ПЛАНЕТА КРУСИВАЛЬ

Четвертый день сражения за башню

Девятнадцать лет после Войн клонов

Купол над башней маслянисто-радужно мерцал, как будто один из огромных инопланетных кораблей сбрасывал снаряды на Крусиваль. В вечерних сумерках его мерцание было даже ярче, чем горизонт, и он вспыхивал и сверкал все ослепительнее с каждым попаданием энергетического разряда, с каждым вражеским залпом. Зеленое и желтое пламя, изрыгаемое идеально ровными струями из далеких пушек, шло волнами по неестественной поверхности купола. Горящие, трескающиеся снаряды падали на него с визгом, их взрывы были способны сровнять с землей целый холм.

Снаружи, на расстоянии километра вокруг вздымающейся к небесам стальной башни, земля была усыпана пеплом, развороченным металлом и мертвыми телами. Тут и там желтые травинки пробивались сквозь искореженные обломки сбитого флаера. Окопы и каменные стены обрушились. Несколько отважных, но вместе с тем глупых мужчин и женщин припали к земле, периодически отстреливая захватчиков, расположившихся лагерем вне пределов видимости.

Битва была проиграна. Молодой человек по имени Хазрам понимал это. Еще важнее было то, что ее вообще нельзя было выиграть, и он ненавидел себя за то, что не понял этого раньше.

Он пополз в пыли, врываясь в землю пальцами и скребя ногами по камням. Что-то острое вдавилось ему в грудь, и он осторожно приподнялся на ладонь от земли, чтобы не порезаться о шрапнель. Вынырнув наружу, он ящерицей метнулся в укрытие. Оказавшись в развалинах окопа, юноша перевел дух.

Поднимать голову было смертельно опасно: сгоришь от лучевого оружия захватчиков, попадешь под выстрел снайпера, тебя разнесет на части одной из передвижных машин хозяев башни, которые без разбору уничтожали как своих, так и врагов. Или, если такая машина взорвется, тебя продырявит осколком.

Так много вариантов гибели.

Оказавшись в траншее, Хазрам ощупал себя на предмет ранений и крови и понял, что при нем больше нет корпускулярного бластера.

Он хрипло, болезненно хохотнул. Заряд у бластера полностью вышел в первый же день сражения. Это был его взнос — чистое полированное оружие, способное поспорить со всем, изготовленным на Крусивале, — за вступление в ряды союзников хозяев башни, чужаков, которые называли себя Первой Галактической Империей.

Теперь это казалось ему плохой сделкой. Он сражался за стольких хозяев — военачальника Малкана и его клан, Опаловую догму с сотнями доктрин и праведным рвением, Хозяйку монет и ее покрытых пылью приверженцев и еще многих. У каждого было свое собственное вымученное обоснование, почему они, и только они, имеют право владеть Крусивалем. Но он не мог вспомнить, когда его в последний раз интересовало мнение своих хозяев о справедливости их войны или когда он действительно верил, что Крусиваль под властью одного правителя будет отличаться от Крусиваля под властью его противника. Когда впервые за много лет из башни вышли посланцы Империи, заявив, что на планету идет враг и они дадут оружие любому, кто обещает сражаться за них, это показалось ему всего лишь очередной возможностью. Лучшей возможностью, которую Хазрам видел за много лет.

Он был слишком стар, чтобы переходить из одной фракции Крусиваля в другую. И уже не был мальчишкой, жаждавшим положить жизнь ради какого-либо дела. Из-за прежней службы его определяли либо в ряды подозрительных, либо в ряды отверженных. Выбора у него толком не было, и если он сумеет вооружить себя и своих союзников, как Малкан, создать свою мощную фракцию… Да, такая возможность была. А Империя просила помощи лишь в одном сражении.

Он взял с собой Пиру. Девушка была рядом еще со времен Догмы, она была его семьей. Он привлек и других — Тара и Мишру, против которых сражался до того, как они потеряли своих хозяев. Он подобрал их на городских улицах, где они, скрывая свои татуировки, грабили прохожих. В целом банда Хазрама насчитывала десять бойцов, готовых прекратить нырять из одной войны в другую.

Когда имперские войска в белой броне раздали им винтовки и приказали охранять башню от повстанцев, нападающих с воздуха, Хазрам посмотрел на свою шайку и увидел людей, переживших войну. Лучших воинов Крусиваля.

И почти все они погибли во время первой атаки.

Хозяева башни и их белые войска отошли под купол, оставив своих наемников сражаться с авангардом повстанцев. Империя точно знала, что жители Крусиваля не смогут победить. Они стали пушечным мясом. В лучшем случае они послужили отвлекающим средством. Какая-то тысяча бойцов и тысяча корпускулярных бластеров ничего не стоили по сравнению с арсеналом чужаков.

Хазрам далеко не сразу понял это и проклинал себя за недальновидность.

Он выбрался из окопа и вновь пополз по полю боя прочь от башни.

За его спиной послышался низкий гул. Оглянувшись через плечо, он увидел металлическую сферу размером с человеческую голову, плывшую над обломками. Ее единственный красный глаз смотрел то вперед, то назад. Эта штука принадлежала Империи, не повстанцам, но Хазрам знал, что она будет делать. Когда сфера замечала что-то движущееся, она ловила это взглядом. Вскоре прилетал флаер, а затем следовал «дождь смерти».

Вопреки здравому смыслу, Хазрам побежал. Бомбы флаера не оставят от него ничего, кроме воронки и пыли. Даже клочков не останется.

Он споткнулся раз, другой, чудом удержавшись от падения. После мучительно долгого перемещения ползком он забыл, насколько устал. Даже перед сражением он почти не ел, воруя, что мог, из военных лагерей или продавая всякие безделушки городским торговцам. Хазрам ощущал себя одновременно легким, как пушинка, и тяжелым, как гора. Перемахнув широким шагом через гребень холма, он уже оттолкнулся и тут увидел под собой резкий обрыв. Пролетев три метра по откосу, он жестко приземлился, подвернув щиколотку, и испустил протяжный стон.

Больше бежать он не мог. Хазрам притянул колени к груди и вжался спиной в узкую канавку под откосом. Он услышал грохот над холмом, и его осыпало пылью.

По крайней мере, он пережил флаер. Они редко заходили дважды.

— Хазрам? — услышал он тихий встревоженный голос, похожий на детский.

Он распрямил ноги, положил щиколотку в холодную грязь. Если ею не двигать, она не будет болеть. Юноша посмотрел в канаву и увидел дрожащую фигурку, растянувшуюся в нескольких метрах от него.

Пира изменилась со времен службы Догме. Хазрам видел, как она превращалась из маленькой, упрямой, длинноволосой девочки в высокую, худую, недокормленную женщину, которая брила голову, чтобы враг не мог схватить ее за волосы. Лицо ее было покрыто шрамами, и с момента их с Хазрамом расставания она обзавелась татуировкой вокруг рта, которой сейчас не было видно из-за красной корки, покрывавшей губы и подбородок Пиры.

— Я думала, флаеры достали тебя, — сказала она.

— А я — что тебя, — ответил он.

Пира не приблизилась к нему. Хазрам медленно подобрался к ней, приподнялся на руках. Она не шевельнулась. От нее пахло всеми страданиями, которые только способно вытерпеть человеческое тело.

— Нас разбили в пух и прах, да? — спросила она.

Хазрам кивнул. Он увидел, что вместо одной из ног у нее кровавое месиво из плоти из ткани.

— Я сделал неправильный выбор, — признал он.

Пира рассмеялась.

— Да уж, точно, — согласилась она. — Но не ты один.

Он попытался подползти к ней, сесть так, чтобы лучше видеть ее ногу. Девушка с неожиданной силой оттолкнула его.

— Заражение, — сказала она. — Если не ампутировать и не прижечь, ничего хорошего не будет.

Хазрам тихо, беззлобно выругался.

— Подождем, пока сражение утихнет, — сказал он. — Сбежим вместе.

— Так и планировала, — хмыкнула Пира. — Рада, что и ты до этого додумался.

Они сидели вместе, прислушиваясь к далекому лаю корпускулярных бластеров и грохоту разрывов. Часть сознания Хазрама — та, что десять лет сражалась, с самого подросткового возраста, которая знала, как среди ночи напасть на вражеский лагерь и перерезать глотку часовому, найти слабое место в блокаде, — перебирала варианты, пытаясь решить, что придется сделать, чтобы вытащить Пиру с поля боя и доставить к хирургу.

Остальная часть сознания думала, что бы такое сказать, пока девушка еще жива.

— Мы давно должны были погибнуть, — спокойно заметила Пира. — Что бы там ни было, хуже уже быть не может.

— В другой раз, — сказал Хазрам.

— В другой раз, — согласилась Пира.

Последнее, о чем они говорили, прежде чем Пира уснула, был хлебный пудинг со сладкими фруктами и поджаристой корочкой, который в Догме готовили по святым дням. В те времена, когда у этой секты было золото и еда. Пира обожала пудинг, хотя утром после него чесалась. Хазрам поделился с ней своей порцией в канун Вознесения Иеропринца, когда ей завязали глаза и заставили поститься в наказание за ошибки при чтении доктрин.

В предрассветных сумерках Хазрам оставил Пиру в канаве и снова пополз по мокрому от росы полю битвы. Он твердил себе, что вернется, если сможет — если найдет лекарство от гангрены или тележку, на которой сможет ее везти. Когда холмы остались позади, он по-прежнему верил, что у него есть шанс.

В ту ночь он наблюдал из руин монастыря Догмы за тем, как пылают холмы. Тогда он понял, что не вернется.

Башня пала на следующий день. Значит, победили повстанцы. Солдаты Империи в белом говорили, что башня — это передатчик, каким-то образом связанный с другими планетами, и поэтому они хотят ее сохранить. Хазрам задумался — вернется ли Империя, чтобы построить другую, или ее правители покинут Крусиваль навсегда? Мысль эта промелькнула в голове лениво и безразлично.

Товарищи Хазрама были мертвы. У него не было оружия и отряда, который защищал бы его, не было ни клана, ни фракции, которые кормили бы его. Он проводил дни в поисках пищи — разорял птичьи гнезда в монастыре ради яиц или прятался в траве или кустах, усталый, с кружащейся головой. То и дело он возвращался к мысли, что ему делать дальше. Если он вернется в город, его назовут неудачником, который погубил своих людей ради ложной надежды, оказался никчемным вождем и бойцом. Если повезет, за ним не будут охотиться и не прикончат за его прежнюю службу. Он сможет влачить существование нищего или вора.

Или, как отец, из бывшего солдата превратится в труса, изгоя, которого в городе будут терпеть из жалости, а в итоге какой-нибудь пацан пырнет его ножом в живот — как и отца когда-то.

Возвращаться в город нельзя.

Почти через неделю после падения башни, когда его голова пульсировала болью от голода и недосыпа, а грязная одежда провоняла потом, Хазрам увидел, как череда мужчин и женщин покидает город и тянется по дороге к руинам башни. Многие были вооружены, но направлялись явно не на войну — они шли поодиночке и группами, осторожно, как всякий благоразумный путник, но без страха попасться на глаза. Хазрам заметил их издалека и, не раздумывая, пристроился им в хвост. Ему ничего не оставалось, кроме как пытаться выжить.

К полудню они дошли до поля боя. Стервятники уже подобрали все, что было возможно, — люди забрали оружие погибших, сняли металл с машин, животные попировали падалью, — так что Хазрам не удивился тому, что цепочка путников обогнула место смерти. Юноша подумал было отделиться от них, поискать Пиру и остальных, но он повидал достаточно мертвых, чтобы понимать, что это не принесет ему радости. Да и посещение места неудачи не доставило бы удовольствия.

Потому он подтянулся поближе к путникам, следуя по тропинке, которую они протоптали в желтой траве. Перевалив возвышенность, он увидел, куда они идут: к кружку палаток, генераторов и механических машин. Это был лагерь чужаков, и поскольку солдат в белом там не наблюдалось, Хазрам понял, что это повстанцы. Группа спустилась с холма, прошла мимо часовых, которые хмурились или улыбались, глядя на скитальцев и махая им руками. Никто не остановил их вплоть до самого лагеря. Туда путники входили по одному — повстанцы уводили их в палатки Для беседы.

Хазрам прежде никогда не видел повстанцев вблизи. Одежда их была явно не с этой планеты. Она была прекрасно сшита из ярко покрашенной крепкой ткани, но тем не менее покрыта пятнами и порвана. У некоторых были шлемы и тяжелые бронежилеты, другие с виду вряд ли были готовы к битве, поскольку носили при себе только личное оружие. Те, кто не занимался прибывшими, перешептывались, смеялись или сидели возле своих палаток, жуя какое-то печенье в серебристой обертке. У них был гордый и усталый вид солдат-победителей.

Они казались слишком обычными, чтобы перебить товарищей Хазрама так быстро.

— Следующий! — раздался громкий, раскатистый, как взрыв бомбы, голос.

Хазрам внезапно понял, что оказался в первых рядах. К нему направлялось чудовищное, четырехрукое существо с головой демона — коричневой, шишковатой, увенчанной костистым гребнем и с широкой пастью. Одной рукой оно подозвало к себе Хазрама, осклабившись в кошмарной многозубой улыбке, нетерпеливо сверкая глазами.

Товарищи Хазрама были мертвы. Возвращаться в город было нельзя. Он шагнул вперед, и инородец повел его между двумя серебристо-зелеными палатками.

— Мы предпочитаем делать это внутри поселений, — заговорило существо, — но нас предупредили, что, если мы туда войдем, это будет расценено как агрессия. Клянусь, у нас нет планов на Крусиваль.

— Да чего тут ценного-то, — ответил Хазрам. Он окинул взглядом лагерь, бессознательно намечая пути отступления. Юноша не знал, чего ожидал или хотел чужак, да и не особо его это заботило.

Существо покачало головой, покривилось, но ничего не сказало. Вместе этого оно, скрестив ноги, село в пыль. Когда Хазрам сел рядом, инородец спросил:

— Итак, почему вы хотите присоединиться к повстанцам и воевать с Империей?

Так вот зачем здесь разбит этот лагерь? Хазрам ощутил себя дураком, раз не понял этого раньше. Они вербуют новобранцев. Он мог отвернуться и уйти прочь, но вместо этого, посмотрев некоторое время на чужака, заявил:

— Империя убила моих товарищей.

В какой-то мере это было правдой. Хазрам не питал злобы к хозяевам башни, но именно они были повинны в их смерти, хотя лично спусковой крючок не нажимали.

Инородец медленно покачал головой, сцепив две мясистые ладони:

— Так вы ищете мести?

Хазрам посмотрел на него и дал вопросу улечься в своей голове. Он мог отомстить. Он вполне мог вырвать бластер у какого-нибудь повстанца, перестрелять всех в лагере, прежде чем погибнет сам. Хазрам представил это, прокрутил картинку в голове. Ничего хорошего.

— Не совсем, — ответил он.

— Это хорошо. — Инородец снова обнажил зубы в улыбке. — Жажда мести выгорает слишком быстро. Но вот что я вам скажу: если вы будете с нами, то мы тоже будем оплакивать ваших друзей.

Хазрам лишь гаркнул в ответ. Существо захлопало нижними руками от удовольствия и принялось объяснять, какое место их рота занимает в Галактике.

Инородец заявил, что представляет Шестьдесят первую десантную роту Альянса, которая перемещается от планеты к планете по приказу командования. Она сражалась с Империей в тысячах битв на сотнях планет. Это кровавая работа, отметил инородец, за ничтожную награду. Но когда Хазрам спросил, он заверил его, что еды, одежды и оружия хватит на всех, «если не произойдет ничего совсем уж чрезвычайного».

— А как часто это происходит? — спросил Хазрам.

Инородец тихо хихикнул. Это было похоже на барабанную дробь.

— Чаще, чем хотелось бы, — ответил он.

Затем он начал расспрашивать о боевом опыте Хазрама. Сражался ли он прежде в составе группы? Умеет ли пользоваться бластером? «Такой молодой», — покачал он головой, когда Хазрам второй раз — видимо, сперва инородец не расслышал — сказал ему, как давно убивает других. Когда расспросы окончились, инородец с любовью заговорил о необычных пейзажах — бесконечных пустынях, летающих в облаках островах, разных представителях жизни, с которыми роте выпадала честь встречаться. Из этого Хазрам понял, что рота редко возвращается туда, где уже побывала. Если он вступит в ее ряды, вернуться на Крусиваль будет трудно, хоть ему и позволят покинуть роту по своему желанию.

Хазрам перестал прислушиваться к голосу инородца, когда тот начал говорить о справедливости дела повстанцев и ужасах Галактической Империи. Эту часть речи Хазрам мог произнести и сам — все призывы к войне одинаковы, он всю жизнь их слушал. Но мысль о том, чтобы покинуть Крусиваль…

Он никогда не вернется в этот город. Никогда не встретится с этой пустотой, не будет искать пропитание в покрытой кровью траве под его стенами.

Его отец выжил среди звезд. Он был уверен, что тоже сможет.

А если нет, то погибнет за сотню планет от дома.

Инородец спросил, действительно ли он желает сражаться против Империи зла за малое вознаграждение. Осознает ли, чего могут от него потребовать и ошеломляющий размах действий врага.

— Война есть война, — сказал Намир. — Вряд ли вы мне покажете то, чего я еще не видел.

Это был неверный ответ. Инородец закрыл глаза, потупил голову и испустил теплый, резко пахнущий выдох, затем расправил плечи и снова посмотрел на Хазрама.

— Мы уже приняли достаточно бойцов, — сказал он. Это был самый уклончивый отказ, но Хазрам понял.

Как и фракции на Крусивале, повстанцам нужны были умы, которые можно было перековать по своему вкусу.

Юные умы. Идеалистические умы. Хазраму места здесь не было.

Однако инородец продолжал говорить, подбирая слова:

— Но если мы не можем показать вам ничего, что вы еще не видели, то, быть может, вы можете показать что-нибудь нам? Человек — не только оружие. — Инородец говорил почти с надеждой, Хазрам не понимал почему, но, похоже, у него появился еще один шанс.

Оглядев лагерь, он попытался угадать, что нужно повстанцам. Хазрам не понимал принципов работы их технологий — даже их блестящие палатки казались волшебными. Юноша был знаком только с самым основным оружием. Он мог бы сдать им Крусиваль, сказать, какие фракции следует уничтожить в первую очередь, если они хотят завоевать планету, но это существо уже сказало ему, что у них нет такой цели.

Он посмотрел на других людей из города. Они неловко переминались в очереди, активно, дерзко или неохотно разговаривали с представителями повстанцев. Он заметил, как один из них глянул на инородца и кивнул, прежде чем отправить своего собеседника — юнца с густой бородой и в лохмотьях — ждать у палатки.

Хазрам понял, что надо делать.

— С ним будут проблемы, — сказал он, ткнув большим пальцем в бородатого юношу.

— Да? — удивился чужак.

— Может, он и говорит правильные вещи, — продолжал Хазрам, — но он хочет произвести впечатление. Показывает, что он взрослый, что вел трудную жизнь, — может, так и есть, насколько я понимаю. Но могу поспорить, что бластера он в руках не держал.

— Как я сказал, мы уже многих приняли. Возможно, в нем есть искра. Самоотверженность.

— Возможно, — пожал плечами Хазрам. — Но он никогда не признается в том, чего не умеет, если будет продолжать искать одобрения. И этой привычки вам из него не выбить, так что в бою из-за него кто-нибудь погибнет.

Инородец внимательно смотрел на Хазрама. Его шишковатая шея то вытягивалась, то сокращалась.

— Насколько вы в этом уверены?

Хазрам пожал плечами:

— Не до конца. Дайте мне минут двадцать поговорить с ним — тогда скажу точно.

— И каким образом? — спросил инородец.

Хазрам криво усмехнулся:

— Повоюйте с мое в разных армиях, начнете понимать, к чему люди склонны.

Инородец кивнул и без единого слова пошел прочь, дав Хазраму знак следовать за ним.

Около часа они молча бродили по лагерю, подходя к новобранцам на расстояние слышимости. Хазрам не говорил ничего, пока его не спрашивали, но периодически инородец просил его оценить того или иного новичка. Хазрам отметил покрытого шрамами однорукого ветерана, который горячо говорил о своем желании служить справедливому делу, и сказал чужаку, что этот человек будет с трудом осваивать инопланетные технологии, но в остальном это потенциально отличное приобретение. Он предостерег инородца по поводу женщины с татуировками самых жестоких последователей Малкана: сражаться она будет отчаянно, но она обучена драться в наркотическом дурмане, а в ясном уме ее саму мгновенно порешат.

К концу часа инородец привел Хазрама к тому месту, откуда они начали путь, и спросил:

— А если я возьму их всех? Если я скажу вам, что мой капитан приказал мне брать всех, кто сражается за правое дело?

— Я бы сказал, что вашему капитану нужно лучше подбирать себе людей.

Инородец оставался невозмутимым.

— А вы могли бы их обучать? — спросил он. — Могли бы сделать из них солдат, вместе с которыми были бы готовы сражаться?

Хазрам еще раз окинул взглядом лагерь, новобранцев и повстанцев.

— Выбора бы особо не было, — ответил он. — Будь они моими товарищами… я бы сделал все, что необходимо для их подготовки.

— Тогда, — сказал инородец, — возможно, что мы все же найдем для вас место.

Хазрам Намир не до конца верил, что он покинул Крусиваль, до тех пор, пока Гадрен — то самое существо из лагеря — не подвел его к иллюминатору космического корабля «Громовержец». С планеты он улетал на десантном корабле, и его чуть не вырвало в углу этой глухой, отчаянно дребезжавшей и клацавшей коробки. По трапу в стыковочном отсеке «Громовержца» он сходил на ватных ногах, шатаясь.

Никогда в жизни он не видел столько металла и пластика в одном месте. Шестьдесят первой десантной роте Альянса не надо было завоевывать Крусиваль. Будь им нужна планета, они могли бы купить ее.

После того как Гадрен ушел, Хазрам еще долго стоял у иллюминатора. Среди звезд Крусиваль казался маленьким и ничтожным. Просто серо-зелено-желтый пятнистый шарик, слишком незначительный, чтобы на нем был хотя бы один город, не то что народ.

Он задумался о том, что оставляет ради того, чтобы улететь в инопланетной клетке. Хазрам не ожидал, что будет тосковать по желтой траве или облакам. Они были основой его бытия — теперь эту основу выбили у него из-под ног.

Но когда его мысли возвращались к Пире, отцу и ко всем, кто остался далеко внизу, он казался себе легким и свободным, как этот корабль.

Он в конце концов вырвался.