Герр Шефер снял шляпу и вытер пот со лба. Жарко. Он был голоден и хотел пить – особенно пить. Но больше всего его мучила тревога. Перед ним раскинулось огромное пространство желтого вельда. Позади него линию горизонта прерывали «бугры» внешней части рифа. А издалека, со стороны Йоханнесбурга, доносились звуки, напоминающие раскаты грома. Но то был не гром, герр Шефер слишком хорошо знал это. Звуки были монотонными и повторялись через равные промежутки времени; они провозглашали триумф закона над силами Революции.

Между прочим, все это очень действовало на нервы герра Шефера. Положение, в котором он оказался, было неприятным. Быстрое и эффективное объявление военного положения, потом драматичное появление солдат Смэтса[22], простреливших шины его автомобиля, – все это сорвало тщательно составленные планы Шефера и его друзей, а сам он едва избежал ареста. В данный момент Шефер остался на свободе, но его нынешнее положение было неприятным, а будущее выглядело слишком неясным, чтобы оказаться приятным.

На хорошем, резком немецком языке он проклинал эту страну, климат, компанию «Рэнд» и всех ее рабочих, – и в особенности своих последних нанимателей, красных. В качестве платного провокатора он выполнял свою работу с истинно немецкой эффективностью, но его военное воспитание и годы службы в германской армии в Бельгии заставляли его восхищаться напором Смэтса и искренне презирать необученную чернь, не ведающую дисциплины, которая разбежалась при первом же настоящем испытании.

– Это сброд, – мрачно произнес герр Шефер, облизывая потрескавшиеся губы. – Свиньи! Никакой строевой подготовки. Никакого порядка. Никакой дисциплины. Оборванцы-коммандос разъезжают по всему вельду… Ах, если б у них был хоть один прусский сержант-инструктор!

Шефер невольно выпрямил спину. Целый год он пытался приучить себя горбиться, что вместе с клочковатой бородой не позволило бы усомниться, что он торгует невинными овощами – белокочанной и цветной капустой и картошкой. По его спине пробежал холодок, когда он подумал о том, что как раз в данный момент некоторые бумаги уже попали в руки военных, – бумаги, в которых слово «капуста» стоит напротив слова «динамит», а картофель обозначен как «детонаторы».

Солнце клонилось к горизонту. Вскоре наступит вечерняя прохлада. Если б он только сумел добраться до дружественной фермы (Шефер знал, что в здешних местах есть одна или две таких фермы), он нашел бы кров на ночь и подробные объяснения, которые утром помогли бы ему найти дорогу к свободе.

Внезапно он прищурил глаза, заметив что-то вдалеке, слева.

– Маис! – произнес герр Шефер. – Там, где растет маис, должна быть неподалеку ферма.

Его рассуждения оказались правильными. Грубая колея пролегала через полосу обработанной земли. Сначала он подошел к группе краалей[23], проворно обошел их стороной (так как не хотел, чтобы его заметили, если ферма окажется не из тех, которые ему нужны), и, огибая невысокий холм, неожиданно вышел к самой ферме. Это было обычное низкое здание с гофрированной крышей и высокой террасой, тянущейся вдоль дома с двух сторон.

Солнце уже садилось – красное, яростное расплывшееся пятно на горизонте, – а в открытых дверях стояла женщина и смотрела в сгущающиеся сумерки. Герр Шефер натянул шляпу на глаза пониже и поднялся по ступенькам.

– Это, случайно, не ферма мистера Хеншеля? – спросил он.

Женщина молча кивнула, глядя на него широко открытыми голубыми глазами. Шефер издал глубокий вздох облегчения и тоже посмотрел на нее с некоторым восхищением. Он ценил грудастых голландских женщин, таких как эта. Могучее создание, с пышной грудью и широкими бедрами; немолодая, ближе к сорока, чем к тридцати, светлые волосы, слегка тронутые сединой, просто разделенные на пробор над серединой широкого лба. В ней чувствовалась личность величавая и могучая, подобная жене древнего патриарха.

«Наверняка чудесная мать, – с восхищением подумал герр Шефер. – Будем надеяться, она еще и хорошо готовит!»

Его требования к женщинам были примитивны и просты.

– Мистер Хеншель меня ждет, я думаю, – сказал немец и прибавил чуть тише: – Меня интересует картофель.

Женщина ответила словами, которых он ожидал:

– Мы тоже выращиваем овощи. – Она правильно произнесла слова, но с сильным акцентом. Английский явно не был ее сильной стороной, и Шефер понизил свою оценку: по его мнению, она была из тех семей голландских националистов, в которых детям запрещалось говорить на языке незваных чужаков. Большой, почерневшей от работы рукой она показала куда-то за его спину: – Вы приехали из Йобурга[24], да?

Он кивнул:

– Там все кончено. Я едва спасся. Потом заблудился в вельде. Просто счастливый случай помог мне найти сюда дорогу.

Голландка покачала головой. Странная, восторженная улыбка осветила ее широкое лицо.

– Случая не существует – только Бог. Так входите.

Одобряя ее чувства, так как герру Шеферу нравились религиозные женщины, он переступил через порог. Женщина посторонилась, чтобы пропустить его; на ее лице все еще сияла улыбка, и в какое-то мгновение у герра Шефера промелькнула мысль, что здесь кроется нечто не совсем ему понятное. Он отмахнулся от этой мысли, как от не имеющей значения.

Дом был построен, как и большинство ему подобных, в форме буквы «Н». Во внутреннем зале, из которого открывались двери в комнаты по периметру всего строения, стояла приятная прохлада. Стол накрыт для трапезы. Женщина показала ему спальню, а когда он вернулся в зал, сняв сапоги с ноющих ног, то обнаружил, что его ждет Хеншель. Это был англичанин со злым, ничего не выражающим лицом, похожий на мелкую крысу, опьяненный звонкими лозунгами и фразами. Именно с такими людьми Шеферу приходилось работать, и он хорошо знал этот тип. Хеншель без умолку болтал, понося капиталистов, «богатеев, которые жиреют за счет бедняков», говорил о несправедливости Шахтной палаты, о героическом терпении рудокопов. Шефер устало кивал; все его мысли были заняты только едой и питьем.

Наконец появилась женщина, несущая супницу, из которой шел пар. Все уселись и набросились на еду. Это был вкусный суп. Хеншель продолжал говорить; его жена молчала. Шефер ограничился односложными восклицаниями или хрюкал в подходящий момент. Когда миссис Хеншель вышла из комнаты за следующим блюдом, он с восхищением произнес:

– Ваша жена – хорошая стряпуха. Вам повезло. Не все голландки хорошо готовят.

Хеншель уставился на него:

– Моя жена не голландка.

Шефер выразил взглядом изумление, но краткость ответа Хеншеля и некая внутренняя неловкость в нем самом не позволили ему задать дальнейшие вопросы. Странно, однако. Он был абсолютно уверен, что она – голландка…

После обеда Шефер сидел на террасе в прохладных сумерках и курил. Где-то за его спиной в доме хлопнула дверь. Вслед за этим раздался стук конских копыт. Его охватило смутное беспокойство, и он подался вперед, прислушиваясь к этому топоту, замиравшему вдали; потом сильно вздрогнул, обнаружив, что миссис Хеншель стоит рядом с ним с дымящейся чашкой кофе. Она поставила чашку на маленький столик рядом с ним.

– Мой муж поехал к Клоэте, чтобы договориться вывезти вас отсюда утром, – объяснила она.

– О, понятно.

Странно, но его беспокойство не уменьшалось.

– Когда он вернется?

– Где-то после полуночи.

Его беспокойство не утихало. И все же, чего он боится? Конечно, не того, что Хеншель сдаст его полиции. Нет, этот человек был довольно искренним – он ярый революционер. Все дело в том, что у него, Конрада Шефера, есть нервы! Немецкий солдат (Шефер подсознательно всегда считал себя солдатом) не должен иметь нервы. Он взял стоящую рядом с ним чашку и выпил ее, морщась, пока пил. Что за мерзкое пойло этот бурский кофе! Жареные желуди… Он был в этом уверен – жареные желуди!

Шефер поставил чашку, и когда он это сделал, у женщины, стоящей рядом с ним, вырвался глубокий вздох. Немец почти забыл о ее присутствии.

– Разве вы не присядете? – спросил он, но не сделал движения, чтобы подняться со своего места.

Она покачала головой:

– Мне нужно убрать и вымыть посуду и навести порядок в доме.

Шефер одобрительно кивнул.

– Дети уже легли спать, я полагаю, – доброжелательно произнес он.

Помолчав, она ответила:

– У меня нет детей.

Шефер удивился. С первой минуты, как он ее увидел, она определенно ассоциировалась у него с материнством.

Миссис Хеншель взяла чашку и пошла с ней к двери. Потом сказала через плечо:

– У меня был один ребенок. Он умер…

– Ах!.. Мне очень жаль, – добрым голосом отозвался Шефер.

Женщина не ответила. Она стояла неподвижно. И внезапно тревога Шефера вернулась, стократно усилившись. Только на этот раз он точно связал ее – не с этим домом, не с Хеншелем, но с этой величавой, медленной женщиной, с женой Хеншеля, которая не была ни англичанкой, ни голландкой. В нем снова пробудилось любопытство, и он напрямую задал ей вопрос. Кто она по национальности?

– Фламандка.

Миссис Хеншель резко произнесла это слово, а затем прошла в дом, оставив герра Шефера обеспокоенным и смущенным.

Фламандка… Вот в чем дело. Фламандка! Его мысли забегали взад и вперед, от болотистых равнин Бельгии к выжженным солнцем плато Южной Африки. Фламандка! Ему это не нравилось. И французы, и бельгийцы ужасно неразумны! Они не умеют забывать.

Мысли Шефера странно путались. Он зевнул раза два или три, широко открывая рот. Ему следует лечь в постель и спать… спать… Ба! Каким горьким был этот кофе, он до сих пор ощущал его вкус…

В доме зажегся свет. Шефер встал и пошел к двери, на удивление нетвердо держась на ногах. Внутри дома эта крупная женщина сидела и читала при свете маленькой масляной лампы. Герр Шефер, как ни странно, успокоился при виде тяжелого тома у нее на коленях. Библия! Он одобрял женщин, читающих Библию. Сам был религиозным человеком – и твердо верил в немецкого бога, бога Ветхого Завета, бога крови и битв, грома и молнии, материальных наград и жестокого, весомого возмездия, быстро следующего за гневом и ужасного по силе ярости.

Шефер подошел к стулу, пошатываясь (да что такое с его ногами?), и странным, глухим голосом, подавляя очередной раздирающий рот зевок, спросил у нее, какую главу она читает.

Ее голубые глаза под ровными бровями посмотрели на него; в их глубине скрывалось что-то непонятное. Там могла бы смотреть пророчица израильская.

– Четвертую главу книги Судей.

Шефер кивнул, снова зевнув. Он должен пойти спать… но сделать усилие, чтобы встать, оказалось для него непосильным… веки его сомкнулись…

«Четвертая глава книги Судей». Что написано в четвертой главе книги Судей? Его тревога вернулась, разрослась – и превратилась с ужас. Что-то тут не так… Судьи… Но сон одолел его. Он провалился в его глубину – и ужас вместе с ним…

* * *

Шефер проснулся, с трудом вытаскивая себя из бессознательного состояния. Прошло время – много времени, он был в этом уверен. Где он находится? Немец заморгал, глядя вверх на свет… у него болели руки и ноги… его тошнило… во рту еще ощущался вкус того кофе… Но что это? Он лежал на спине, связанный по рукам и ногам обрывками полотенец, а над ним возвышалась мрачная фигура женщины, которая не была голландкой. Рассудок вернулся к нему вспышкой острого, отчаянного страха. Он в опасности… в большой опасности…

По его глазам она увидела, что Шефер приходит в сознание, и ответила, будто он заговорил с ней:

– Да, теперь я вам расскажу. Вы помните, как проходили через местечко под названием Вогплат, в Бельгии?

Шефер вспомнил это название. Какая-то жалкая деревушка, через которую он проходил со своим полком.

Кивнув, она продолжила:

– Вы подошли к моему дому вместе с другими солдатами. Мужа не было дома, он ушел в бельгийскую армию. Мой первый муж, не Хеншель. Мы с ним были женаты всего два года. Мальчик, мой малыш – ему было всего четыре года – выбежал из дома. Он начал плакать – какой ребенок не заплакал бы? Он боялся солдат. Вы приказали ему прекратить. Он не мог. Вы схватили топор – о боже! – и отрубили ему руку! Затем рассмеялись и сказали: «Эта рука никогда не поднимет оружие против Германии».

– Это неправда, – пронзительно крикнул Шефер. – А даже если и так – то была война!

Не обратив внимания на его крик, она продолжала:

– Я ударила вас по лицу. Какая мать поступила бы иначе? Вы схватили ребенка… и швырнули его об стену…

Она умолкла – голос ее прервался.

Шефер слабо бормотал, бросив попытки отрицать:

– То была война… то была война…

На его лбу выступил пот. Он был наедине с этой женщиной, никто не мог ему помочь…

– Сегодня я сразу же узнала вас, несмотря на бороду. Вы меня не узнали. Вы сказали, что сюда вас привел случай, но я знала, что это сделал Бог…

Грудь ее вздымалась, глаза горели фанатичным огнем. Ее бог был богом Шефера – богом возмездия. Ее вдохновляло странное, суровое неистовство древней жрицы.

– Он отдал вас в мои руки.

С губ Шефера хлынул бессвязный поток слов, аргументов, молитв и призывов к милосердию, угроз. Но все это ее не тронуло.

– Бог послал мне еще один знак. Когда открыла Библию сегодня вечером, я увидела, чего Он от меня ждет. «Благословенна над женщинами да будет Иаиль, жена Хевера Кенита…»

Она нагнулась и подняла с пола молоток и несколько длинных, блестящих гвоздей…

Из горла Шефера вырвался вопль. Теперь он вспомнил четвертую главу книги Судей, ту драматичную историю преступного нарушения правил гостеприимства. Сисару[25], бегущего от своих врагов… женщину, стоящую у входа в шатер… Иаиль, жену Хевера Кенита…

Звучно, своим низким голосом с сильным фламандским акцентом, с глазами, сверкающими так, как, возможно, они сверкали в те древние времени у израильтянки, она произнесла с торжеством:

– Вот день, в который Господь предал врага моего в руки мои…