а из дрока и ракитника выступали странные камни, напоминая о вещах, что были старше богов, были столь же древними, как сам камень, и, как камни, были рассеяны повсюду. В родных холмах Кирана были места, куда он не отважился бы ехать в сумерки ни за что, и имена они носили такие, что их не упоминали ни темной ночью, ни ясным днем. Здесь и сейчас он ощущал схожий ужас. Лошадь, загнанная и в мыле, вскидывала голову и косила глазом, всматриваясь то в эту тень, то в ту и раздувая ноздри. Но она шла ровным шагом, где могла, – прерывистый скрип кожи, лязг металла да цокот копыт.

Затем появились два бледных мотылька – они неслись со свистящим звуком пущенных стрел… Киран поднял щит; тот содрогнулся от удара, а лошадь встала на дыбы и начала заваливаться на бок, испуская дух.

Он выбрался из-под умирающей лошади и с поднятым щитом начал отступать в чащу, пока рядом с ним вторая волна стрел просвистела сквозь заросли, а одна вонзилась в ствол дерева неподалеку. В отчаянии Киран бросился бежать, пытаясь спрятаться, раздирая шипами правую незащищенную руку, а треск сучьев уже предупреждал о приближении врагов. Он прижался спиной к дереву и приготовился защищаться, вынув меч из ножен. Они набросились на него из лесного мрака толпой, вооруженные ножами и палицами. Удары посыпались на Кирана, и он принялся их отражать усталой левой рукой со щитом, а правой рубил мечом, и послышались первые крики. Они попытались обойти его сзади, но он, не отрываясь от дерева, развернулся и убил одного, потом другого, подтянул щит под подбородок и снова отразил удар. Но он терял силы, ибо почувствовал в боку резкую разливающуюся боль и понял, что чье-то оружие проникло между пластинами его доспехов. Брошенный в него топор срезал верх щита и плотно застрял в нем. Тогда Киран бросил щит и двумя руками принялся орудовать мечом, круша налево и направо; и тут на него обрушилась палица. Удар оглушил его, но он вонзил лезвие меча в брюхо обидчика и умертвил того… а ветви трещали все громче, и сзади доносились крики: «Эй, на помощь! На помощь, он тут!»

Киран кинулся в заросли и побежал, спотыкаясь и падая, он перебрался по пояс в воде через ледяные мутные волны Керберна и снова бросился бегом по другому берегу, прижимаясь к кустам, когда вслед за ним засвистели стрелы. До него долетали ругательства из сгущающейся тьмы. Движимый звериным инстинктом, он начал забирать все выше, опасаясь свалиться в какую-нибудь яму на извилистых берегах. Ветви били Кирана по лицу, цеплялись за его плоть и раздирали ее. Ноги его занемели от тяжести доспехов, и болел бок. Мгла начала застилать ему взор, и вечерний свет совсем поблек для него, став мутным, но надежда не покидала Кирана, ибо, казалось, его преследователи отстали. Он взбирался все выше по каменистым уступам и неровной земле, льнул к кустам и искривленным древним стволам деревьев, продираясь сквозь такие густые заросли, что меж них не рос даже папоротник. Он надеялся; но вот ветка сухо затрещала под его ногой, и сучья начали клониться, как будто от порыва ветра – предвестника грозы. Он побежал дальше, и в ушах его звучали лишь биение собственной крови, треск сучьев да хриплое дыхание, раздирающее горло.

Но по пятам Кирана преследовал уже звук другого дыхания, хрип бегущей лошади и стук копыт, ломавших кусты все ближе и ближе за его спиной.

Он развернулся, чтобы встретить нападение лицом к лицу, но не увидел ничего, кроме тьмы, и ветер холодом задул ему в самое сердце, оледенив его. И тут Киран испугался так, как не боялся ни в одном сражении, и бросился бежать с такой скоростью, словно все предшествовавшее было лишь игрой. Боль в боку была сильнее, чем желание дышать: он прижал к ране правую руку и почувствовал бульканье крови.

Он слабел. За спиной послышался хриплый смешок, и Киран понял, как зовут наездника, что преследует его, узнал он и имя леса, в который забрел. И уже валясь с ног, он прижался к дереву на прогалине, где, по крайней мере, он мог увидеть наступавшего врага.

Тьма явилась с брызгами дождя, раскатом грома и лаем гончих. Тени хлынули с деревьев черными сгустками ночи и обрушились на Кирана. Меч проходил насквозь, не задевая их, а холод все крепче сковывал ему руку, леденя и пробираясь к сердцу.

Он вскрикнул и, вырвавшись, помчался прочь, оставив часть себя в их лапах, и меча уже не было в его руках. Тени кинулись за Кираном, и копыта звенели в такт биению его сердца, и дыхание преследователя было таким же хриплым, как у него самого. И враг был уже не за ним, но в нем самом – там, где рана, истекая кровью, лишала его жизни. И часть души Кирана уже принадлежала им – они разорвут его в ничто, когда набросятся снова, и это испытание будет страшнее первого в стократ. Дождь слепил ему глаза, пропитал влагой листья, так что они теперь приставали к нему на бегу, и сквозь мокрые доспехи он уже не мог отличить собственную кровь от дождевой воды. Он споткнулся от раската грома, и вдруг с такой же очевидностью, как наступавший сзади ужас, он ощутил спасение, грядущее впереди, где высился холм, словно земля, набухшая жизнью, и деревья раскинулись широко и сильно, протягивая к нему с любовью свои ветви.

Киран добрался, он вошел под их сень, и ощутил неведомую легкость среди деревьев, одновременно сучковатых и стройных, обнаженных и цветущих звездами, сияющих самоцветами, свисающими, как плоды, украшенных мечами и блестящими кольчугами, стоящих в дымке утреннего тумана и серебристой паутине, застывшей меж бледно-зеленых листьев.

И перед ним свисал с дерева меч, так удобно, будто предлагая взять себя в руки… Киран рванул его с ветви, осыпав себя дождем блестящих листьев. И тогда свет вновь померк вокруг него, оставив его наедине с тьмой и юркими скачущими тенями, и черным всадником, что обрушивался на него во всполохе молний, поглощая весь свет. Словно дыра в ткани реальности, в которую он может упасть навечно, если прежде его не разорвут гончие. Дрожа, Киран вытянул вперед призрачное лезвие и ужаснулся, когда его сияние выхватило из тьмы оскаленные пасти и глаза псов. А когда неведомая сила заставила его поднять голову и взглянуть на всадника, он увидел нечто такое, что его помутившийся разум не мог осознать.

Всадник приблизился, и озноб охватил все тело Кирана, кроме руки, сжимавшей меч. Взгляд его помрачился, и он перестал различать окружающее. Тьма начала затапливать его, но он нанес удар, и псы, воя и дрожа, откатились в сторону.

– Пойдем, – чуть слышно шепнул ему голос.

Кирану ничего не оставалось делать, ибо рука его отказывалась и дальше сжимать меч, – тот дрожал и неумолимо опускался. И тут, словно дыхание весны, спину его обдало теплом.

– Держись, – велел ему кто-то.

– Он мой, – сказала тень, и голос ее звучал, как осколки льда.

– Уйди, – откликнулся другой: мягкий, но решительный.

– Он обокрал тебя. И ты поощряешь такие кражи? – И мир вдруг осветился заревом, перед которым тени были бессильны, – и тьма, сама будучи ограбленной, застыла в изумлении. – Ах, – пораженно выдохнул ледяной голос. – Вот оно как… Ты отняла это у меня.

Свет пылал – он ослепил Кирана, и тот рухнул на колени, издав стон муки, и более не отличал уже земли от неба и ночи от дня. Мокрые листья лежали на его щеке или его щека на мокрых листьях, и дождь барабанил ему по лицу, холодя его разорванную душу.

Но тень исчезла, и гром утих. И снова засияла луна. Черты его лица разгладились под мягкими солнечными бликами иного, эльфийского неба.

Рука его все еще сжимала меч. Холодные длинные пальцы разжали его кисть и уложили его удобней, укутали его нежным покоем, не излечив лишь боль в сердце Кирана и воспоминания о потере.