Мистер Уинберн не рассказал дочери о своем сне и о его продолжении. В том, что это не было игрой его воображения, он был уверен; вскоре после того случая он снова слышал плач в дневное время. Ветер завывал в дымоходе, но это был отдельный звук: явственный, жалобный, надрывный плач, ошибиться было невозможно.

Мистер Уинберн также выяснил, что не только он его слышал. Он подслушал, как служанка говорила горничной: «Мне кажется, что няня плохо обращается с мистером Джеффри; я слышала, как он сегодня утром так плакал, что сердце разрывалось». Джеффри спустился к завтраку и к ленчу, сияющий здоровьем и счастьем; и мистер Уинберн понял, что плакал не Джефф, а тот, другой ребенок, чьи шаркающие шаги неоднократно заставляли его вздрагивать.

Одна лишь миссис Ланкастер ничего не слышала. Возможно, ее уши не были настроены на прием звуков из иного мира.

И все же однажды она тоже испытала шок.

– Мама, – жалобно произнес Джефф, – я бы хотел, чтобы ты позволила мне поиграть с тем мальчиком.

Миссис Ланкастер с улыбкой подняла глаза от письменного стола.

– С каким мальчиком, дорогой?

– Я не знаю, как его зовут. Он был на чердаке, сидел на полу и плакал, но он убежал, когда увидел меня. Наверное, он слишком робкий (он произнес это слово с легким презрением), как маленький, а потом, когда я был в детской и что-то строил, я увидел, что он стоит в дверях и смотрит, как я строю, и он выглядел таким ужасно одиноким, словно хотел поиграть со мной. Я сказал: «Иди сюда, построим паровоз», но он ничего не ответил, просто смотрел, будто… будто видел много шоколадок, а его мама не велела ему к ним прикасаться. – Джефф вздохнул, очевидно, на него нахлынули его собственные грустные воспоминания. – Но когда я спросил у Джейн, кто он такой, и сказал ей, что хотел поиграть с ним, она ответила, что в доме нет никакого маленького мальчика, и велела не рассказывать выдумки. Я совсем не люблю Джейн.

Миссис Ланкастер встала.

– Джейн права. Не было никакого мальчика.

– Но я его видел. Ох, мамочка, позволь мне поиграть с ним, он выглядел таким ужасно одиноким и несчастным. И мне очень хочется что-нибудь сделать, чтобы ему стало лучше.

Миссис Ланкастер собиралась сказать еще что-то, но ее отец покачал головой.

– Джефф, – очень мягко сказал он, – этот бедный мальчик действительно одинок, и, возможно, ты можешь как-нибудь его утешить; но ты должен сам придумать, как это сделать, – как в головоломке, понимаешь?

– Потому что я уже большой и должен сделать все это сам?

– Да, потому что ты становишься большим.

Когда сын вышел из комнаты, миссис Ланкастер нетерпеливо повернулась к отцу.

– Папа, это абсурд. Поощрять мальчика, чтобы он верил в досужие выдумки слуг!..

– Никто из слуг ничего не рассказывал мальчику, – мягко возразил старик. – Он видел то, что я слышу и что я мог бы увидеть, наверное, если бы был в его возрасте.

– Но это такая чепуха! Почему я ничего не вижу и не слышу?

Мистер Уинберн улыбнулся странной, усталой улыбкой, но ничего не ответил.

– Почему? – повторила его дочь. – И почему ты ему сказал, что он может помочь этому… этому… Все это невероятно!

Старик задумчиво посмотрел на нее.

– Почему бы и нет? – ответил он. – Ты помнишь эти слова:

У Джеффри это есть – слепое понимание. Все дети обладают им. Только повзрослев, мы его теряем, отбрасываем от себя. Иногда, уже в старости, слабый отсвет возвращается к нам, но Лампа ярче всего горит в детстве. Вот почему я думаю, Джеффри может помочь.

– Я не понимаю, – слабо прошептала миссис Ланкастер.

– И я понимаю не больше. Этот… этот ребенок в беде и хочет, чтобы его освободили. Но как? Я не знаю, но об этом ужасно думать – ребенок, плачущий навзрыд…