ПЛАНЕТА КОЕРТИ

Девяносто седьмой день отступления от Среднего Кольца

Зеленые и коричневые полосы проносились мимо открытых створок отсека десантного корабля Намира. Рев ветра и гул двигателя слились в нескончаемый вой, перекрывавший любой другой звук. Пока сержант смотрел вперед, ему казалось, что он один среди урагана.

Кто-то похлопал его по плечу. Он обернулся. Головня подняла два пальца. За ней стоял Гадрен, а Таракашка цеплялась за поручни, раскачиваясь в такт с кораблем. В углу отсека на узких скамьях теснились еще два отделения Сумеречной, проверяя бластеры и броню.

Две минуты до высадки.

Намир кивнул Головне и повернулся к дверям. Чередование полос замедлилось, а сами они превратились в массу широколистных деревьев, пятнистых и поникших от болезни. Тяжелый растительный аромат наполнял влажный воздух с привкусом чего-то едкого, чего Намир не мог определить. Это была не самая отвратно пахнущая планета из тех, где ему доводилось бывать, но он догадывался, что скоро она станет казаться ему омерзительной.

Он подтянул ремень винтовки и поправил шлем. Теперь масса джунглей превратилась в отдельные деревья, и десантный корабль пошел к земле. Осталась минута.

Головня прокричала ему в ухо тонким, слабым голоском:

— На подходе СИД-истребитель. Торопись.

Намир снова кивнул.

Корабль спускался все ниже, пока ветви и мокрые листья не хлестнули по его днищу. Одна ветвь, попав в дверь отсека, сломалась и улетела в сторону. Затем листва кончилась, и Намир увидел густую и липкую трясину, представлявшую собой поверхность Коерти.

Со злой усмешкой он прыгнул вперед.

Падал он менее пяти метров — достаточно низко, чтобы выжить, или достаточно высоко, чтобы погибнуть, в зависимости от того, как десантироваться. Прыгая вниз, Намир ощущал жар двигателей корабля, но он исчез в ту секунду, когда его ноги коснулись земли. Сержант подогнул колени, когда темная почва подалась, и его ботинки погрузились в нее, затем он упал вперед и попытался перекатиться. Через мгновение Намир был на ногах, грязный, помятый, но невредимый.

Он окинул взглядом прогалину. Головня уже была рядом, такая же перемазанная, как и Намир. Неподалеку со стоном поднимался Гадрен. Таракашка лежала на спине, и Намир ощутил укол тревоги, но спустя мгновение она вскочила на ноги, задыхаясь и ухмыляясь.

— Ты не задавайся, — сказал сержант. — Высаживалась бы с ракетным ранцем, сломала бы лодыжку.

— Это еще если мы оставим тебя, когда Красавчик выздоровеет, — добавил Гадрен.

«Если выживешь», — подумал Намир, но вслух этого не сказал. Лучше не пугать новобранцев.

Намиру послышался звук лазерной стрельбы со стороны, куда полетел десантный корабль. Мужчина внутренне содрогнулся — если корабль сбили, оставшиеся на борту десантники погибли, — но сейчас он все равно ничего не мог сделать.

Достав планшет, Намир проверил координаты, а потом созвал отделение.

— Выдвигаемся, — сказал он. — До цели пять километров. По таким джунглям прогулка будет долгой.

Согласно информации Горлана, на Коерти располагался один из имперских военно-разведывательных аванпостов. Животный и растительный мир планеты был настолько богат, что она служила прекрасным испытательным и исследовательским полигоном для разработки биологического оружия. Здесь Империя регулярно испытывала все — от нейротоксинов до дефолиантов, создавая прямо на месте самые смертоносные яды для доставки по всей Галактике, превращая Коерти в гниющее болото полумертвых деревьев и хлама.

Но Империя все же получала отпор. Аборигены Коерти были разумны и противостояли оккупации, и справиться с ними оказалось слишком трудно. То же самое биологическое разнообразие, которое делало планету пригодной в качестве лаборатории, также защищало ее жителей от обычных болезней Империи. А если к чему природного иммунитета не было, то они учились лечить. Каждое покушение на их жизни делало коерти только злее. Если бы они были многочисленнее или более развиты технологически, то могли бы отстоять свою планету. А пока вот уже десять лет они вынуждали Империю тратить ресурсы и вести бесконечную «малую войну» на краю Среднего Кольца.

Без формальных переговоров коерти по факту стали союзниками Альянса.

Но теперь они были на грани уничтожения. Тремя неделями ранее Верховное командование получило искаженное послание, говорящее, что наступает репродуктивный сезон коерти — период, в течение которого из-за особенностей своей биологии они будут практически беззащитны целую фазу планетарной луны. Альянс приказал Сумеречной встретить силы врага и защитить коерти, пока те не смогут снова обороняться сами.

Эта миссия вызывала смешки среди солдат Сумеречной. Намир и сам выдал ряд довольно грубых комментариев. Но, защищая Коерти, Сумеречная укрепляла незримую стену между имперскими владениями Среднего Кольца и внешними неконтролируемыми пределами Галактики. Если они смогут вынудить Империю увязнуть здесь и тратить ресурсы, это могло бы дать прикрытие другим отступающим силам Альянса. Если на то будет воля судьбы, сражение на Коерти станет последним арьергардным боем отступления из Среднего Кольца.

Такова официальная версия. Истина же была сложнее, и Намир подозревал, что знает лишь ее часть. Но его задачей было не выиграть войну или понять коерти, а провести Сумеречную сквозь операцию целыми и невредимыми.

Это само по себе было достаточным вызовом.

Гадрен чуть не погиб в первую же минуту первой стычки. Он бы и погиб, должен был погибнуть, если бы не случай. Бесалиск ворвался в имперский лагерь с бластерной пушкой, бешено стреляя и расшвыривая штурмовиков свободной парой рук. Он даже не заметил гранаты, упавшей у его ног, а когда увидел, было поздно искать укрытие.

По странной случайности граната не взорвалась. Из-за вмятины или производственного брака, коррозийного действия атмосферы Коерти или неопытности гранатометчика Гадрен не погиб, несмотря на все свои старания.

После этого атака пошла более гладко.

Отделение Намира скоординировало план атаки с командой сержанта Заба еще до высадки. Целью было скопление палаток и датчики охраны периметра, управляемые неполным расчетом, — недавно основанный разведпост, обеспечивавший последнее наступление Империи на коерти. Имперцы были совершенно не готовы к атаке со стороны сытых, отдохнувших и тяжеловооруженных сил повстанцев. Два отделения подошли с противоположных сторон, даже не пытаясь скрываться. «Врасплох, не исподтишка» — таков был лозунг того дня.

Намир держался ближе к Таракашке, укрываясь вместе с ней за упавшим деревом и ведя заградительный огонь. Девушка обливалась потом, в половине случаев усердно, но безрезультатно прицеливаясь, а во второй половине — просто стреляя наугад. Намир сомневался, что она хоть в кого-то попала, ну да ладно, пока она выполняет приказы.

Головня сообщила, что собирается устроить засаду имперцам, которые попытаются бежать или обойти атакующих с фланга на мотоспидерах. Намир не видел ее с тех пор, как она нырнула в джунгли, и счел это добрым знаком.

Гадрен и двое из отделения Заба продвинулись в центр лагеря, чтобы имперцы не смогли собраться и организовать оборону. Это было самым рискованным делом, и Намир сам бы присоединился к ним, будь здесь Красавчик, чтобы остаться с Таракашкой. Вместо этого сержант осматривал поле боя и пытался отвлекать штурмовиков от солдат, шедших по их души.

Стрельба закончилась менее чем через десять минут. Когда каждый солдат отделения просигналил, что все чисто, группы осторожно собрались в лагере и начали готовить к подрыву немногое имевшееся там оборудование.

Кислотный запах в воздухе почти причинял боль. Таракашка спросила у Намира, что это, он лишь пожал плечами.

— Кластерные выстрелы разрывают атмосферу, — сказал он. — Каждый раз, как ты стреляешь, что-то испаряется. Каждая планета воняет по-своему.

Таракашка быстро, резко кивнула. Она потела сильнее, чем во время боя.

Еще через пять минут оба отделения шли обратно в джунгли. Заб хотел забрать спидеры, но Намир отговорил его — у них следящие радиомаячки, а ни в одном из отделений не было специалиста, который бы достаточно быстро удалил их. Скорость решала все — над лагерем вот-вот будут СИД-бомбардировщики и уничтожат любые боевые группы повстанцев.

Так началась война на Коерти.

На второй день кампании на Коерти Намир и его товарищи по отделению все утро проторчали по пояс в стоячем болоте. В импровизированном камуфляже, наляпанном на головы и плечи, они ждали, пока пройдет имперский конвой. Намиру пришлось приказать Таракашке поставить винтовку на предохранитель, когда она начала целиться на звук, — девушка с первого боя была на нервах, и скука, похоже, ее не брала.

На пятом часу пришло сообщение от лейтенанта Сайргона, говорившее, что на рассвете конвой сменил курс. Намир громко выругался, распугав болотных ящериц. Он замерз, ноги сводило, и он сомневался, что когда-нибудь сможет смыть с себя эту грязь, но на самом деле он был не против смены плана. Нудятина кончилась, и отделение могло начать движение.

Тем полуднем Головня и Намир наполняли фляги из мутного ручья, пока Гадрен и Таракашка стояли на страже. Дезинфицирующие таблетки делали воду пригодной для питья, но только после того, как фляги отфильтруют все твердые примеси. Намир смотрел на свою, ожидая, когда та щелкнет, сигнализируя о готовности.

— Ничего не напоминает? — спросила Головня.

— Кор-Лаван, — ответил Намир. — Помню.

— Я думала, из-за тебя нам всем конец.

— И это я тоже помню.

Головня поднесла к глазам кулак, по которому ползло какое-то четырехкрылое насекомое.

— Тогда ты был совсем щенок, — сказала она. — Сопляк с галактических задворок, который думал, что воюет дольше всех нас, вместе взятых.

Намир сдержал улыбку:

— Так оно и было.

Головня пожала плечами.

— Верно. Но кто мог поверить?

Фляга мягко щелкнула. Рассмеявшись, Намир стряхнул грязь с фильтра и прикрепил ее к поясу.

К вечеру северный горизонт озарили зеленые и оранжевые вспышки. Намир знал, что десяток отделений Сумеречной роты атаковали Имперский форт, — это было частью плана с самого начала, первое крупномасштабное столкновение этой кампании. Оно развернулось в тридцати километрах от них, и Намир мог лишь ждать сигнала и наблюдать, как в небесах над джунглями один цвет сменяет другой.

Когда вечер перетек в ночь, цвета стали ярче и черные точки — пепельные хлопья СИД-истребителей, знать бы чьих, — усеяли небо. Порой среди деревьев раскатывалось эхо, подобное грому.

Гадрен не давал Таракашке даже минуты свободной, поначалу заставив ее поэтапно проверить свою экипировку и стереть влагу с винтовки. Потом они достали с десяток разных сухпайков, разложив их по вкусу согласно маркировке и действительному вкусу (на зуб). Когда они передали Намиру небольшой питательный батончик, больше похожий на накачанный химикатами клей, он не стал протестовать и молча съел его.

Намир продолжал смотреть, даже когда цветные взрывы угасли, сменившись тающим оранжевым заревом. Когда Таракашка и Гадрен упаковались в спальники и послышался стрекот ночных насекомых, к нему подошла Головня, собиравшаяся в патруль.

— Завтра? — спросила она.

— Возможно, — ответил Намир. — Или послезавтра.

Головня склонила голову набок, словно прислушивалась к чему-то далекому. Однако лицо ее оставалось спокойным.

— Думаешь, удалось? — сказал Намир.

— Форт разнесли, — уверенно сказала она. — Хотя кто знает, какой ценой. Карвер молодец, но ты же знаешь, как он действует.

Намир кивнул. Головня уже начала обход, когда он резко спросил:

— Тебе правда не хотелось бы оказаться там?

Она покачала головой.

— Я здесь не просто так, — сказала она. — Мне достаточно.

Взгляд Намира вернулся к огням на севере.

— Поспи, — сказала Головня.

Следующим утром Намир проверил мобильную спутниковую связь на предмет кодированных сообщений с фронта. Он получил лишь координаты и сообщение из четырех слов, которое после расшифровки гласило: «АТ-SТ НАЙТИ И УНИЧТОЖИТЬ».

Гадрен произвел ревизию имеющегося вооружения, пока Таракашка и Намир сворачивали лагерь, а Головня стояла на страже.

— Три гранаты, — доложил Гадрен Намиру. — Одновременный залп может завалить шагоход.

— У нас нет права на ошибку, — сказал сержант.

Инородец мрачно кивнул:

— Согласен. Стало быть, нужны детонаторы. Одного хватит, и еще останется для…

— Нет, — перебил Намир. — Это про запас. Выкрутимся.

Их цель оставляла за собой след из сломанных стволов и сожженных деревьев. Незадолго до полудня они нагнали его: похожий на ящик с ножками вездеходный разведывательный транспорт шагал сквозь джунгли, нацеливая бластерные пушки на любое препятствие.

Первая попытка провалилась. Гадрен метнул гранату слишком сильно, и она отскочила от брони. Таракашку чуть не придавило деревом, нижняя часть ствола которого превратилась в пылающие угли от выстрела шагохода. Головня попыталась взобраться на его кабину, но упала и растянула лодыжку.

Весь полдень превратился в серию наскоков-отходов. Отделение не давало экипажу машины возобновить миссию, отвлекая внимание на себя. Гадрен раз за разом опалял металлические бока машины выстрелами. Таракашка умудрилась бросить гранату достаточно близко к тонким ногам, очевидно повредив их механизм.

Но шагоход продолжал двигаться и сжигать деревья. Не будь в джунглях так сыро, все занялось бы огнем.

К вечеру Намир разработал новый план. Отделение продолжало нападать и отступать, заставляя экипаж продолжать преследование. По пути их отступления болотная грязь постепенно сменялась водой. Пришлось маневрировать несколько часов. К ночи все четыре бойца отделения промокли насквозь, но шагоход лежал на дне болота, а его экипаж был закрыт в затопленной, лишенной воздуха кабине.

У Намира все болело после целого дня беготни, и в лагере он разделся до исподнего, чтобы обсохнуть. Головня занялась щиколоткой, накладывая неуставную мазь, которую кляла на чем свет стоит. Таракашка пыталась установить нагреватель, чтобы вода была не такой холодной, стараясь не смотреть на клеймо между лопаток сержанта или татуировки на его ногах. Гадрен стоял на краю лагеря, глядя в джунгли.

Намир крепко похлопал инородца промеж лопаток.

— Хороший день, — сказал он. — Думаю, мы победили.

Гадрен поднял руку, призывая к тишине.

— Прислушайся, — сказал он.

Поначалу Намир не слышал ничего, кроме тихого ветерка или стрекота насекомых. Но постепенно он различил вдалеке низкий дробный звук. Это был не барабанный бой и не гудение, а что-то среднее — несомненно живое, с отзвуком сотни низких голосов. Как только Намир осознал это пульсирование, он начал слышать и другие звуки — высокий звон, как колокольчики или пение птиц, щелканье, как дерево о дерево.

— Коерти, — пояснил Гадрен.

Таракашка и Головня подошли к ним. Обе начали вглядываться в направлении звука — пения, или молитвы, или чем еще это было. Намир посмотрел на товарищей и увидел, что они стоят как завороженные. Ему вдруг стало холодно, он ощутил запах своего пота и болотной грязи, что набилась в волосы.

— Вот теперь, — сказал Гадрен, — это действительно хороший день. Мы сослужили службу этой планете. Лелейте это воспоминание, и да согреет оно вас перед лицом настоящего зла.

Намир повернулся к остальным спиной и раскатал спальник рядом с обогревателем.

— Только не слишком долго, — сказал он. — Завтра будет тяжелый день.

На четвертый день кампании Намир наконец получил долгожданный приказ. Он увел отделение из болот в гористые джунгли, где гниющие деревья приобретали болезненный гнойный оттенок. Отвечавший за навигацию Гадрен вел их по темным, узким прогалинам, извивавшимся вокруг холмов. То и дело он останавливался, чтобы осмотреть целое здоровое дерево, ощупывая огромными пальцами кору, припудренную ярко-красной пыльцой, будто нашел драгоценный камень в шелухе планеты. Трижды Намир чуть не выругал его за остановку, но инородец никогда не застревал надолго.

На закате они остановились перекусить, хотя сержант предупредил, что передышка будет краткой. Головня чуть прихрамывала. Таракашка обливалась потом. Намир смотрел на Гадрена.

— Сколько еще? — спросил он.

— Если нам не соврали? — уточнил Гадрен.

— Без «если», — ответил Намир. — Я хочу знать, когда мы уже достигнем нужных координат. Что там — я не спрашиваю.

Гадрен улыбнулся, обнажив зубы, способные перекусить человеческую шею.

— Если проведем ночь в дороге, к утру придем. Судя по картам.

— Будем идти до полуночи, — сказал Намир. — Если придем полудохлыми, шанса у нас не будет.

— А если нам соврали? — спросил Гадрен.

Намир хмыкнул:

— Если соврали, все равно подохнем.

Вскоре после того, как совсем стемнело, Намир понял, что Головня подслушала их разговор. Шагая рядом с Намиром, она тихо сказала:

— Если это ловушка, я ее прикончу.

Намир посмотрел на женщину. В темноте он не видел ее лица. Ему захотелось спросить; «С чего ты взяла, что выживешь?» Но он достаточно долго сражался плечом к плечу с ней, чтобы знать ответ, и достаточно долго знал ее, чтобы понимать, что для нее значат такие слова. Так что вместо этого он сказал:

— Не стоит давать таких обещаний.

— Обещаю: если Ивари Челис солгала, я отомщу за вас, — сказала Головня.

На пятый день кампании Намир со своим отделением перевалили через каменистый гребень, покрытый густым красным папоротником, и увидели то, что Ивари Челис любовно называла Винокурней.

У подножия стояли треугольником три белых бункера, связанные узкими проходами. Из каждого строения поднималась дымовая труба, выпускавшая во влажный воздух тонкий туман. Крыши покрывала растительность, скрывая их от любого спутника, который проник бы сквозь покров тумана. Три патруля штурмовиков ходили вокруг строений, держась близко к стенам, — либо они не удосуживались охранять больший периметр, либо уже подтянулись поближе к зданию, готовые к сражению.

Горлан сообщил Намиру об этом объекте за день до высадки.

«Губернатор Челис, — сказал он, — назвала Винокурню главным центром производства биологического оружия на Коерти. Внутри очищались и смешивались химические вещества и яды перед отправкой в космопорты для доставки по всей Галактике».

Челис утверждала, что уничтожение Винокурни отбросит назад здешнее производство на годы. Поэтому, пока остальные солдаты Сумеречной роты — включая двенадцать новобранцев с Хейдорала, едва готовых к бою, а значит, мешающих своим не меньше врагов, — сражались ради спасения попавшей в отчаянное положение расы, отделение Намира рисковало жизнью, полагаясь на слова предательницы.

Солдаты просидели на гребне все утро, наблюдая за маршрутом патрулей и отметив с десяток входов в бункеры. Никто больше не говорил о возможной ловушке, хотя Намир догадывался, что каждый об этом только и думает.

К полудню над пологом леса скользнул легко бронированный грузовой скиммер и приземлился в погрузочной зоне у здания. Головня, лежавшая пластом на глине, приподнялась и без единого слова исчезла. Намир едва замечал ее хромоту.

— Может, подойти поближе? — спросила Таракашка. Ее руки дрожали, но говорила она ровно. — На случай, если ее кто заметит?

Вместо Намира ответил Гадрен:

— Если кто-то ее заметит, нам всем конец. Не мешай ей работать.

Намир достал макробинокль и попытался следить за Головней, но даже сенсоры прибора смогли уловить лишь тень, мелькавшую среди деревьев. Не похоже, чтобы штурмовики были встревожены. Они выгружали из скиммера контейнеры красного, желтого и синего цвета. На часах остались только двое.

В следующий раз Головня показалась, лишь когда штурмовики почти закончили разгрузку. Женщина уже была на полпути к гребню. Она взбиралась по крутому склону быстро, но, как заметил Намир, без особой спешки.

— Готово, — сказала она, перевалив через гребень и снова спрятавшись в папоротниках. — Ставь таймер на тридцать минут. Достаточно, чтобы туда добраться. Но недостаточно, чтобы они нашли устройство.

— А этого хватит? — спросил Гадрен. — Ты какой выбрала?

Головня уставилась на Гадрена, словно тот сморозил глупость.

— Синий, — ответила она. — Самый ближний.

Гадрен хрюкнул.

— Будем надеяться, что содержимое окажется достаточно смертоносным для наших целей… но не настолько, чтобы заодно прикончить и нас.

— Когда в следующий раз будем набирать бойцов, — сказал Намир, глядя, как штурмовики запирают грузовой вход, — возьму нам медика. Только я вам ничего не говорил.

Через тридцать минут где-то на Винокурне сработал микродетонатор, прикрепленный к днищу синего контейнера.

Намир не видел, как это случилось, а взрыв был слишком слабым, чтобы его было слышно из-за стен бункера. Но, судя по вою сирен и по тому, как одновременно открылись все двери, устройство сработало. План удался. Толпа скорее раздраженных, чем испуганных лабораторных работников и охранников хлынула наружу и начала строиться перед зданием с рутинной уверенностью людей, сотни раз прошедших учения по безопасности.

Отделение спустилось вниз, огибая место сбора служащих. Намир показал на один из ныне открытых задних входов, который охранял единственный штурмовик. Тот не издал ни звука, когда нож Головни скользнул в щель между шлемом и нагрудником.

Внутри из вентиляционных люков валил густой белый туман.

— Нейтрализующий газ, — сказала Головня. — Я такое уже видела. Тушит химические пожары, переводит в жидкое состояние ядовитые газы. По большей части безвреден, но постарайтесь не надышаться.

Гадрен кивнул. Намир глянул на Таракашку, но та вряд ли слушала — девушка, открывши рот, всматривалась в коридор, у нее зуб на зуб не попадал.

Если это ловушка, то у приятелей Челис последний шанс захлопнуть ее. Но поворачивать назад уже поздно.

Все четверо пробирались по зданию осторожно, как только могли, осознавая, что персонал может вернуться в любой момент. План действий родился быстро: в каждой комнате, набитой лабораторным оборудованием или булькающими баками, Гадрен и Головня устанавливали взрывчатку, пока Намир и Таракашка смотрели, не возвращается ли противник. Покончив с минированием, они переходили в следующую комнату. Головня не снимала маски, но никто не надел ни специальных перчаток, ни противогазов, которыми снабдил их перед высадкой интендант Хобер. Если яды Винокурни вырвутся наружу, полумеры не помогут.

Пробираясь по второму бункеру, Намир и Таракашка вместе завернули на склад. В густом нейтрализующем тумане ничего толком не было видно, но, судя по испуганному вскрику, в комнате находились люди. Прежде чем Намир понял, откуда кричали, Таракашка обернулась и выстрелила. Пять разрядов — один швырнул смутный силуэт на пол, остальные выбили искры из автоклава. Сержант прижался к стене, прислушался, не бежит ли кто сюда, и, ничего не услышав, поспешил проверить убитого.

На полу лежал человек средних лет в лабораторной форме. Газ уже загасил огонь от бластерного разряда Таракашки, оставившего сквозную дыру в его груди. Оружия при нем не было, но рука сжимала колбу с ядом, которую он готовился бросить в незваного гостя. Он был имперцем, причем мертвым.

— Все чисто, — сказал Намир. — Работаем.

Сержант не стал удерживать Таракашку, когда та подошла осмотреть труп. Девушка не стала опускаться на колени, чтобы взглянуть на дело рук своих. Неотрывно глядя в лицо убитому, она отскочила на полусогнутых в сторону и обхватила винтовку так, словно пыталась придушить ее. Намир дал ей пару секунд, затем резко сказал:

— Пошли. Мы еще не закончили.

Таракашка не двинулась с места. Головня смотрела на нее. Намир уже шагнул было к ней, но Головня опередила его и, тронув Таракашку за плечо, направила ее прочь.

Отделение было в полукилометре от места, когда строение с грохотом взорвалось. Головня настаивала, что их преследуют, и Намир дал бойцам пару секунд оглянуться, посмотреть на поднимающийся к небу темный дым. Если их кто и преследовал, он тоже остановился. Затем повстанцы поспешили в холмы. Похоже, успех операции вдохновлял только Гадрена. Остальные шли молча и потупившись, будто на самом деле по глупости угодили в ловушку губернатора Челис.

Но ведь ловушки-то не было. Быть может, они только что спасли бесчисленное множество жизней — солдатам не придется наблюдать, как их собственная плоть отпадает от костей, вдобавок обливаясь кровью из ушей, или чего еще там делало то биологическое оружие. Намир диву давался, почему все они чувствуют себя проигравшими.

Они уже взобрались выше уровня леса, дальше начиналась череда поднимающихся все выше скалистых плато, покрытых более скудной растительностью. Им было приказано быть в точке встречи вечером, откуда десантный корабль перебросит их либо на передовую, либо на «Громовержец», в зависимости от успеха кампании. Намир поймал себя на мысли, что надеется на последнее, — от головной боли глаза лезли на лоб. Может, это влажность так действует, думал он, или они слишком быстро поднимаются наверх.

Дважды Намир замечал, что Таракашка отстает, на мгновение припадая на колено, стискивая руками винтовку. В первый раз сержант сорвался на нее.

— Держись с группой, — рявкнул он, выдав заковыристое ругательство. — Мне плевать, собираешь ты цветочки или рыдаешь по покойнику. Иди, пока ноги в кровь не собьешь, потом ползи! Поняла?

Таракашка дергано кивнула и вернулась в строй.

Когда она отстала второй раз, Намир вновь ощутил в груди гнев, еще сильнее, чем прежде, но сил прикрикнуть на девушку у него просто не было. Он дал знак отдыхать.

«Пусть они поймают нас, — подумал он, делая глоток из фляги. — Хуже уже не будет».

Затем он осмотрел своих товарищей.

У Головни лоб блестел от пота, она тяжело дышала. Ноздри раздувались при каждом вздохе. Она сидела на земле, вытянув ноги, поправляя ботинок на поврежденной щиколотке. Таракашка даже не стала садиться, просто обхватила себя руками и опустила голову. Ее била дрожь.

Гадрен, как всегда, стоял на страже.

Намир ругнулся, сорвал шлем, закатал рукава и начал обследовать кожу. Он искал сыпь, волдырь, любое свежее повреждение, но ничего не нашел и разочарованно шлепнул руками по земле.

Теперь остальные смотрели на него. Сержант стал дышать медленнее, стараясь успокоиться.

— И насколько плохо мы выглядим? — спросил он Гадрена низким ровным голосом.

Инородец опустил голову и не ответил.

— Есть мысли, что случилось? — продолжил сержант. — Мы чем-то надышались? На нас попал биотоксин, а я не заметил?

Таракашка не поднимала взгляда.

— Для эффекта многого не надо. Наверное, мы где-нибудь повредили контейнер, — с горечью сказала Головня.

«Или, возможно, — подумал Намир, — тебе не следовало выбирать для подрыва синий контейнер». И тут же укорил себя за эту мысль. Головня не была виновата.

— Что бы там ни было, — сказал Гадрен, — на меня это, похоже, не повлияло.

— Возможно, — ответила Головня. — Или просто медленнее действует.

— Тоже вариант, — согласился инородец.

Намир зажмурился и вцепился в ремень винтовки, пытаясь сообразить, где и что у него болит.

— Ладно, — сказал он. — Хорошо. Помирать никто не собирается? У кого не осталось сил идти еще пару часов?

Никто не ответил.

— Тогда пошли, — сказал сержант. — Здесь все равно ничего не сделать, так что держитесь, пока не доберемся до медиков.

Когда они наконец дошли до точки встречи, десантного корабля там не оказалось.

Запасного плана у Намира не было. Если корабль не придет, им всем конец. Даже Гадрену, у которого пока не проявлялось признаков отравления. Даже Головне, которая выживала в любых условиях. Вслух сержант этого не произнес.

Утром все они съели свой паек, хотя аппетита ни у кого не было. Он сказал им, что они будут ждать десантный корабль, пока смогут. Выходить на связь не будут — если они попытаются связаться через спутник, есть вероятность, что имперцы засекут сигнал. Кроме того, не могли же о них забыть. Если корабль должен прийти, он придет.

В самом худшем случае, сказал Намир, они направятся к линии фронта и попытаются пробиться к остальной части Сумеречной. Он не упомянул, что прорыв может оказаться сущим самоубийством и он не намерен этого делать.

Все равно вряд ли кто в это поверил, подумал сержант.

За ночь Таракашка побледнела, ее липкая кожа блестела от испарины. Головня держалась лучше, но Намир заметил, как она нырнула в кусты, где ее вырвало. Головная боль то накатывала, то отпускала, что не давало облегчения. В самые острые моменты у него перед глазами вспыхивали разноцветные точки и кружилась голова.

После завтрака началась рутинная работа. Патрулирование. Проверка снаряжения. Поиски воды и пищи. Планирование путей отхода из лагеря. Вслушивание в треск статики на случай некодированных переговоров имперцев или коерти. Чистка оружия. Поправка маскировки. Осмотр ран. Обучение Таракашки переговорам по связи «земля — борт». Обучение Таракашки сборке и починке прибора связи в экстренном случае. Маскировка патрульных троп. Маскировка следов, оставленных после маскировки патрульных троп.

До самой ночи Намир придумывал бойцам отделения разные занятия. Затем все они сгрудились вокруг обогревателя, пока Гадрен стоял на страже. Заснуть никто не мог.

Таракашка свернулась в клубок в спальнике, затем обернулась еще одним. Ее по-прежнему била дрожь. Намир смотрел на нее, когда боль не слишком сжимала голову. Он осознал, что после Винокурни она почти ничего не говорила.

Интересно, жалеет ли она, что покинула Хейдорал-Прайм, или думает о человеке, которого убила. Ему было нечем утешить ее. Да и не был он уверен, что хочет этого. В ее возрасте Намир и не в таких переделках бывал, и если она выживет, то не будет так переживать. Она станет лучшим солдатом, лучшим бойцом Сумеречной роты.

А если умрет, то к чему эти утешения в последний час?

— Таракашка. — Головня говорила тихо, но в ночи ее было четко слышно. Она прислонилась к камню и сидела прямо, хоть ей и было больно.

Девушка молча посмотрела на нее.

— Хочешь, расскажу, как я присоединилась к Сумеречной? — Слова Головни застали Намира врасплох. Не будь ему так плохо, удивление отразилось бы на его лице.

Таракашка прикусила губу и кивнула. Она казалась испуганным ребенком — да она им и была, по мнению Намира.

— Повторять не буду, — сказала Головня, — а ты меня не выдашь. — Это было утверждение, а не вопрос.

Таракашка снова кивнула. Женщина отхаркнула комок слизи и начала рассказ.

— Я была охотником за головами, — сказала она. — Ну, ты знаешь. Это было почти двадцать лет назад, вскоре после того, как Император захватил власть. Вскоре после гибели джедаев.

Таракашка покачала головой, смущенно нахмурившись. Намир уже слышал от повстанцев это слово — «джедай», — они вроде были какими-то религиозными воинами, еще до Империи, но большего он не знал. Похоже, Таракашка тоже.

— Но не суть, — продолжила Головня. — Дело в том, что тогда все было лучше. Лучше, чем сейчас. Лучше, чем во время Войн клонов. Люди уважали закон. Империя оберегала их. Но войны сделали свое дело. Я в основном работала на Тангенине. Тамошняя инфраструктура была сильно повреждена сепаратистами, и в дело вступили преступные синдикаты, выжимавшие из людей последнее за еду, транспорт, все самое необходимое. Имперские военные делали, что могли, но грабители и спекулянты продолжали свои дела в тени, потому приходилось нанимать таких, как я. Империя никогда не любила охотников за головами, но на Тангенине были убийцы и спекулянты, которых надо было отлавливать. Я гордилась своей работой. — Голова женщины упала, и Намиру на мгновение показалось, что она умерла. Однако Головня расправила плечи и, глядя куда-то вдаль, продолжила: — Не знаю, в какой момент все пошло не так, но когда на Тангенин вернулся закон, Империя превратилась из того, чем была… в то, что имеем сейчас. Я поймала человека, который воровал преобразователи энергии, и его упекли на каторгу пожизненно. Я выследила главаря банды, наркодилера — подонка из подонков, — а он подкупил судью, и его освободили.

Она говорила просто и ровно, словно рассказывала об ужасах, которые не хотела пережить вновь. Было видно, что Таракашка хочет узнать больше, с подробностями, но понимает, что не надо выспрашивать. Может, побоялась, что, если спросит, Головня действительно расскажет.

Но хотя бы на ее лице больше не боролись боль с тошнотой.

Головня словно не заметила невысказанного вопроса девушки.

— Несколько лет назад, — продолжила она, — я решила, что мне надо остановиться. Мы закончили выкорчевывать последний большой синдикат, и я устала от крови. Многие отказывались сдаваться, зная, что их ждет в тюрьме. — Сделав паузу, она продолжила: — Мне нужна была передышка. Так что следующую работу я взяла не на Тангенине, а подальше от Центральных миров. Подальше от городов, преступности и бюрократии.

— Капитан Ивон? — спросила Таракашка.

— Он самый, — ответила Головня. — Я нечасто охотилась за повстанцами, но это заняло меня на какое-то время. — Тень улыбки скользнула по ее губам. — Выследить Сумеречную роту удалось не сразу, но солдаты в увольнительной делают всякие глупости. Разговаривают, с кем не следовало бы…

— Тебе на будущее, — пробормотал Намир, хотя не был уверен, что Таракашка слышит его.

— …и расслабляются, рассказывают о следующем назначении. Не прошло и четырех месяцев, как я явилась добровольцем во время очередного набора. Дело было на Вероне. Не стану углубляться в детали. Вкратце — я солгала, провезла тайком свое снаряжение и стала ждать удобного случая, чтобы прикончить Горлана и сбежать. Но когда подвернулась возможность, я уже успела познакомиться с солдатами. Увидела, что, возможно, в их борьбе есть смысл.

— Ты передумала? — спросила Таракашка.

Женщина едва заметно покачала головой, словно боялась, что потеряет сознание.

— Нет, пока не приставила ствол к голове капитана. Он не испугался, и мы поговорили. Горлан предложил мне работу, а я согласилась.

Таракашка кивнула, чуть отводя взгляд от Головни.

— Я не жалею, — сказала Головня. — Ни о том, что вступила в Сумеречную, ни о прежней жизни.

Намир зарылся в спальник и попытался не рассмеяться.

Гораздо позже, в тусклом предрассветье, Намир облегчился в лощине возле лагеря и вернулся к товарищам. На полпути он встретил Головню. Она сидела на булыжнике и чистила нож. Мужчина сел рядом с ней.

Некоторое время он смотрел, как солнечный свет обводит контуром тени. Наконец он сказал:

— Как ты умудрилась не рассказать всего?

Головня пожала плечами:

— Она слишком молода. Кроме того, через пару дней мы все умрем. Немного лжи не повредит.

Намир кивнул и ковырнул землю носком ботинка. Затем выдавил улыбку:

— Если мы все умрем, кто же отомстит Челис?

Головня снова пожала плечами:

— Насколько я вижу, ее информация была правдивой. Может даже, мы спасли немало людей от… — Она замялась, затем вытянула руку и посмотрела на ладонь. По запястью расползалась сыпь. — От этого. Не ее вина, что мы были недостаточно осторожны.

У Намира сыпь начиналась под шеей. Он заметил это, когда брился.

— Горлан-то этого не знает, — сказал он. — Если нам повезет, Челис все равно будут винить. Войска готовы камнями ее забить.

Головня подбросила нож и спрятала его в чехол.

— Ну ты и засранец, сержант. — Она не улыбалась. Намир рассмеялся.

— Когда помрем, — сказал он, — мне будет не хватать таких разговоров.

— Мне тоже, — сказала Головня. Она так и не улыбнулась, но когда Намир протянул ей руку, она пожала ее.

Десантный корабль прибыл через два дня.

Намир не очень помнил, что случилось потом. Помнил, как орал Гадрен, а Головня палила из бластера в небо, чтобы обозначить местоположение отделения. Он помнил, как пытался выползти из спальника в сторону корабля, когда тот сел, и от него прямо в сторону Намира пошли волнами пыль и жар. Он не помнил, как добрался до корабля, — видимо, Гадрен подхватил его и понес.

Сержант был вполне уверен, что наговорил непростительных вещей тому, кто пытался пристегнуть его к креслу. Ему хватило сил, чтобы затянуть ремни и сохранить сознание, пока его били об стену. Полумертвый или нет, он не желал быть солдатом, который хлопается в обморок при взлете.

На борту «Громовержца» он пытался отчитаться об уничтожении Винокурни каждому медику, который готов был слушать, затем понял, что Гадрен еще жив и вполне справится с этой задачей. Несколько дней медики проводили тесты — потом ему сказали, что на самом деле всего несколько часов. Ему сказали, что он подвергся действию только микроскопической дозы неочищенного неоружейного биотоксина. Это легко лечится.

Намир и его отделение будут в порядке.

Кампания на Коерти была завершена.

— Шагоход смотрит на нас сверху вниз, Х-истребитель не может достаточно спуститься, чтобы разнести пушку, и тут мы слышим этот барабанный бой. — Аякс шлепнул ладонью по исцарапанной металлической столешнице, и та глухо зазвенела.

— Ходи давай, — проворчала Головня.

Аякс пропустил ее слова мимо ушей:

— Но это не барабанный бой — это вся гребаная армия коерти. Мы их прежде вообще не видели, но я полагаю, что весь «репродуктивный сезон» кончился, потому как они буквально роились. Минут через десять весь гарнизон в огне, и лейтенант умоляет нас перестать бросать гранаты. «Мы победили! Победили! Оставьте хоть несколько для следующей миссии!» Половина Клуба смеялась вместе с Аяксом, в то время как другая презрительно фыркала. Гадрен шутливо шлепнул Аякса по спине:

— Возможно, коерти пригласят тебя на праздник другим разом, о могучий спаситель. — Голос его стал более печальным. — Пусть продолжают свою борьбу умело и удачливо.

— И без нас, — сказал кто-то.

Намир не видел, кто это был, но не мог не согласиться с этим утверждением, хоть и не стал бы говорить этого вслух в такой компании. Гадрен нахмурился, как и — к его удивлению — Головня.

— Хоть мы и закончили с джунглями, — сказал сержант, — все равно вы все ими воняете и, готов поклясться, в казармах завелся гнус.

Послышался одобрительный гул, и игра возобновилась. Намир вполглаза следил за ее ходом и, читая отчеты по результатам боестолкновений, подсчитывал убитых и раненых. Относительно немногих бойцов Сумеречной, павших на передовой, уже оплакали. Больше о них пока вспоминать не будут, в здравом уме так точно. Список раненых оказался куда более суров. Намир опасался, что придется переназначать бойцов отделения для компенсации.

Все тринадцать новобранцев, посланных в дело, уцелели и держались по большей части адекватно: Корбо, который пронес нож в камеру Челис, прикончил с полдесятка врагов. Тот задрипанный мужичонка, которого Намир отметил как потенциального шпиона во время набора, принял на себя скользящий бластерный выстрел, прикрывая собой коерти. Намиру встретились лишь два донесения, где говорилось о совершенно неадекватных новобранцах. Что ж, куда лучше, чем обычно. Это вселяло уверенность, что Сумеречная восстановит свои ряды к моменту очередного крупного наступления.

— Слушай, сержант, — провозгласил Аякс, подвинув груду кредитов к Гадрену, — а есть новости о Рыбоглазой роте?

Намир нахмурился:

— А чего это ты вдруг про них вспомнил? — Рыбоглазой называли Шестьдесят восьмую роту Альянса, морское подразделение. Сумеречная как-то раз пересекалась с ними, но уже много месяцев о них почти ничего не было слышно, хоть и ходили кое-какие слухи.

— Кучу новостей пропустил, пока блевал и бредил, — едва разборчиво хмыкнула Дергунчик.

Аякс рассмеялся, затем сказал:

— Оказалось, Коерти была не единственной целью на этой неделе. Арьергардные бои повсюду… Двадцать первая была на Бестине. Желчная рота — на какой-то планетарной свалке. Они потеряли свой транспорт, но нашли замену.

— Так все было скоординировано? — сказал Гадрен. — Последний рывок, чтобы позволить флоту завершить отход из Среднего Кольца…

Дергунчик продолжала бормотать:

— Боевые корабли удирают недостаточно быстро? Бросайте пехоту в мясорубку, и все наладится.

Новости о скоординированном отступлении не удивили Намира. Он этого не ожидал, но следовало догадаться, что одной роты на одной планете недостаточно, чтобы отвлечь весь Имперский флот. И все же что-то в этой новости терзало его, хотя он не мог понять, что именно.

— Я спрошу капитана о Рыбоглазой, — сказал он и со стоном встал. — Мне через час встречаться с Горланом, и я уверен, что он с удовольствием поделится информацией.

Намир должен был встретиться с лейтенантом Сайргоном, а не Горланом, и тем не менее он вломился в кабинет капитана, чтобы представить отчет об успехах новобранцев. Сержант был краток, а Горлан внимательно слушал. Капитан всегда обращался с каждым так, словно собеседник был бездонным источником глубокомысленности и заслуживал терпения и внимания, несмотря на всю дурь, которую извергал. Это до невозможности раздражало Намира.

— А как твои? — спросил Горлан, когда сержант закончил. — Ты уже в порядке?

— Ничего, — сказал Намир. — Хотелось бы все же знать, за что мы умираем.

Он не это хотел сказать. Его это даже не волновало, хотя по смыслу было довольно близко.

— А ты как думаешь? — спросил Горлан.

Теперь он был обязан ответить.

«Мы прикрываем отступающий флот». «Мы спасаем коерти». «Мы проверяем информацию губернатора по поводу Винокурни». Все это было прекрасно, ясные цели миссии, но не одно и то же. Теперь мы дома и узнаем, что первое объяснение верное. Только это не так — не совсем так, — поскольку оказывается, что мы часть более крупной операции.

— Вы знаете, что не мне спрашивать о большой стратегии. Я сражаюсь, потому что сражается Сумеречная. Но мне не нравится, когда меня используют.

Горлан все так же терпеливо смотрел на него.

— У нас может быть не одна причина для действий?

— Нет, если мы хотим победить, — сказал Намир. — Вы ставите задачу, ваши войска ее выполняют.

Горлан открыл было рот, потом поднял палец, словно заставляя себя умолкнуть. Капитан зажмурился, открыл глаза и заговорил снова:

— Наша цель не завоевание, но алхимия. Трансмутация Галактики. Мы катализатор. Везде, где повстанцы соприкасаются с Империей, должно происходить изменение. Вещество угнетения становится веществом свободы, с каждым таким изменением высвобождаются чудовищные энергии — война, победа и поражение. Но алхимику нет дела до этих энергий. Это побочный продукт, не средство самой трансмутации. Для алхимика важна чистота катализатора. Остальное придет само. — Он пожал плечами и улыбнулся. — Ну, по большей части. Если мы сохраним силу наших принципов, остальное придет само. Ваша гибель на Коерти не остановила бы процесса. Если бы вся рота погибла, неужели флот не сумел бы отступить? Были бы уничтожены коерти? Стали бы мы меньше знать о намерениях губернатора Челис?

Эти слова ничего не значили для Намира. Он покачал головой и поморщился:

— Я хочу дать моим людям осязаемую цель, а не философию войны. Нечто, что позволит им сосредоточиться.

Горлан улыбнулся:

— Кажется, ты недооцениваешь своих людей, но об этом мы уже говорили.

Так и было — начиная со Смоляного пузыря и не раз после. Эти разговоры никогда не удовлетворяли Намира, но были дни, когда безумие Горлана — стремление пожертвовать Сумеречной ради его личного понимания победы — тревожило Намира больше, чем когда-либо.

Поздно вечером Намир отправился искать Таракашку. Ее не было в Клубе. Он не видел ее с того момента, как они покинули Коерти, хотя медики заверили его, что она здорова.

Один из людей сержанта Фектрина подсказал Намиру, куда идти, и он в конце концов нашел ее в тесном грузовом отсеке. Она сидела, прижавшись спиной к переборке, крепко обняв колени, дрожала и тихонько раскачивалась. Когда Намир вошел, она ожесточенно посмотрела на него.

— Все болеешь? — спросил он.

— Нет, — ответила Таракашка.

Намир обошел груду ящиков и запчастей для двигателей и прислонился спиной к стене рядом с Таракашкой, но не сел на пол. Таракашка глянула на него, затем снова уставилась на свои колени.

— Это просто сражение, — сказала она. — Мое первое. Я впервые убила человека.

— И тебя так ломает из-за парня, которого ты убила?

— Да, — ответила Таракашка.

— Гонишь, — фыркнул Намир.

Таракашка снова подняла взгляд. Сержант покачал головой.

— Многих корежит, когда приходится стрелять в людей, — сказал он. — Только это не твой случай. Потом — может быть, но сейчас у тебя проблемы посерьезнее.

Таракашка продолжала смотреть в пустоту.

Намир скользнул по переборке и сел рядом с ней, вытянув ноги. Он постучал пяткой по металлическому полу, прислушиваясь к почти глухому удару.

— Как давно ты перестала ширяться? — спросил он.

Таракашка покосилась на его ноги. Он увидел, как на ее лице промелькнула нерешительность, и неотрывно смотрел, пока она в конце концов не прошептала:

— С Хейдорала. Незадолго до того.

— За это тебя и отправили в исправительную колонию? — спросил Намир. — Наркотическая зависимость?

— В целом да, — кивнула Таракашка.

Намир продолжал говорить непринужденным тоном:

— Мне следовало заметить еще тогда. Пора бы уже научиться отличать нервную испарину от ломки.

Опять долгое молчание. Таракашка заговорила, запинаясь, словно выдавливала из себя слова:

— Я больше не ширяюсь. Я здесь, чтобы сражаться. Я не подведу.

— Конечно, — сказал Намир. — Все в порядке. У каждого свои проблемы.

Девушка слабо, неуверенно улыбнулась, вынужденно отвечая на грустную шутку командира.

Намир взял Таракашку за подбородок. Кожа ее была холодной и влажной. Он приподнял ее лицо:

— Мы защищаем своих. Понимаешь?

Она кивнула. Намир отпустил ее. Девушка не понимала.

Ее продолжало трясти. Костяшки рук, обхватывавших колени, побелели, словно только это могло не дать ее телу рассыпаться, как будто если она расслабится, то растворится и растечется по полу. Какое-то время Намир прислушивался к металлическому реву корабля и низкому, постоянному гулу двигателей, затем придвинулся к Таракашке и положил руки на ее плечи. Он ощущал влажность ее рубашки, чувствовал запах ее пота, слышал ее частое дыхание, словно у пойманного зверька. Мужчина легонько обнял ее. Таракашка на несколько секунд сжалась затем чуть расслабилась и припала к нему.

Они молча просидели всю ночь.