Эркюль Пуаро окинул дом пристальным, оценивающим взглядом. Затем – окружающую его местность, магазины, большое здание фабрики справа, дешевый многоквартирный жилой дом напротив.

Потом он снова перевел глаза на Норуэй-хаус, реликт прежней эпохи – эпохи простора и досуга, когда тот высокомерно возвышался в окружении зеленых полей. Ныне дом, забытый и утонувший в бурном море современного Лондона, стал анахронизмом, и даже один человек из пятидесяти не сказал бы вам, где он стоит.

Более того, очень немногие могли бы припомнить, кому он принадлежит, хотя его владелец слыл одним из самых богатых людей в мире. Но деньги так же способны уберечь человека от известности, как и принести ее. Бенедикт Фарли, этот эксцентричный миллионер, предпочитал не рекламировать свою резиденцию. Самого его редко видели, он нечасто появлялся в обществе. Время от времени Фарли присутствовал на собраниях совета директоров; его худая фигура, крючковатый нос и хриплый голос легко подавляли собравшихся членов совета. Кроме этого, он был просто хорошо известной, легендарной фигурой. Проявления его странной жадности, равно как и его невероятной щедрости… Более личные подробности – его знаменитый лоскутный халат, которому, по слухам, было уже двадцать восемь лет, его неизменная диета из капустного супа и красной икры, его ненависть к кошкам… Все это публика знала.

Знал это и Эркюль Пуаро. Но, собственно, вот и все, что ему было известно о человеке, которому он собирался нанести визит. Письмо, лежащее в кармане его пальто, почти ничего ему не сообщило.

Молча поглазев в течение пары минут на эту меланхоличную достопримечательность прошлой эпохи, сыщик поднялся по ступенькам к парадной двери и нажал кнопку звонка, взглянув при этом на аккуратные наручные часы, которые наконец-то заменили его прежние любимые карманные часы-«луковицу». Да, было ровно двенадцать тридцать. Как и всегда, Эркюль Пуаро пришел с точностью до минуты.

Дверь открылась ровно через положенный промежуток времени. Дворецкий, идеальный представитель своего вида, стоял, вырисовываясь на фоне освещенного холла.

– Мистер Бенедикт Фарли? – спросил Пуаро.

Беспристрастный взгляд окинул его с головы до ног, не обидно, но эффективно. «En gros et en détail»[12], – оценил про себя сыщик этот взгляд.

– Вам назначено, сэр? – спросил вежливый голос.

– Да.

– Ваше имя, сэр?

– Мсье Эркюль Пуаро.

Дворецкий поклонился и отступил назад. Маленький бельгиец вошел в дом. За ним закрыли дверь.

Но оставалась еще одна формальность, перед тем как ловкие руки взяли у посетителя шляпу и трость.

– Прошу прощения, сэр. Я должен попросить вас показать письмо.

Пуаро не спеша достал из кармана сложенное письмо и вручил его дворецкому. Последний, едва взглянув на него, вернул с поклоном. Сыщик снова положил его в карман. Содержание письма было простым.

Норуэй-хаус, В.8

Мсье Эркюлю Пуаро

Дорогой сэр!

Мистер Бенедикт Фарли хотел бы иметь честь воспользоваться вашим советом. Если то вам удобно, он будет рад, буде вы придете к нему по вышеуказанному адресу в 9.30 завтра утром (во вторник).

Искренне ваш,

P.S. Пожалуйста, возьмите с собой это письмо.

Дворецкий ловко освободил Пуаро от шляпы, трости и пальто.

– Пройдите. Прошу вас, наверх, в комнату мистера Корнуорти.

Он повел его наверх по широкой лестнице. Пуаро следовал за ним, с восхищением рассматривая дорогостоящие, роскошные objets d’art[13]. Его вкусы всегда были несколько буржуазными.

На втором этаже дворецкий постучал в дверь.

Эркюль Пуаро чуть-чуть приподнял брови. Это была первая режущая слух нотка. Потому что лучшие дворецкие не стучат в двери – и все-таки это был, несомненно, первоклассный дворецкий!

Это было, так сказать, его первое близкое знакомство с эксцентричностью миллионера.

Голос из комнаты что-то крикнул. Дворецкий, распахнув дверь, объявил (и Пуаро снова почувствовал нарочитый отход от общепринятых норм):

– Тот джентльмен, которого вы ожидаете, сэр.

Бельгиец прошел в комнату. Это было помещение довольно больших размеров, обставленное очень просто, в деловом стиле. Шкафы для хранения документов, справочники, пара мягких кресел и большой, солидный письменный стол, полный аккуратных папок с документами. Углы комнаты тонули в полумраке, так как единственным источником света служила большая настольная лампа под зеленым абажуром, стоящая на маленьком столике возле одного из кресел. Она была направлена так, что весь свет падал на того, кто шел от двери. Эркюль Пуаро слегка заморгал, поняв, что лампочка имеет мощность, по крайней мере, 150 ватт. В кресле сидел худой человек в лоскутном халате – Бенедикт Фарли. Голова выдвинута вперед – характерная для него поза, – крючковатый нос походит на птичий клюв. Надо лбом торчит хохол седых волос, как у какаду. Глаза, сверкающие за толстыми стеклами очков, с подозрением смотрят на посетителя.

– Э-э, – произнес он наконец; голос его звучал пронзительно и резко, с некоторой хрипотцой. – Значит, вы и есть Эркюль Пуаро, э?

– К вашим услугам, – вежливо ответил сыщик и поклонился, положив одну руку на спинку кресла.

– Садитесь, садитесь, – раздраженно произнес старик.

Эркюль Пуаро сел – и оказался в резком сиянии лампы. Прячась за этим сиянием, Фарли, кажется, внимательно рассматривал его.

– Откуда мне знать, действительно ли вы Эркюль Пуаро, э? – сварливо спросил он. – Скажите мне, э?

Маленький бельгиец еще раз достал из кармана письмо и подал его Фарли.

– Да, – неохотно признал миллионер. – Это оно. Это то, что я заставил написать Корнуорти. – Он сложил письмо и бросил обратно визитеру. – Значит, вы и есть тот самый человек, да?

Слабо махнув рукой, Пуаро сказал:

– Уверяю вас, тут нет никакого обмана.

Бенедикт Фарли вдруг захихикал:

– Именно это говорит фокусник, перед тем как достать из шляпы золотую рыбку! Эти слова являются частью фокуса, знаете ли…

Пуаро не ответил. Фарли внезапно спросил:

– Думаете, я – подозрительный старик, э? Именно так. Никому не доверяй! Таков мой девиз. Нельзя никому доверять, когда ты богат. Нет-нет, это никуда не годится.

– Вы желали, – мягко произнес Пуаро, – проконсультироваться со мной?

Старик кивнул:

– Правильно. Всегда покупай самое лучшее. Вот мой девиз. Иди к эксперту и не считайся с расходами. Заметьте, мсье Пуаро, я не спросил у вас о вашем гонораре. И не собираюсь этого делать! Пришлете мне счет позже – не стану злиться на вас из-за него. Чертовы глупцы в молочном магазине думали, что могут взять с меня два и девять за яйца при рыночной цене два и семь – банда мошенников! Меня не надуешь. Человек из высшего общества не таков. Он стоит своих денег. Я сам из высшего общества – я знаю.

Эркюль Пуаро не ответил. Он внимательно слушал, слегка склонив голову набок.

Под бесстрастной внешностью сыщик скрывал охватившее его чувство разочарования. Он не мог точно определить, что его вызвало. До сих пор Фарли вел себя в соответствии со своим типом – то есть подтверждал распространенное мнение о себе; и все же Пуаро был разочарован.

«Этот человек, – с отвращением сказал он себе, – фигляр, просто фигляр, да и только!»

Пуаро знавал других миллионеров, также эксцентричных людей, – но почти в каждом случае он чувствовал некую силу, внутреннюю энергию, требующую уважения. Если они носили лоскутный халат, то лишь потому, что им нравилось носить такой халат. Однако халат Бенедикта Фарли – по крайней мере, так казалось Пуаро – был явной бутафорией. И сам этот человек словно сошел со сцены. Каждое произнесенное им слово было сказано лишь для того, чтобы произвести впечатление на Пуаро.

Он снова повторил, без всяких эмоций:

– Вы желали проконсультироваться со мной, мистер Фарли?

Манера поведения миллионера резко изменилась. Он подался вперед. Его голос понизился, стал похож на карканье:

– Да. Да… Я хочу послушать, что вы скажете – что вы думаете… Получать самое лучшее – вот мой путь! Лучший доктор, лучший детектив – мне нужны эти двое.

– И все-такие, мсье, я не понимаю.

– Естественно, – фыркнул Фарли. – Я еще не начал вам рассказывать.

Он еще больше подался вперед – и задал неожиданный вопрос:

– Мсье Пуаро, что вы знаете о снах?

Брови маленького бельгийца приподнялись. Он ожидал всего, но только не этого.

– По этому поводу, мсье Фарли, я должен рекомендовать вам «Книгу снов» Наполеона – или новейшего практикующего психолога с Харли-стрит[14].

Миллионер мрачно ответил:

– Я пробовал и то, и другое… – Возникла пауза; затем он продолжил – сначала почти шепотом, потом все более громким голосом: – Один и тот же сон, ночь за ночью. И я боюсь, я вам говорю, – я боюсь… Сон всегда один и тот же. Я сижу в своей комнате, соседней с этой. Сижу за своим письменным столом, пишу. Там стоят часы; я бросаю на них взгляд и вижу время – ровно двадцать восемь минут четвертого. Всегда одно и то же время, вы понимаете. И когда я вижу это время, мсье Пуаро, я понимаю, что должен это сделать. Я не хочу это делать – мне нестерпима эта мысль, – но я должен… – Его голос превратился в пронзительный крик.

– И что именно вы должны сделать? – невозмутимо спросил Пуаро.

– В двадцать восемь минут четвертого, – хрипло произнес Бенедикт Фарли, – я открываю второй ящик стола снизу с правой стороны стола, достаю револьвер, который держу в нем, заряжаю его и подхожу к окну. А потом… а потом…

– Да?

Бенедикт Фарли прошептал:

– Потом я стреляю в себя…

Молчание.

– Это и есть ваш сон? – спросил Пуаро.

– Да.

– Один и тот же каждую ночь?

– Да.

– Что же происходит после того, как вы стреляете в себя?

– Я просыпаюсь.

Пуаро кивнул, медленно и задумчиво.

– Интересно узнать, вы держите револьвер именно в том самом ящике?

– Да.

– Зачем?

– Я всегда его там хранил. Полезно быть готовым.

– Готовым к чему?

– Человек в моем положении должен быть бдительным, – раздраженно ответил Фарли. – У богатых людей есть враги.

Пуаро не стал развивать эту тему. Несколько мгновений он молчал, затем сказал:

– Скажите точно, зачем вы послали за мной?

– Я вам скажу. Прежде всего я проконсультировался с врачом – с тремя врачами, если точно.

– Да?

– Первый сказал мне, что все дело в диете. Это был пожилой человек. Второй оказался молодым мужчиной современной школы. Он заверил меня, что все зависит от некоего события, которое произошло со мной в младенчестве именно в это время суток – в три часа двадцать восемь минут. Я так твердо намерен, говорит он, не помнить об этом событии, что превращаю свое намерение в символ, уничтожая самого себя. Таково его объяснение.

– А третий врач? – спросил Пуаро.

Голос Бенедикта Фарли повысился до пронзительного гневного визга:

– Он тоже был молодым человеком. У него абсурдная теория! Он утверждает, что я устал от жизни; мол, она для меня настолько невыносима, что я намерен покончить с ней! Но поскольку признать этот факт было бы равнозначно признанию, что я, в сущности, неудачник, то я отказываюсь посмотреть в лицо правде, когда бодрствую. А вот когда сплю, все запреты снимаются, и я делаю то, что действительно хочу сделать. Я убиваю себя.

– По его мнению, вы действительно желаете, сами того не зная, совершить самоубийство? – спросил Пуаро.

Миллионер пронзительно закричал:

– Но это невозможно – невозможно! Я совершенно счастлив! У меня есть все, чего я хочу, – все, что можно купить за деньги! Это фантастика, невероятно даже предположить нечто подобное!

Пуаро с интересом смотрел на Бенедикта Фарли. Возможно, нечто в его дрожащих руках и дребезжащем пронзительном голосе служило предостережением о том, что его отрицание слишком яростное, что сама его настойчивость подозрительна. Сыщик ограничился тем, что спросил:

– И каково моя роль, мсье?

Фарли внезапно успокоился. Он выразительно постучал пальцем по столу рядом с собой.

– Существует еще одна возможность. И если она правильная, то вы – тот человек, который должен о ней знать. Вы знамениты, вы расследовали сотни дел – фантастических, невероятных дел! Вы должны знать, если кто-нибудь вообще знает.

– Знать что?

Голос Фарли опустился до шепота:

– Предположим, что кто-то хочет меня убить… Можно это сделать таким образом? Могут они заставить меня видеть этот сон каждую ночь?

– Вы имеете в виду гипноз?

– Да.

Эркюль Пуаро обдумал этот вопрос.

– Полагаю, это возможно, – наконец ответил он. – Но это больше вопрос к врачу.

– Вы на собственном опыте не встречались с подобными случаями?

– Точно с такими – нет.

– Вы понимаете, к чему я клоню? Меня заставляют видеть один и тот же сон, ночь за ночью, ночь за ночью… а потом – однажды – я не выдерживаю этого внушения и осуществляю его. Делаю то, что мне так часто снилось, – убиваю себя!

Маленький бельгиец покачал головой.

– Вы не думаете, что такое возможно? – спросил Фарли.

– Возможно? Это не то слово, которое я люблю употреблять.

– Но вы считаете, что это невероятно?

– Совершенно невероятно.

– Врач тоже так сказал… – пробормотал Бенедикт Фарли. Затем его голос снова стал пронзительным и громким, и он крикнул: – Но почему мне снится этот сон? Почему? Почему?

Сыщик снова покачал головой.

– Вы уверены, что никогда не сталкивались с таким случаем в вашей практике? – внезапно спросил Бенедикт Фарли.

– Никогда.

– Это я и хотел знать.

Пуаро деликатно откашлялся.

– Вы позволите задать вопрос? – спросил он.

– Какой вопрос? Какой вопрос? Говорите, что хотите.

– Кого вы подозреваете в желании убить вас?

– Никого, совсем никого, – резко ответил Фарли.

– Но эта мысль пришла вам в голову? – настаивал Пуаро.

– Я хотел знать, возможно ли это.

– Основываясь на своем собственном опыте, я должен сказать – нет. Вас когда-нибудь подвергали гипнозу, между прочим?

– Конечно, нет. Вы думаете, я дал бы подвергнуть себя такой глупости?

– Тогда, я думаю, можно сказать, что ваша теория определенно невероятна.

– Но сон, вы, глупец, этот сон…

– Сон, несомненно, удивительный, – задумчиво произнес Пуаро. Он помолчал, потом продолжил: – Я хотел бы увидеть сцену этой драмы – стол, часы и револьвер.

– Конечно, я отведу вас в соседнюю комнату.

Плотнее запахнув на себе полы халата, старик приподнялся с кресла. Потом неожиданно, словно его поразила какая-то мысль, снова сел.

– Нет, – сказал он. – Там нечего смотреть. Я вам рассказал все, что можно рассказать.

– Но я хотел бы увидеть своими глазами…

– В этом нет необходимости, – резко возразил Фарли. – Вы высказали мне свое мнение. Это всё.

Пуаро пожал плечами.

– Как вам будет угодно. – Он встал. – Очень жаль, мистер Фарли, что я не смог быть вам полезным.

Миллионер смотрел прямо перед собой.

– Не хочу устраивать тут никаких мошеннических проделок, – проворчал он. – Я изложил вам факты – вы не смогли ничего из них извлечь. Это закрывает дело. Можете прислать мне счет за консультацию.

– Не премину это сделать, – сухо произнес детектив и направился к двери.

– Постойте минутку. – Миллионер позвал его назад. – Это письмо – я хочу его вернуть.

– Письмо от вашего секретаря?

– Да.

Пуаро поднял брови. Затем сунул руку в карман, достал сложенный листок и отдал его старику. Последний внимательно рассмотрел его, потом положил на стол рядом с собой и кивнул.

Маленький бельгиец снова направился к двери. Он был озадачен. Его быстрый ум снова и снова обдумывал только что рассказанную ему историю. И все-таки, хотя его мысли были заняты, Пуаро мучило ощущение, что тут что-то не так. И это имело какое-то отношение к нему самому, а не к Бенедикту Фарли.

Когда он взялся за дверную ручку, в голове у него прояснилось. Он, Эркюль Пуаро, совершил ошибку! Сыщик снова вернулся в комнату.

– Тысяча извинений! Я так заинтересовался вашей проблемой, что сделал глупость. То письмо, которое я вам отдал… я по ошибке сунул руку в правый карман вместо левого…

– В чем дело? В чем дело?

– То письмо, которое я вам только что отдал, – это письмо с извинениями от моей прачки насчет стирки воротничков. – Виновато улыбаясь, Пуаро сунул руку в левый карман. – Вот ваше письмо.

Бенедикт Фарли выхватил у него письмо и проворчал:

– Какого черта вы не соображаете, что делаете?

Пуаро забрал письмо от своей прачки, еще раз мило извинился и вышел из комнаты.

На мгновение он остановился на просторной лестничной площадке. Прямо напротив него стоял большой старый дубовый диван, а перед ним – длинный узкий стол. На столе лежали журналы. Еще там стояли два кресла и столик с цветами. Это немного напоминало ему комнату ожидания у дантиста.

Дворецкий ждал его в холле внизу, чтобы выпустить.

– Вызвать вам такси, сэр?

– Нет, спасибо. Вечер чудесный, и я пройдусь пешком.

Несколько мгновений Эркюль Пуаро постоял на тротуаре, ожидая промежутка в потоке машин, чтобы перейти оживленную дорогу. Его лоб прорезала морщина.

– Нет, – сказал он сам себе. – Я совсем не понимаю. Все это бессмысленно. С сожалением должен это признать, но я, Эркюль Пуаро, совершенно сбит с толку.

* * *

Это были события, которые можно было назвать первым актом драмы. Второй акт имел место неделю спустя. Он начался с телефонного звонка от одного врача, Джона Стиллингфлита. Тот сказал, совершенно не придерживаясь врачебной этики:

– Пуаро, старина, вы?.. Это Стиллингфлит.

– Да, друг мой. В чем дело?

– Я звоню из Норуэй-хаус, дома Бенедикта Фарли.

– Вот как? – В голосе Пуаро зазвучал интерес. – И что с… мистером Фарли?

– Он мертв. Застрелился сегодня днем.

Пауза. Затем сыщик произнес:

– Да…

– Я замечаю, что вы не слишком удивлены. Знаете что-то об этом, старина?

– Почему вы так думаете?

– Ну, это не блестящая дедукция, или телепатия, или что-то вроде этого. Мы нашли письмо к вам от Фарли, в котором он назначил вам встречу примерно неделю назад.

– Понятно.

– У нас тут прикормленный инспектор полиции – нужно быть осторожным, вы же понимаете, когда один из этих миллионеров кончает с собой. Не могли бы вы пролить свет на это дело? Если да, то, может, приедете?

– Приеду немедленно.

– Очень любезно с вашей стороны, старина. Грязное же, видимо, дельце, а?

Пуаро просто повторил, что выедет тотчас же.

– Не хотите раскрывать секреты по телефону? Вы совершенно правы. Пока.

Через четверть часа маленький бельгиец уже сидел в библиотеке, длинной комнате с низким потолком в задней части Норуэй-хаус на нижнем этаже. В комнате находились еще пять человек: инспектор Барнетт, доктор Стиллингфлит, миссис Фарли, вдова миллионера, Джоанна Фарли, его единственная дочь, и Хьюго Корнуорти, его личный секретарь.

Инспектор Барнетт – скромный мужчина с выправкой военного. Доктор Стиллингфлит, чьи профессиональные манеры разительно отличались от стиля его беседы по телефону, – высокий молодой человек с вытянутым лицом, лет тридцати. Миссис Фарли – красивая темноволосая женщина, явно намного моложе своего мужа, с упрямо сжатыми губами и черными глазами, не выражавшими никаких эмоций; казалось, она полностью владеет собой. У Джоанны Фарли были светлые волосы и веснушчатое лицо, большой нос и подбородок она явно унаследовала от отца; глаза выражали ум и проницательность. Хьюго Корнуорти, привлекательный молодой человек, носил полностью соответствующую его должности одежду; он выглядел умным и знающим свое дело.

После приветствий и знакомства Пуаро просто и ясно обрисовал обстоятельства своего визита и рассказал ту историю, которую поведал ему Бенедикт Фарли. Он не мог пожаловаться на отсутствие интереса.

– Самая необычная история, какую я когда-либо слышал! – сказал инспектор. – Сон, а? Вы что-нибудь знали об этом, миссис Фарли?

Вдова чуть склонила голову.

– Мой муж упоминал об этом. Этот сон его очень тревожил. Я… я сказала ему, что все дело в несварении – его диета, знаете ли, была очень странной, – и предложила ему позвать доктора Стиллингфлита.

Молодой человек покачал головой.

– Он не консультировался со мной. Из истории, рассказанной мсье Пуаро, я понял, что он ходил на Харли-стрит.

– Я бы хотел услышать ваш совет начет этого, доктор, – сказал Пуаро. – Мистер Фарли сказал мне, что он консультировался с тремя специалистами. Что вы думаете о выдвинутых ими теориях?

Стиллингфлит нахмурился.

– Трудно сказать. Нужно принять во внимание: то, что он передал вам, не являлось в точности тем, что было сказано ему. Это была интерпретация дилетанта.

– Вы хотите сказать, что он употреблял неправильные выражения?

– Не совсем так. Я имел в виду, что они изложили это ему в профессиональных терминах, а он немного неверно их понял, а потом передал вам своим собственными словами.

– Значит, то, что он рассказал мне, было не совсем то, что сказали врачи?

– К этому все и сводится. Он просто все это немного неправильно понял, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Пуаро задумчиво кивнул.

– Известно, с кем он консультировался? – спросил он.

Миссис Фарли покачала головой, а Джоанна Фарли заметила:

– Никто из нас понятия не имел, что он с кем-то консультировался.

– Он говорил с вами об этом сне?

Девушка покачала головой.

– А с вами, мистер Корнуорти?

– Нет, он совсем ничего не говорил. Я написал вам письмо под его диктовку, но при этом понятия не имел, о чем он хочет с вами проконсультироваться. Я думал, что это, возможно, имеет какое-то отношение к некоей проблеме в бизнесе.

– А как насчет реальных фактов смерти мистера Фарли? – спросил Пуаро.

Инспектор Барнетт вопросительно посмотрел на миссис Фарли и на доктора Стиллингфлита, а затем взял на себя роль рассказчика.

– Мистер Фарли имел привычку работать в своей комнате на втором этаже каждый вечер. Насколько я понял, маячила перспектива крупного слияния предприятий…

Он взглянул на Хьюго Корнуорти, который произнес:

– Компания «Консолидейтед коучлайнз».

– В связи с этим, – продолжал инспектор, – мистер Фарли согласился дать интервью двум представителям прессы. Он очень редко делал нечто подобное – примерно раз в пять лет, как я понял. Поэтому два репортера – один из «Ассошиэйтед ньюсгрупс», а другой из «Амалгамейтед прессшитс» – явились в четверть четвертого, как им было назначено. Они ждали на первом этаже у двери мистера Фарли – это обычное место ожидания для людей, которым назначена встреча с ним. В двадцать минут четвертого приехал посыльный из офиса «Консолидейтед коучлайнз» с какими-то срочными документами. Мистер Фарли проводил его до двери и оттуда обратился к двум представителям прессы: «Простите, джентльмены, что заставляю вас ждать, но мне нужно срочно заняться неотложным делом. Я закончу его так быстро, как только смогу». Эти два джентльмена, мистер Адамс и мистер Стоддарт, заверили мистера Фарли, что они подождут, сколько ему будет нужно. Он вернулся в свою комнату, закрыл дверь – и больше живым его никто не видел…

– Продолжайте, – сказал Пуаро.

– Чуть позже четырех часов, – продолжал инспектор, – мистер Корнуорти вышел из своей комнаты, которая находится рядом с комнатой мистера Фарли, и с удивлением увидел, что репортеры все еще ожидают перед дверью. Ему нужна была подпись мистера Фарли на каких-то письмах, и он решил напомнить ему, что эти два джентльмена его ждут. Мистер Корнуорти вошел в комнату мистера Фарли. К его удивлению, он сначала не увидел его и подумал, что комната пуста. Затем заметил ботинок, торчащий из-за письменного стола, который стоит перед окном. Он быстро пересек комнату и обнаружил мистера Фарли, лежащего мертвым. Рядом лежал револьвер. Мистер Корнуорти поспешно вышел из комнаты и велел дворецкому позвонить доктору Стиллингфлиту. По совету последнего, он также сообщил о происшествии в полицию.

– Выстрел слышали? – спросил Пуаро.

– Нет. Здесь очень шумная улица, и окно на лестничной площадке было открыто. Едет столько грузовиков, и автомобили сигналят, поэтому маловероятно, чтобы на него обратили внимание…

Сыщик задумчиво кивнул.

– Предположительно, в котором часу он умер? – спросил он.

Ответил Стиллингфлит:

– Я осмотрел тело, как только приехал сюда, – то есть в тридцать две минуты пятого. Мистер Фарли был мертв уже по крайней мере час.

Лицо Пуаро было очень серьезным.

– Тогда представляется вероятным, что его смерть произошла в то время, которое он мне назвал, – то есть в двадцать восемь минут четвертого.

– Именно так, – согласился Стиллингфлит.

– На револьвере есть какие-нибудь опечатки пальцев?

– Да, его собственные.

– А сам револьвер?

Инспектор продолжил:

– Тот самый, который покойный хранил во втором сверху ящике письменного стола справа, как он вам и говорил. Миссис Фарли уверенно опознала его. Более того, понимаете ли, существует только один вход в эту комнату – дверь на лестничной площадке. Два репортера сидели точно напротив этой двери, и они клянутся, что никто не входил в комнату после того, как мистер Фарли разговаривал с ними, пока, чуть позже четырех часов, туда не вошел мистер Корнуорти.

– Так что же, есть все причины считать, что мистер Фарли совершил самоубийство?

Инспектор Барнетт слегка улыбнулся.

– Не было бы никаких сомнений, если б не одно обстоятельство.

– Какое?

– Написанное вам письмо.

Маленький бельгиец тоже улыбнулся.

– Понимаю. Там, где появляется Пуаро, сразу же возникает подозрение насчет убийства…

– Именно так, – сухо произнес инспектор. – Тем не менее, после того как вы прояснили ситуацию…

Пуаро перебил его:

– Одну минутку. – Он повернулся к миссис Фарли: – Вашего мужа когда-либо подвергали гипнозу?

– Никогда.

– Он изучал явление гипноза? Интересовался этой темой?

Она покачала головой:

– Я так не думаю… – Внезапно самообладание, по-видимому, отказало ей. – Этот ужасный сон! Это нечто сверхъестественное! То, что он видел этот сон каждую ночь, а потом… как будто его… загнали до смерти!

Пуаро вспомнил слова мистера Фарли: «Я делаю то, что действительно хочу сделать. Я убиваю себя».

– Вам когда-нибудь приходило в голову, что ваш муж испытывал искушение покончить с собой? – спросил он.

– Нет… по крайней мере… иногда он бывал очень странным…

Раздался голос Джоанны; в нем ясно прозвучал упрек:

– Отец никогда не лишил бы себя жизни. Он слишком любил себя.

– Понимаете, мисс Фарли, – заметил доктор Стиллингфлит, – обычно люди, угрожающие совершить самоубийство, так не поступают. Поэтому подобные деяния иногда кажутся необъяснимыми.

Пуаро встал.

– Мне можно увидеть ту комнату, где произошла трагедия? – спросил он.

– Конечно. Доктор Стиллингфлит…

Доктор проводил Пуаро наверх.

Комната Бенедикта Фарли была намного больше, чем соседняя комната секретаря. Она была роскошно обставлена: глубокие, обитые кожей кресла, толстый пушистый ковер и превосходный огромный письменный стол.

Пуаро прошел за этот стол, туда, где виднелось темное пятно на ковре, прямо под окном.

Он вспомнил, что сказал ему миллионер: «В двадцать восемь минут четвертого я открываю второй ящик справа моего письменного стола, достаю револьвер, который храню там, заряжаю его и подхожу к окну. А затем… а затем я стреляю в себя».

Медленно кивнув, сыщик спросил:

– Окно было так же открыто?

– Да. Но никто не мог забраться через него.

Пуаро высунул голову наружу. Снаружи не было подоконника или парапета и никаких водосточных труб поблизости. Даже кошка не могла бы проникнуть этим путем. Напротив возвышалась ровная стена фабрики, глухая стена без окон.

Стиллингфлит заметил:

– Странный выбор комнаты для богача в качестве рабочего кабинета, с таким видом из окна. Это все равно, что смотреть на стену тюрьмы.

– Да, – согласился Пуаро. Затем втянул голову обратно и уставился на пространство из сплошного кирпича. – Я думаю, что эта стена играет важную роль.

Стиллингфлит с любопытством посмотрел на него:

– Вы имеете в виду – психологически?

Пуаро отошел к письменному столу. Рассеянно взял инструмент, обычно называемый «ленивыми щипцами»[15]. Сжал его ручки; щипцы резко вытянулись на полную длину. Сыщик осторожно поднял ими обгоревшую спичку, лежавшую рядом с креслом в нескольких футах от него, и так же осторожно бросил в мусорную корзину для бумаг.

– Когда закончите играть с этой штукой… – раздраженно сказал Стиллингфлит.

Пуаро пробормотал: «Остроумное изобретение», – и аккуратно положил щипцы на письменный стол. Потом спросил:

– Где находились миссис и мисс Фарли в момент… смерти?

– Миссис Фарли отдыхала у себя в комнате этажом выше. Мисс Фарли рисовала в студии на верхнем этаже дома.

Пуаро минуту-другую задумчиво барабанил пальцами по столу. Потом сказал:

– Я хотел бы увидеть мисс Фарли. Вы могли бы попросить ее прийти сюда на пару минут?

– Если хотите.

Стиллингфлит с любопытством взглянул на него, потом вышел из комнаты. Еще через пару минут дверь открылась, и вошла Джоанна Фарли.

– Не возражаете, мадемуазель, если я задам вам несколько вопросов?

Она спокойно посмотрела на него:

– Пожалуйста, спрашивайте, что хотите.

– Вы знали, что ваш отец хранил в письменном столе револьвер?

– Нет.

– Где находились вы и ваша мать – то есть ваша мачеха, правильно?

– Да, Луиза – вторая жена моего отца. Она всего на восемь лет старше меня. Вы хотели спросить…

– Где были вы и она в четверг на прошлой неделе? То есть вечером в четверг?

Девушка задумалась на пару минут.

– В четверг? Дайте подумать… О, да, мы ходили в театр. Смотрели «Маленькая собачка смеялась».

– Ваш отец не предлагал пойти с вами?

– Он никогда не ходил в театры.

– Что он обычно делал по вечерам?

– Сидел здесь и читал.

– Он был не очень общительным человеком?

Девушка посмотрела прямо на него.

– Мой отец, – сказала она, – был исключительно неприятной личностью. Никто из тех, кто близко знал его, не мог его любить.

– Это очень откровенное заявление, мадемуазель.

– Я экономлю ваше время, мсье Пуаро. Хорошо понимаю, к чему вы клоните. Я живу здесь, потому что у меня нет денег, чтобы жить в другом месте. Есть человек, за которого я хочу выйти замуж, бедный человек; мой отец позаботился о том, чтобы тот потерял работу. Хотел, понимаете ли, чтобы я удачно вышла замуж. Это нетрудно, потому что я должна была стать его наследницей.

– Состояние вашего отца переходит к вам?

– Да. То есть он оставил Луизе, моей мачехе, четверть миллиона, не облагаемые налогом, и есть еще другие наследники; но все остальное переходит ко мне. – Мисс Фарли вдруг улыбнулась. – Поэтому вы понимаете, мсье Пуаро, что у меня были все причины желать смерти отцу.

– Я понимаю, мадемуазель, что вы унаследовали ум вашего отца.

Она задумчиво сказала:

– Отец был умным… Это в нем чувствовалось – что он обладал энергией, движущей силой, – но все это испортилось, прогоркло… не осталось человечности…

– Grand Dieu[16], какой же я глупец… – мягко произнес Пуаро.

Джоанна Фарли повернулась к двери.

– Что-то еще?

– Два маленьких вопроса. Вот эти щипцы, – он взял со стола «ленивые щипцы», – всегда лежали на столе?

– Да. Отец пользовался ими, чтобы поднимать вещи с пола. Он не любил наклоняться.

– Еще один вопрос. У вашего отца было хорошее зрение?

Она удивленно посмотрела на него:

– О, нет, он совсем не видел… я имею в виду, не видел без очков. У него всегда было плохое зрение, с детства.

– А в очках?

– О, в них он, конечно, видел хорошо.

– Он мог читать газеты и мелкий шрифт?

– Да.

– Это всё, мадемуазель.

Она вышла из комнаты.

Пуаро пробормотал:

– Я был глуп. Это было все время здесь, у меня под носом. И потому что это было так близко, я не смог этого увидеть.

Он еще раз высунулся в окно. Внизу под ним, на узком пространстве между домом и фабрикой, увидел маленький темный предмет.

Сыщик удовлетворенно кивнул и снова спустился вниз.

Все остальные еще находились в библиотеке. Пуаро обратился к секретарю:

– Я хочу, чтобы вы, мистер Корнуорти, подробно и точно изложили мне обстоятельства обращения ко мне мистера Фарли. Когда, например, он продиктовал это письмо?

– В второй половине дня в среду – в пять тридцать, насколько я помню.

– Он дал вам какие-то особые указания насчет его отправки?

– Он велел мне самому отнести его на почту.

– И вы так и сделали?

– Да.

– Мистер Фарли дал какие-то особые инструкции дворецкому насчет того, как меня принять?

– Да. Он велел мне передать Холмсу – это дворецкий, – что в девять тридцать придет один джентльмен. Холмс должен был попросить его показать ему письмо.

– Довольно своеобразная предосторожность, как вы считаете?

Корнуорти пожал плечами.

– Мистер Фарли, – осторожно сказал он, – вообще был довольно своеобразным человеком.

– Имелись и другие указания?

– Да. Он разрешил мне быть свободным в тот вечер.

– Вы так и поступили?

– Да, сразу же после ужина я пошел в кино.

– Когда вы вернулись?

– Я вошел в дом примерно в четверть двенадцатого.

– Вы видели еще раз мистера Фарли в тот вечер?

– Нет.

– И он не упоминал об этом деле на следующее утро?

– Нет.

Пуаро немного помолчал, потом возобновил расспросы:

– Когда я приехал, меня не провели в кабинет самого мистера Фарли…

– Нет. Он сказал мне, что я должен передать Холмсу, чтобы тот проводил вас в мою комнату.

– Почему он так распорядился? Вы знаете?

Корнуорти покачал головой.

– Я никогда не задавал вопросов насчет распоряжений мистера Фарли, – сухо ответил он. – Ему это не понравилось бы.

– Обычно он принимал посетителей в своей собственной комнате?

– Как правило, но не всегда. Иногда он говорил с ними в моей комнате.

– Для этого были причины?

Пауза. Затем Хьюго Корнуорти произнес:

– Нет, я так не думаю. Я вообще никогда об этом не задумывался.

Повернувшись к миссис Фарли, Пуаро спросил:

– Вы позволите мне вызвать вашего дворецкого?

– Конечно, мсье Пуаро.

Очень правильный, очень учтивый, Холмс явился в ответ на звонок.

– Вы звонили, мадам?

Миссис Фарли жестом указала на Пуаро. Холмс вежливо повернулся к нему:

– Да, сэр?

– Каковы были ваши инструкции, Холмс, вечером в четверг, когда я пришел сюда?

Дворецкий откашлялся и ответил:

– После обеда мистер Корнуорти сказал мне, что мистер Фарли ожидает некоего мистера Эркюля Пуаро в девять тридцать. Я должен был спросить имя этого джентльмена и проверить информацию, взглянув на письмо. Затем я должен был проводить его наверх, в комнату мистера Корнуорти.

– Вам также велели постучать в дверь?

На лице дворецкого промелькнуло выражение отвращения.

– Это было одно из распоряжений мистера Фарли. Я должен был стучать всегда, когда привожу посетителей – то есть деловых посетителей, – прибавил он.

– А!.. Это меня озадачило. Вам были даны другие инструкции относительно меня?

– Нет, сэр. Когда мистер Корнуорти сказал мне то, что я только что повторил вам, он ушел.

– В котором часу это было?

– Без десяти девять, сэр.

– После этого вы видели мистера Фарли?

– Да, сэр; я отнес ему стакан горячей воды, как обычно, в девять часов.

– Он тогда находился в своем кабинете или в комнате мистера Корнуорти?

– Он был в своей комнате, сэр.

– Вы не заметили ничего необычного в кабинете?

– Необычного? Нет, сэр.

– Где были миссис Фарли и мисс Фарли?

– Они уехали в театр, сэр.

– Спасибо, Холмс, этого достаточно.

Дворецкий поклонился и вышел из комнаты. Пуаро повернулся к вдове миллионера:

– Еще один вопрос, миссис Фарли. У вашего мужа было хорошее зрение?

– Нет. Если он не надевал очки.

– Он был очень близоруким?

– О, да, он был совсем беспомощным без своих очков.

– У него их было несколько пар?

– Да.

– Вот как, – сказал Пуаро и откинулся назад. – Я думаю, это завершает дело…

В комнате воцарилась тишина. Все смотрели на маленького бельгийца, который сидел и самодовольно поглаживал усы. Лицо инспектора выражало недоумение, доктор Стиллингфлит хмурился, Корнуорти просто непонимающе уставился на него, миссис Фарли смотрела с откровенным изумлением, Джоанна Фарли казалась напряженной.

Молчание нарушила миссис Фарли.

– Я не понимаю, мсье Пуаро. – Ее голос звучал раздраженно. – Тот сон…

– Да, – сказал сыщик. – Тот сон был очень важен.

Вдова, задрожав, произнесла:

– Я никогда не раньше верила ни во что сверхъестественное, но теперь… видеть его ночь за ночью, заранее…

– Это необычайно, – сказал Стиллингфлит. – Необычайно! Если б вы это не подтвердили, Пуаро, если б вы не услышали об этом прямо из первых уст… – Он смущенно кашлянул и снова вернулся к своей профессиональной манере. – Прошу прощения, миссис Фарли. Если бы сам мистер Фарли не рассказал эту историю…

– Вот именно, – произнес Пуаро. Его глаза, до этого полуприкрытые, вдруг открылись; они горели зеленым огнем. – Если бы Бенедикт Фарли не рассказал мне…

С минуту он молчал, оглядывая круг непонимающих лиц.

– Есть определенные вещи, которые произошли в тот вечер и которые я никак не мог объяснить. Во-первых, зачем так настойчиво требовать, чтобы я взял с собой то письмо?

– Для идентификации, – высказал предположение Корнуорти.

– Нет-нет, мой дорогой юноша. В самом деле, эта идея слишком смехотворна. Должна быть какая-то намного более веская причина. Потому что мистер Фарли не только попросил предъявить то письмо, но определенно потребовал оставить его ему перед моим уходом. И более того, даже тогда он его не уничтожил! Письмо нашли среди его бумаг сегодня днем. Зачем он его сохранил?

Послышался голос Джоанны Фарли:

– Он хотел, если с ним что-то случится, чтобы о его странном сне стало известно.

– Вы проницательны, мадемуазель. Только тогда имело смысл хранить письмо – только в этом и мог быть смысл. Когда мистер Фарли умрет, история о том странном сне станет известной. Этот сон был очень важен. Он, мадемуазель, имел жизненно важное значение!..

Теперь я перейду ко второму пункту. Выслушав его рассказ, я попросил мистера Фарли показать мне письменный стол и револьвер. Казалось, он уже был готов встать и сделать это, но потом вдруг отказался. Почему он отказал мне?

На этот раз никто не предложил ответ.

– Я поставлю вопрос иначе. Что такое находилось в соседней комнате, что мистер Фарли не захотел мне показать?

И теперь я подхожу к третьей необъяснимой вещи, которая случилась в тот вечер. Мистер Фарли, как раз в момент моего ухода, попросил меня отдать ему письмо, которое я получил. По рассеянности я отдал ему письмо от моей прачки. Он взглянул на него и положил на стол рядом с собой. Но перед тем, как уйти, я обнаружил свою ошибку – и исправил ее. После этого вышел из дома и – я признаю это – оказался в полной растерянности! Все это дело казалось мне совершенно необъяснимым, особенно этот последний инцидент… – Он переводил взгляд с одного присутствующего на другого. – Вы не понимаете?

– Я совершенно не понимаю, какое отношение имела к этому ваша прачка, Пуаро, – сказал Стиллингфлит.

– Моя прачка, – ответил сыщик, – имела большое значение. Эта жалкая женщина, которая портит мои воротнички, оказалась – в первый раз в своей жизни – кому-то полезна. Несомненно, вы понимаете; ведь это так очевидно… Мистер Фарли взглянул на письмо – один взгляд сказал бы ему, что это не то письмо – и все же ничего не понял. Потому что он не мог как следует рассмотреть его!

– Разве он не надел очки? – резко спросил инспектор Барнетт.

Пуаро, улыбнувшись, ответил:

– Да. Он был в очках. Вот что делает все дело таким интересным.

Сыщик подался вперед.

– Сон мистера Фарли был очень важен. Понимаете, ему снилось, что он совершил самоубийство. А немногим позже действительно совершил его. То есть он был один в комнате, и его нашли там с револьвером рядом с ним, и никто не входил и не выходил из комнаты во то время, когда произошел выстрел. Что это значит? Это значит, что имело место самоубийство, не так ли?

– Да, – подтвердил Стиллингфлит.

Эркюль Пуаро покачал головой.

– Напротив, – возразил он. – Это было убийство. Необычное и очень умно спланированное убийство.

Сыщик снова подался вперед, постукивая пальцем по столу; его зеленые глаза сверкали.

– Почему мистер Фарли не позволил мне войти в свой кабинет в тот вечер? Что там было такого, что мне не было разрешено увидеть? Я думаю, мои друзья, что там находился… сам мистер Фарли!

Пуаро улыбнулся, глядя на их недоумевающие лица.

– Да, да, это не ерунда, то, что я говорю. Почему тот мистер Фарли, с которым я разговаривал, не увидел разницу между двумя совершенно не похожими письмами? Потому что, mes amis[17], это был человек с нормальным зрением, надевшим очень сильные очки. Эти очки делали человека с нормальным зрением практически слепым. Разве не так, доктор?

Стиллингфлит пробормотал:

– Это так, конечно…

– Вот почему я чувствовал, что разговариваю с фигляром, с актером, играющим роль! Возьмите обстановку. Тускло освещенная комната, слепящая лампа под зеленым абажуром, повернутая в сторону от фигуры в кресле. Что я реально видел – знаменитый лоскутный халат, крючковатый нос (подделанный с помощью полезного вещества – театральной шпаклевки для носа), белый гребень из волос, мощные линзы, скрывающие глаза. Какие есть доказательства того, что мистер Фарли видел этот сон? Только та история, которую рассказал мне мистер Фарли, и свидетельство миссис Фарли. Какие есть доказательства, что Бенедикт Фарли хранил револьвер в своем письменном столе? Снова только рассказанная мне история и слово миссис Фарли. Два человека подстроили этот обман – миссис Фарли и Хьюго Корнуорти. Последний написал мне письмо, дал инструкции дворецкому, ушел якобы в кино, но тут же вернулся снова, открыв дверь своим ключом, прошел в свою комнату, загримировался и сыграл роль Бенедикта Фарли.

И таким образом мы подходим к этому вечеру. Подходящий случай, которого ждал мистер Корнуорти, представился. На лестничной площадке ждут два свидетеля, готовые поклясться, что никто не входил в комнату мистера Бенедикта Фарли и не выходил из нее. Корнуорти ждет, пока начнется особенно шумное движение на улице. Потом он высовывается из своего окна и с помощью «ленивых щипцов», которые взял со стола в соседней комнате, подносит некий предмет к окну той комнаты. Бенедикт Фарли подходит к окну. Корнуорти отдергивает назад щипцы, и когда Фарли высовывается из окна, а по дороге едут грузовики, убивает его из револьвера, который у него уже наготове. Вспомните, напротив глухая стена. Не может быть никаких свидетелей преступления. Корнуорти ждет больше получаса, потом берет какие-то бумаги, прячет между ними щипцы и револьвер, выходит на площадку и идет в соседнюю комнату. Там возвращает щипцы на стол, прижимает к револьверу пальцы мертвого человека, кладет оружие на пол и поспешно выходит, чтобы сообщить новость о «самоубийстве» мистера Фарли.

Он устраивает так, чтобы письмо ко мне нашли и я приехал со своим рассказом, – с тем рассказом, который услышал из уст самого мистера Фарли, о его необычайном «сне», о том странном желании убить себя, которое он чувствовал. Несколько доверчивых людей будут обсуждать теорию гипноза, но главный результат, несомненно, получит подтверждение, – что рука, державшая револьвер, была рукой самого Бенедикта Фарли.

Глаза Эркюля Пуаро остановились на лице вдовы, и он с удовлетворением разглядел в нем отчаяние, смертельную бледность, дикий страх…

– И в свое время, – мягко закончил он, – наступил бы счастливый конец. Четверть миллиона и два сердца, которые бьются, как одно…

* * *

Доктор Джон Стиллингфлит и Эркюль Пуаро шли вдоль Норуэй-хаус. Справа от них возвышалась стена фабрики. Над ними, с левой стороны, были окна комнат Бенедикта Фарли и Хьюго Корнуорти. Эркюль Пуаро остановился и поднял маленький предмет – черную плюшевую кошку.

– Voilà[18], – произнес он. – Вот что Корнуорти держал щипцами у окна Фарли. Вы помните, что тот ненавидел кошек? Естественно, он бросился к окну.

– Почему же Корнуорти не вышел и не поднял ее, после того как бросил?

– Как он мог? Это было бы определенно подозрительно. Да и, в конце концов, что подумали бы все, если б нашли этот предмет? Что его уронил какой-то ребенок, забредший сюда.

– Да, – со вздохом согласился Стиллингфлит. – Вероятно, так подумал бы обычный человек. Но не старый добрый Эркюль Пуаро! Знаете, старина, до последней минуты я думал, что вы выскажете какую-то хитроумную теорию об изощренном психологически «внушенном» убийстве. Господи, как она раскололась! Корнуорти мог бы выкрутиться, если б она не устроила истерику и не попыталась испортить вашу красоту, вцепившись в вас ногтями. Мне удалось оттащить ее от вас в последний момент.

Помолчав с минуту, он сказал:

– Мне нравится та девушка. Выдержка, знаете ли, и ум… Полагаю, меня примут за охотника за богатством, если я попробую за ней поухаживать?..

– Вы опоздали, друг мой. Это место уже занято. Смерть ее отца открыла дорогу к счастью.

– Если изменить угол зрения, то именно у нее был веский мотив прикончить неприятного родителя.

– Мотива и возможности недостаточно, – возразил маленький бельгиец. – Должен также быть преступный темперамент.

– Интересно, а сами вы когда-нибудь совершите преступление, Пуаро? – спросил Стиллингфлит. – Держу пари, оно могло бы сойти вам с рук. Собственно говоря, это было бы для вас слишком легко. Я хочу сказать, что это исключается – слишком неспортивно…

– Типично английская мысль, – ответил Пуаро.