Вся проблема в том, что в «Джанго освобожденном» абсолютно все герои выглядят нравственно неоднозначными. Можно согласиться с тем, что почти все чернокожие персонажи представлены подавленными людьми, не имеющими голоса, за исключением Джанго — сверхчеловека — и слуги мистера Кенди Стивена — тоже в каком-то смысле сверхчеловека, просто не выбравшего путь героя, но теплое место в существующей несправедливой системе рабовладения. Последний настолько яркий, что однозначно негативным персонажем его назвать трудно. В конце концов в культурно-исторических условиях США XIX столетия у черных была непростая судьба. Более того, Стивен куда более умный и самостоятельный, чем, скажем, адвокат мистера Кенди — мистер Моги. Джанго даже замечает, что мистер Моги у Кенди — что-то вроде раба. То же и с другими персонажами. Герой Вальца — обаятельный европейский гуманист, в силу своего гуманизма в некоторых отношениях слабый: он убивает преступников направо и налево, но, когда собаки грызут чернокожего раба или когда бойцы мандинго дерутся друг с другом, ему становится плохо. Обаятельный цинизм героя Ди Каприо точно так же не может не вызывать хотя бы некоторых позитивных эмоций. Каким бы жестоким, беспощадным и подлым он ни был, Кэлвин Кенди настолько харизматичный (и не меньший позер, нежели Кинг Шульц), что к нему невольно можно проникнуться чувством симпатии, иногда даже большей, чем по отношению к другим героям. Таким образом, рабовладельцы с Юга, включая «Большого папу», выглядят в фильме пусть и порочными, но обаятельными людьми.

У Тарантино оказывается все смешано: нет ни однозначно хороших, ни однозначно плохих. Если в «Бесславных ублюдках» некоторые нацисты репрезентируются неглупыми, то по большей части они все-таки показаны отрицательными персонажами, за исключением полковника Ганса Ланды. Нельзя сказать, что в «Джанго освобожденном» нет отрицательных героев, но, поскольку понятия добра и зла в фильме оказываются неоднозначными, в этом кино симпатизировать можно либо всем героям, либо не симпатизировать никому. В конце концов нелепые куклуксклановцы с плохо сшитыми мешками, среди которых появляется один из самых знаменитых молодых комиков Джона Хилл, вызывают скорее умиление или смех, но не презрение или неприязнь.

Является ли фильм критикой Тарантино табуированных (для некоторых, то есть для белых гетеросексуальных мужчин) тем американской культуры, которая может быть осуществлена только в форме иронии, или это всего-навсего шутки над священными местами истории США? С одной стороны, «Джанго освобожденного» можно воспринимать так же, как и «Бесславных ублюдков». Действительно, кто посчитает историю про то, как евреи-нацистоненавистники уничтожили Гитлера и всех глав Третьего рейха, чем-то реальным? Примерно то же можно наблюдать в «Джанго освобожденном». Персонажи в фильме часто намеренно переигрывают, а когда нужно уступить место на сцене другим героям, мгновенно стихают и исчезают в тени, хотя остаются в кадре. Они выглядят настолько нереально, что у зрителя не может сложиться иного впечатления, будто перед ним вовсе не альтернативная история и отнюдь не стилизация, а зарисовка популярного комика на определенную тему, когда он дал своему воображению разгуляться вдоволь. Иными словами, «Джанго освобожденный» всецело принадлежит кинематографическому пласту вселенной Тарантино.

Фильм посвящен не только и даже не столько рабству, хотя проблема испытаний чернокожих представлена в фильме куда острее, чем даже в «12 годах рабства» и других фильмах. Например, кое-что в кино все равно верно с исторической точки зрения. Александер Орделла отмечает, что исторически «опыт домашних рабов, таких как Стивен, зачастую сильно отличался от того, через что приходилось пройти рабам, работавшим в поле, а женщинам-рабыням, трудившимся в доме, часто приходилось дорого платить за то, что им дозволяли попасть в более привилегированное место»[348]. Этот момент хорошо проговаривается в фильме: мы видим «любимицу» мистера Кенди в его городских апартаментах, а Джанго рассуждает на тему того, что его жена не предназначена для работы в поле. Впрочем, эту систему мы видели еще в «Унесенных ветром». Однако Тарантино идет дальше и пренебрегает исторической точностью ради того, чтобы, с одной стороны, показать проблему острее, а с другой — доказать, что речь идет о кинематографическом пространстве, а не об истории. Например, большинство исследователей придерживаются позиции, что так называемых боев мандинго до смерти, скорее всего, не было[349]. Кажется, сам термин «мандинго» появился лишь в 1975 году: до того, как в прокат не вышел одноименный фильм Ричарда Фляйшера, никто не использовал это слово[350]. Это тот самый момент, когда историческая политика может совпасть с кинематографическим вымыслом, пусть и в виде эксплуатационного фильма.

Но самое главное в том, что по большому счету в нем, как и «12 годах рабства», белые рабовладельцы репрезентируются не как одномерные герои. Мистер Кенди — жертва обстоятельств. Возможно, на Севере он мог бы быть хорошим человеком: Кенди любит сестру (конечно, чересчур демонстративно) и питает самые нежные чувства к любимому рабу Стивену. А вот Шульц при всех его прогрессивных взглядах зарабатывает деньги не честным трудом, а тем, что убивает людей. Да, он убивает преступников, но что это меняет в конечном итоге? Почему он забросил практику дантиста? И раз уж ему так сильно претят убеждения южан, с какой стати он уехал в США? Он спокойно мог жить в своей Германии, пить пиво и есть сосиски, ожидая случая, когда можно было бы начать преследовать евреев (в «Бесславных ублюдках» его герою дали кличку «Охотник на евреев» — жестокая ирония Квентина Тарантино). А что чернокожие? Согласимся, что Стивен честно дослужился до управляющего на плантации? Кроме того, он примерно исполняет свою работу и действительно любит своего хозяина, а не держит фигу в кармане. А Джанго? Такой же убийца, как и Шульц. Правда, он убивает белых преступников, но это мало что меняет. Припомним также, что, хотя он и сомневался, стоит ли ему убивать человека при его сыне, в конце концов он выстрелил в жертву. Шульц же поощрял этот поступок, мотивируя тем, что при сыне убивать лучше: тогда мальчик услышит от отца прощальные слова. Разве мы можем классифицировать это как добро? А как Джанго вжился в роль черного специалиста по рабам, когда приехал в поместье Кендиленд? И если он не хуже Стивена, то уж точно не лучше. В другом контексте, но все же Дара Уолдрон очень точно подмечает, что Стивен, подчиненный Кенди, ничем не отличается от Джанго, подчиненного Шульцу; предмет и объект сливаются, история фильма вращается вокруг тупика, из которого нет выхода, — тупика, в котором жертвы становятся преступниками[351].

А что рабство? Это тоже любопытный момент. Начнем с того, что Стивен позволяет себе дерзить Кенди и даже хамить: он знает, что это сойдет ему с рук. Такая у них модель отношений: Стивен может ворчать, а Кенди это даже нравится. И если у Стивена и есть качество, которое достойно самой высокой похвалы, так это преданность. Иногда эта преданность чрезвычайно холуйская, но дело не в этом. Стивен любит хозяина. Правда, Кенди не просто хозяин, он нечто большее, он настоящий друг. В конце концов диалектика их отношений ведет к тому, что Стивен показывает, насколько он умнее Кенди и насколько превосходит его по части житейской мудрости. Он может легко манипулировать господином. Так что, кто из этих двух героев истинный раб, остается открытым вопросом.

Точно такая же тенденция наблюдается и в отношениях Шульца и Джанго. Поначалу Шульц является господином Джанго. Господином скорее в метафизическом смысле, нежели в буквальном: он предупреждает о том, что ему, культурному европейцу, претят представления южан о взаимоотношениях черных и белых. Сначала Шульц преобладает над Джанго во всех отношениях. Но Джанго — раб, он еще не «человек», потому что не сделал ничего человеческого. Однако Джанго начинает приобретать человеческий облик в метафизическом смысле тогда, когда мы впервые видим, как он совершает убийство. Убийство превращает его в человека и лишает рабской сущности. Вместе с тем, чем больше убивает Джанго, тем Шульц становится менее психологически и морально приспособленным к насилию. В конце концов все это приводит к тому, что Шульц теряет человеческий облик. При встрече со смертью рабов Джанго переживает это практически безболезненно, хотя убивают представителей его расы, а Шульц теряет человеческий облик, облик господина и уже не является таким эксцентричным и ярким, каким был до того.

Итак, хозяева Кенди и Шульц уступают своим «рабам». Джелани Кобб очень прозорливо утверждает, что настоящий конфликт в фильме строится не вокруг сторонников рабовладения против аболиционистов или вокруг рабов, которые восстают против своих хозяев, но между Джанго и Стивеном[352]. Поэтому, я убежден, мы должны рассматривать «Джанго освобожденного» прежде всего в метафизическом смысле — с помощью вульгарной диалектики. Тогда мы получим правильный ответ и на политический вопрос: что там с черными? Дело в том, что все второстепенные персонажи являются как бы фоном для главных героев и свидетельствуют о порочности социальной системы как таковой. Очень важно понять, что почти все черные в фильме — жалкие люди, лишенные достоинства, действительно не-люди. Они либо трусы, либо жестокие завистники. Но обратим также внимание и на окружающих главных героев белых людей. Они не менее жалкие, нежели их чернокожие рабы. В частности, упоминаемый мистер Моги. Но Тарантино интересуют только «сверхлюди» независимо от их моральных качеств. Причем двое — Джанго и Стивен.

Итак, перед нами парная диалектика господина и раба: Джанго становится господином Шульца, а Стивен — Кенди. То есть сверхлюди с черным окрасом кожи начинают доминировать над белыми. В итоге черные одерживают победу над белыми. И хотя, конечно, Джанго убьет Стивена (а мало ли устраивают разборок между собой черные?), речь не об этом. Если мы все же не устоим перед соблазном и проведем аналогию между «Джанго освобожденным» и правлением президента Обамы, то процитируем в заключение ту же Дару Уолдрон, которая увидела в фильме ровно то, что в нем есть: «Настоящая трагедия заключается в том, что система регулируемого радикального зла в виде рабства уничтожает „идентичность“, связанную с подавляемой „группой“. И потому история Джанго становится травмой. Джанго не может быть всепобеждающим спасителем своего народа, частью которого является, потому что группа материализуется ex post facto в историческом континууме. Как говорится в названии, Джанго освободился, но из-за того, что его люди все еще в цепях, они не могут быть его людьми»[353].