Корделия спала крепко, но недолго. Она не знала, что заставило ее очнуться — то ли ослепительный свет фар проезжающего автомобиля, то ли подсознательный толчок, напомнивший ей, что отдых придется ограничить получасом, ибо этого минимума ей хватит, чтобы выполнить необходимое, после чего она сможет выспаться как следует. Она выпрямилась, с трудом превозмогая боль в натруженных мышцах и ощущая на спине засохшую кровь. Ночной воздух оставался таким же жарким и пахучим, как днем; даже вьющаяся впереди дорога казалась клейкой в лучах фар. Однако Корделию по-прежнему трясло, и измученное тело благодарно впитывало тепло от свитера Марка. В первый раз с тех пор, как она натянула его на себя, она разглядела, что он темно-зеленого цвета. Как странно, она не обращала внимания на цвет раньше!

Остаток пути она проделала, как новичок, впервые севший за руль, — оцепенев в кресле, пристально вглядываясь в дорогу и одеревенело двигая руками и ногами. Наконец впереди показались ворота Гарфорд-Хауса. В свете фар они виделись куда более высокими и пышными, нежели в первый раз. Ворота были закрыты. Она выскочила из машины, моля Бога, чтобы они не оказались запертыми на замок. Однако тяжелая задвижка поддалась под ее напором. Ворота бесшумно распахнулись.

В саду не оказалось других машин, и она оставила свою «мини» недалеко от дома. В окнах не было света, только во входной двери мерцал манящий огонек. Зажав в руке пистолет, Корделия, не постучавшись, вошла в холл. Несмотря на усталость, несравнимую с ее состоянием в тот день, когда она впервые увидела Гарфорд-Хаус, она воспринимала его сейчас гораздо отчетливее, не упуская ни единой детали. Холл был пуст, но в воздухе словно разлито ожидание, будто дому не хватало именно ее. В ноздри ей ударил все тот же аромат роз и лаванды, только на этот раз она поняла, что лавандовый аромат исходит от цветов в огромной китайской вазе на столике в углу. Ей с первого раза запомнилось громкое тиканье часов, теперь же она обратила внимание на их изысканный резной корпус. Она стояла посередине холла, слегка покачиваясь, с зажатым в опущенной правой руке пистолетом, и смотрела себе под ноги. Ковер был расписан геометрическим узором оливково-зеленого, бледно-голубого и малинового цвета, его мотивы отдаленно напоминали тени коленопреклоненных фигур. Стоя на таком ковре, трудно было самой не опуститься на колени. А вдруг это восточный молитвенный коврик?

Она наблюдала, как мисс Лиминг медленно спускается к ней по лестнице в развевающемся вокруг ног длинном красном халате. Пистолет был решительно вынут из ее безжизненной ладони. Она знала, что произошло, так как рука, внезапно полегчала. Это уже не имело значения. Она все равно не сможет защитить себя с помощью этого оружия, никогда не сможет убить человека. Она поняла это, когда Ланн в ужасе пустился от нее наутек.

— Здесь нет никого, от кого вам пришлось бы защищаться, мисс Грей, — молвила мисс Лиминг.

— Я пришла отчитаться перед сэром Рональдом. Где он?

— Там же, где и в прошлый раз, — у себя в кабинете.

Как и прежде, он восседал за письменным столом. Он наговаривал что-то на диктофон, зажатый в правой руке. Завидя Корделию, он выключил его, затем подошел к стене и выдернул штепсель из розетки. Снова сел. Они посмотрели друг другу в глаза. Он сложил руки в круге света, падающего от настольной лампы, и его лицо приняло вопросительное выражение. Она едва не вскрикнула от потрясения, до того его лицо напомнило ей лица, мелькающие в окнах проносящихся мимо платформы ночных поездов, — костлявые, со впалыми щеками и глубоко запавшими глазами — лица призраков, вставших со смертного одра.

Когда он заговорил, голос его звучал глухо, словно его оторвали от воспоминаний:

— Полчаса назад я узнал о смерти Криса Ланна. Он был лучшим лабораторным ассистентом, с которым мне когда-либо доводилось работать. Я взял его из сиротского дома пятнадцать лет назад. Он никогда не видел своих родителей. Уродливый, трудный мальчуган, уже заработавший условную судимость. Школа ничем не смогла ему помочь. Но Ланн оказался одним из самых способных натуралистов, с какими мне приходилось встречаться. Получи он образование, то достиг бы не меньшего, чем я.

— Тогда почему же вы не предоставили ему такого шанса, почему не дали ему образования?

— Потому что он был мне полезнее в качестве ассистента. Я сказал, что он достиг бы не меньшего, чем я. Но ученых не хуже меня пруд пруди, а вот лаборанта-ассистента под стать Ланну не найти. Он великолепно обращался с инструментами.

Он снова взглянул на Корделию, но без всякого любопытства, даже без интереса.

— Вы, конечно, явились с отчетом. Сейчас очень поздно, мисс Грей, вы сами видите, как я устал. Нельзя подождать до завтра?

Корделия подумала, что эти слова прозвучали как настоящая мольба.

— Нет. Я тоже устала, — ответила она. — Но хочу покончить с этим сегодня, сейчас.

Он вынул из ящика нож из черного дерева для разрезания бумаги и стал крутить его, не глядя на Корделию.

— Тогда скажите мне, почему мой сын покончил с собой? Насколько я понимаю, у вас есть для меня что-то новенькое? Не станете же вы врываться сюда в такой час, не имея ничего за душой.

— Ваш сын не покончил с собой. Он был убит, убит кем-то, кого хорошо знал, кого не колеблясь впустил в коттедж и кто явился туда в полной готовности. Он был задавлен или умер от удушья, а потом подвешен на крюк на собственном ремне. Напоследок убийца пририсовал ему помадой губы, напялил на него женское белье и разложил на столе фотографии обнаженных девиц. Предполагалось, это должно выглядеть как случайная смерть в ходе сексуального эксперимента. Такое иногда случается.

На протяжении секунд тридцати ни она, ни он не произнесли ни слова. Потом он совершенно спокойно выговорил:

— И кто же все это сделал, мисс Грей?

— Вы. Вы убили своего сына.

— Для чего? — Он походил на экзаменатора, ввернувшего студенту безжалостный вопрос.

— Он выяснил, что ваша жена не приходилась ему матерью и деньги, оставленные ей и ему дедом, получены нечестным путем. Он не собирался пользоваться ими больше ни минуты, как и входить в права наследования через четыре года. Вы же испугались огласки. А как насчет «Уолвингтон траст»? Если бы правда выплыла наружу, об обещанных ими деньгах пришлось бы забыть. Под вопросом оказалось будущее вашей лаборатории. Вы не могли идти на такой риск.

— Кто же снова переодел его, напечатал предсмертную записку и смыл с его лица помаду?

— Кажется, я знаю кто, но вам я этого не скажу. Именно для того, чтобы в этом разобраться, вы и поручили мне это дело, ведь так? Вы не могли вынести неведения. Но убийца Марка — вы. Вы даже обзавелись на всякий случай алиби. Ланн по вашей просьбе позвонил в колледж и назвался вашим сыном. Только на него вы и могли полностью положиться. Не думаю, что вы открыли ему всю правду. Ведь он был всего-навсего вашим лаборантом, он не требовал объяснений, а делал то, что велели. Даже если он и догадывался обо всем, ему ничего не угрожало, разве не так? Вы подготовили алиби, но не посмели им воспользоваться, так как не знали, когда тело Марка было найдено в первый раз. Если его нашли и изобразили все как самоубийство до того, как состоялся этот подстроенный разговор, от вашего алиби ничего бы не осталось, а испорченное алиби — это проклятие. Поэтому вы переговорили с Бенскином и попытались все исправить. Вы сказали ему правду — что вам звонил Ланн. Ланн всегда подтвердил бы ваши слова. Но даже если бы он проговорился, разве это имело бы какое-то значение? Ему бы никто не поверил.

— Точно так же, как и вам. Вы постарались честно отработать свои деньги, мисс Грей. Ваше объяснение весьма хитроумно, некоторые детали выглядят вполне достоверными. Но вы знаете твердо, как это знаю я, — ни один полицейский на свете никогда не отнесется к вашей версии серьезно. Вам не повезло — вы не смогли допросить Ланна. Но Ланн, как я сказал, мертв. Он сгорел в автомобильной катастрофе.

— Знаю, сама видела это. Сегодня вечером он попытался меня убить. Вам это известно? А еще раньше он пытался запугать меня, чтобы я бросила расследование. Может быть, и он начал подозревать правду?

— Если он действительно предпринял попытку убить вас, значит, он нарушил инструкции. Я просто просил не спускать с вас глаз. Как вы помните, я нанял вас, чтобы вы посвятили все свое время исключительно работе на меня, и хотел быть уверенным, что не обманулся. Я не обманулся, в своем роде конечно; но не стоит упражнять воображение за пределами этого кабинета. Полиция и суд не одобрят клеветы и истерической чуши. А разве у вас есть доказательства? Никаких. Моя жена кремирована. Ничто на земле — ни живое, ни мертвое — не сможет доказать, что Марк не приходился ей сыном.

— Вы наведались к доктору Гледвину удостовериться, что тот слишком дряхл, чтобы дать показания против вас. Беспокоиться было излишне. Он ничего не заподозрил, верно? Вы остановились на нем как на враче для своей жены именно из-за его преклонного возраста и некомпетентности. Но одно маленькое доказательство у меня есть. Ланн как раз хотел доставить его вам.

— Тогда вам следовало следить за ним получше. После аварии от Ланна остались одни косточки.

— А как насчет женского белья — черных трусиков и лифчика? Нетрудно вспомнить покупателя, тем более мужчину.

— Мужчины иногда покупают своим женщинам нижнее белье. Но если бы я замышлял подобное убийство, то не думаю, что ваши слова вызвали бы у меня тревогу. Разве задерганная продавщица за кассой многоэтажного универмага вспомнит такую покупку, тем более оплаченную наличными, одну из череды столь же невинных приобретений, сделанных в самое горячее время дня? Мужчина мог к тому же слегка изменить внешность. Неужели вы и впрямь надеетесь, что она спустя несколько недель вспомнит его лицо, одно из многих тысяч, и сможет достаточно уверенно опознать его в суде? Но даже если бы так произошло, что это доказывает, раз у вас нет самих этих предметов? Зарубите себе на носу, мисс Грей: соверши я убийство, я бы сделал это чисто. Меня бы не нашли. Если бы полиция все-таки разузнала, в каком виде был найден мой сын — а это может произойти, коль скоро, как вы говорите, об этом известно еще кому-то, а не вам одной, — то у нее бы только прибавилось уверенности, что это именно самоубийство. Смерть Марка стала необходимостью, ибо в отличие от большинства смертей сослужила кое-какую службу. Людьми владеет непреодолимая жажда самопожертвования. Они гибнут за что-то реальное или просто так — за бессмысленные абстракции типа патриотизма, справедливости, мира, ради чужих идей, чужой власти, нескольких футов земли. Вы, несомненно, отдали бы жизнь, чтобы спасти ребенка или будучи убеждены, что ваша жертва поможет поискам средства от рака.

— Возможно. Хотелось бы в это верить. Но позвольте решение принимать мне.

— Разумеется. Таким образом вы добьетесь необходимого эмоционального удовлетворения. Но это никак не повлияет ни на самый факт вашей смерти, ни на ее результат. И не говорите, будто то, чем я тут занимаюсь, не стоит одной-единственной человеческой жизни. Избавьте меня от этого лицемерия. Вы не понимаете, да и не способны понять всей ценности того, что я здесь делаю. Какое вам дело до смерти Марка? Вы никогда не слышали о нем, пока не появились в Гарфорд-Хаусе.

— Зато Гэри Вебберу есть до этого дело.

— Значит, я должен утратить все, ради чего трудился, потому что у Гэри Веббера должен быть партнер для игры в мячик и для болтовни об истории?

Неожиданно он заглянул Корделии в лицо и резко спросил:

— Что с вами? Вы больны?

— Нет, не больна. Я знала, что права. Знала, что мои рассуждения окажутся верными. Но все равно не верится. Не верится, чтобы человек мог быть таким воплощением зла.

— Если вы способны это себе представить, значит, я могу это совершить. Вы еще не сделали подобного открытия о людях, мисс Грей? Это и есть ключ к тому, что вы назвали бы человеческой греховностью.

Корделия почувствовала вдруг, что с нее довольно его цинизма, и гневно запротестовала:

— Какой же смысл в том, чтобы делать мир прекраснее, если живущие в нем люди не могут любить друг друга?

От этих слов его наконец-то разобрал гнев.

— Любить! Самое затасканное слово в языке! Разве в нем есть хоть что-нибудь, кроме того сентиментального смысла, который вы в него вкладываете? Что вы подразумеваете, произнося словечко «любовь»? Что людям надобно научиться жить бок о бок, заботясь о довольстве друг друга? Так гласит закон. Рядом с этой краеугольной декларацией здравого смысла все прочие философии не более чем метафизические абстракции. Или вы понимаете любовь в христианском смысле, как милосердие? Почитайте историю, мисс Грей. Посмотрите, до каких ужасов, жестокостей, ненависти, угнетения довела человечество религия любви! Но быть может, вы предпочитаете более женственное, более индивидуальное определение — любовь как страстная привязанность к личности другого человека? Сильная личная привязанность всегда кончается ревностью и закабалением. Любовь — более разрушительное чувство, чем ненависть. Если вам неймется посвятить чему-то свою жизнь, посвятите ее идее.

— Говоря «любовь», я подразумеваю любовь родителя к своему ребенку.

— Это самое худшее, причем для обоих. Но если не любишь, никакая сила в мире не сможет вынудить полюбить. А где нет любви, нет и обязанностей, сопряженных с любовью.

— Вы бы могли по крайней мере оставить его в живых! Деньги ничего для него не значили. Он понял бы ваши тревоги и хранил молчание.

— Разве? Как бы он или я смогли объяснить отказ от состояния через четыре года? Люди, подчиняющиеся тому, что они зовут совестью, никогда не бывают безопасными. Мой сын был самодовольной свиньей. Как я мог вверить себя и свой труд в его руки?

— Зато теперь вы в моих руках, сэр Рональд.

— Ошибаетесь. Я не дамся ни в чьи руки. На вашу беду, диктофон отключен. У нас нет свидетелей. Вы не повторите ничего из того, что говорилось в этой комнате, никому за ее пределами. В противном случае я буду вынужден вас уничтожить. Я сделаю так, что вы не сможете заработать на хлеб, мисс Грей. А начну с того, что ваш жалкий бизнес немедленно обанкротится. Судя по рассказу мисс Лиминг, это не составит труда. Клевета может выйти вам боком. Помните об этом, если вам вздумается проболтаться. И запомните: вы навредите себе, навредите памяти Марка, но не сможете навредить мне.

Корделия не знала, как долго оставалась в тени у двери высокая фигура в красном облачении, прислушиваясь к разговору и пристально глядя на беседующих. Не знала она и того, как много успела услышать мисс Лиминг и в какой момент она беззвучно удалилась. Но теперь она заметила красную тень, бесшумно скользящую по ковру, с глазами, устремленными на человечка за письменным столом, и с пистолетом, крепко прижатым к груди. Ей осталось только в ужасе затаить дыхание и перестать дышать. Она уже догадывалась, что сейчас произойдет. Вся сцена заняла не более трех секунд, но ей она показалась томительно долгой. Конечно, она бы успела вскрикнуть, предупредить, рвануться ей навстречу и вырвать пистолет из твердой руки. Успел бы поднять тревогу и он. Но он не издал ни звука, а лишь в недоумении приподнялся в кресле и, не веря собственным глазам, смотрел в направленное на него дуло. У него хватило времени лишь повернуться к Корделии, словно моля о пощаде. Ей не дано было забыть этот взгляд. В нем не было ни страха, ни надежды, а всего лишь признание поражения.

Далее последовала казнь — четкая, неторопливая, похожая на ритуал. Пуля вошла в череп за правым ухом. Тело подпрыгнуло, успело ссутулиться, а потом размягчилось у Корделии на глазах, словно превращаясь в мягкий воск, и беспомощно рухнуло на стол. Теперь это был уже не человек, а безжизненный предмет; так было с Берни; так было с ее отцом.

— Он убил моего сына, — произнесла мисс Лиминг.

— Вашего сына?!

— Конечно. Марк был моим сыном. Его и моим. Я думала, вы догадаетесь.

Она стояла, крепко вцепившись в рукоятку пистолета, устремив взгляд невидящих глаз сквозь распахнутое окно на тонущую в темноте лужайку. Было очень тихо. Все замерло. Мисс Лиминг сказала:

— Он был прав, говоря, что его не смогут тронуть. Доказательств не существует.

— Тогда как же вы смогли его убить? Откуда такая уверенность?! — в смятении воскликнула Корделия.

Не расставаясь с пистолетом, мисс Лиминг вынула что-то из кармана халата и положила предмет на стол. Маленький блестящий цилиндр покатился по полированной поверхности в сторону Корделии и замер.

— Моя губная помада, — объяснила мисс Лиминг. — Я нашла ее минуту назад в кармане его пиджака. Он не надевал этот костюм с того вечера, когда ужинал в профессорском зале. Он всегда был барахольщиком: вечно инстинктивно клал в карман всякие мелочи.

Корделия ни минуты не сомневалась в виновности сэра Рональда, но сейчас каждый ее нерв молил о подтверждении его вины.

— Но ее могли туда подложить! Например, Ланн — чтобы навести на него подозрение.

— Ланн не убивал Марка. В момент смерти Марка он лежал со мной в постели. Он оставил меня всего на пять минут часов в восемь, когда отлучился позвонить.

— Вы и Ланн были любовниками!

— Не смотрите на меня такими глазами! Я любила в своей жизни всего одного человека и только что убила его. Лучше говорите о понятных для вас вещах. Любовь не имеет никакого отношения к тому, что нужно было друг от друга Ланну и мне.

После минутного молчания Корделия спросила:

— В доме кто-нибудь есть?

— Никого. Все слуги в Лондоне. В лаборатории тоже никто не задержался. А Ланн мертв. — Мисс Лиминг с усталой покорностью произнесла: — Вам лучше вызвать полицию.

— Вы этого хотите?

— Какая разница?

— Тюрьма — вот какая. Утрата свободы. Вам хочется, чтобы вся правда была сказана в открытом суде? Чтобы все узнали, как умер ваш сын и от чьей руки? Неужели этого захотел бы сам Марк?

— Нет. Марк никогда не верил в наказание. Скажите, как мне поступить.

— Придется действовать быстро и продуманно. Нам потребуется взаимное доверие. И ум.

— Ума нам не занимать. Что надо сделать?

Вынув платок, Корделия набросила его на пистолет, забрала у мисс Лиминг оружие и положила на стол. Затем она схватила женщину за тонкое запястье и, невзирая на ее замешательство, провела ее рукой по ладони сэра Рональда, борясь с отвращением и прижимая негнущиеся, но живые пальцы к мягкой, не способной сопротивляться плоти мертвеца.

— После выстрела должны остаться следы. Я в этом не очень-то разбираюсь, но полиция может этим заняться. Теперь вымойте руки и принесите мне перчатки. Быстро!

Мисс Лиминг беззвучно вышла. Оставшись одна, Корделия взглянула на мертвого ученого. В падении он ткнулся подбородком в стол, руки неуклюже свисали по бокам — весьма неудобная поза, создававшая впечатление, что он злорадно пялится на посетителя через стол. Корделия не могла заставить себя посмотреть ему в глаза, но в душе у нее не было ничего — ни ненависти, ни ярости, ни жалости. Простертую фигуру заслоняло от ее взора вытянувшееся на ремне тело с поникшей головой и словно стремящимися коснуться пола пальцами ног. Она подошла к открытому окну и выглянула в сад с любопытством гостьи, вынужденной дожидаться хозяев в чужой комнате. Воздух был теплым и совершенно неподвижным. В окно волнами вливался аромат роз — то до головокружения сладкий, то едва ощутимый, как неясное воспоминание.

Время словно остановилось, но длилось все на самом деле не больше минуты. Потом Корделия стала продумывать план действий. Ей тут же вспомнилось дело Клендона. В памяти всплыла щемящая картина: они с Берни закусывают, сидя на поваленном стволе в Эппингском лесу. Ей в ноздри ударил явственный дразнящий запах свежих булочек с маслом и острым сыром, смешанный с грибным духом распаренного дерева. Положив пистолет на кору, он бормотал, жуя хлеб с сыром:

— Как бы вы выстрелили себе за правое ухо? Вперед, Корделия, показывайте!

Корделия взяла пистолет в правую руку, слегка притронулась указательным пальцем к курку и с некоторым колебанием поднесла стальное дуло к своему затылку.

— Так?

— Вот и нет. Совсем иначе, если вы привыкли к этому пистолету. Именно из-за этой ошибочки миссис Клендон чуть было не оказалась на виселице. Она выстрелила своему супругу из его служебного пистолета под правое ухо и попыталась представить это как самоубийство. Но она положила на курок, не тот палец. Если бы он действительно стрелял себе под правое ухо, то спустил бы курок большим пальцем, обхватив рукоятку ладонью. Это было первое убийство, которое я расследовал вместе с Шефом — инспектором Дэлглишем, тогда просто инспектором. В конце концов миссис Клендон во всем созналась.

— Что с ней стало, Берни?

— Пожизненное заключение. Ее обвинили бы всего-навсего в непредумышленном убийстве, не попытайся она имитировать самоубийство. Судьи не пришли в восторг от того, что им пришлось узнать о привычках майора Клендона.

Но мисс Лиминг не отделается непредумышленным убийством, если только не расскажет правды о смерти Марка.

Тем временем мисс Лиминг вернулась и протянула Корделии пару тонких матерчатых перчаток.

— Вам лучше подождать за дверью, — посоветовала Корделия. — То, чего вы не видели, вы вполне сможете забыть. Что было у вас на уме, когда вы встретили меня в холле?

— Я хотела глотнуть виски на сон грядущий.

— Тогда бы вы снова повстречали меня на обратном пути, когда я выходила из кабинета. Сходите за рюмкой и оставьте ее на столике в холле. Это как раз такая деталь, которую полиция никогда не упустит из виду.

Снова оставшись в одиночестве, Корделия взяла в руки пистолет и удивилась, до чего отталкивающим показался ей теперь этот тяжелый кусок металла. Неужели она могла смотреть на него раньше как на безобидную игрушку? Она тщательно протерла его платком, уничтожая отпечатки пальцев мисс Лиминг, и убрала платок. Пистолет принадлежал ей, и на рукоятке вместе с отпечатками сэра Рональда должны были оказаться и ее следы. Снова положив его на стол, она натянула перчатки. Теперь предстояло самое трудное. Она приподняла пистолет и поднесла его к неподвижной правой руке мертвеца. Теперь — большой палец на курок, ладонь — на рукоятку. Она выпустила мертвые пальцы и позволила пистолету стукнуться о ковер. Раздался глухой звук. Стянув перчатки, она вышла в холл, где ее поджидала мисс Лиминг, и спокойно затворила за собой дверь.

— Положите их туда, где взяли, — сказала она, протягивая ей перчатки. — Полиция не должна на них наткнуться.

Мисс Лиминг отсутствовала всего несколько секунд.

Вернувшись, она услышала:

— Теперь мы должны действовать безупречно. Вы встречаете меня, когда я выхожу из кабинета. Я пробыла у сэра Рональда минуты две. Вы ставите рюмку с виски на столик и провожаете меня к выходу. Вы говорите… Что бы вы сказали?

— Он вам заплатил?

— Нет, за деньгами я приду утром. Жаль, что ничего не вышло. Я сказала сэру Рональду, что не хочу дальше раскручивать это дело.

— Это ваша забота, мисс Грей. С самого начала это было глупой затеей.

Они стояли в дверях. Внезапно мисс Лиминг повернулась к Корделии и, перестав притворяться, с жаром произнесла:

— Вам надо знать еще об одном. Это я первой нашла Марка и разыграла самоубийство. Он позвонил мне в тот день несколькими часами раньше и попросил приехать. Я не смогла выбраться до девяти из-за Ланна. Мне не хотелось возбуждать у него подозрений.

— Вам не пришло в голову, когда вы нашли Марка, что с его смертью не все чисто? Дверь оставалась незапертой, хотя шторы были задернуты. И куда подевалась помада?

— Я ничего не подозревала до сегодняшнего вечера, когда спряталась в тени и подслушала ваш разговор. Все связанное с сексом в наши дни уже не выглядит удивительным. Я не могла не поверить своим глазам. Но это был такой ужас, что я тут же поняла, как надо поступить. Я действовала быстро, боясь, что кто-нибудь застанет меня за этим занятием. Обмыла его лицо собственным носовым платком, смоченным водой из-под крана. Помада никак не хотела сходить… Я раздела его и натянула на него джинсы, висевшие на спинке стула. Я решила не обувать его — разве это так важно?.. Труднее всего пришлось с предсмертной запиской. Я знала: где-то в коттедже есть томик Блейка и отрывок, который мне предстояло выбрать, должен звучать более убедительно, чем обычное предсмертное послание. Стук клавиш звучал в тишине необычно громко; я умирала от страха, что кто-нибудь может услышать. Он вел что-то вроде дневника; времени на чтение не оставалось, и я сожгла странички в камине. Напоследок собрала всю одежду и фотографии и привезла сюда, чтобы сжечь в лабораторной печи.

— Вы обронили одну из фотографий в саду. И вам не удалось до конца оттереть с лица помаду.

— Поэтому вы и догадались?

Корделия помедлила с ответом. Что бы ни случилось, ей не хотелось впутывать в это дело Изабелль де Ластери.

— У меня не было уверенности, что у Марка побывали именно вы, но я догадывалась. Мне помогли четыре обстоятельства: вы не хотели, чтобы я занималась расследованием смерти Марка; вы учились в Кембридже по курсу «английская литература», поэтому для вас не составило бы труда отыскать у Блейка подходящую цитату; вы — опытная машинистка, и я ни минуты не обманывалась, что записка могла бы быть работой любителя, хотя и носила следы попытки выдать ее за дело рук Марка; в мой первый визит в Гарфорд-Хаус в ответ на вопрос о предсмертной записке вы процитировали цитату из Блейка целиком; в записке оказалось на десять слов меньше. Я подметила это, побывав в полицейском участке и прочитав там записку. Все это указывало именно на вас. Это было самое надежное мое доказательство.

Подойдя к машине, обе женщины застыли на месте.

— Нельзя терять больше времени, — сказала Корделия. — Пора звонить в полицию. Кто-нибудь мог услышать выстрел.

— Вряд ли. Отсюда довольно далеко до деревни. Слышите? Кажется, выстрел.

— Да, выстрел. — Выдержав секундную паузу, Корделия спросила:

— Что это было? Не выстрел ли?

— Не может быть! Скорее детонация двигателя у кого-то на дороге.

Мисс Лиминг была неважной актрисой, ее слова прозвучали неестественно и совершенно неубедительно. Но, произнеся их, она уже не ошибется, когда придется их повторить.

— Мимо никто не проезжал. Да и звук донесся из дома.

Они посмотрели друг на друга и побежали к дверям. В холле мисс Лиминг остановилась и, прежде чем взяться за ручку двери в кабинет, взглянула в лицо Корделии и крикнула:

— В него стреляли! Я лучше вызову полицию!

— Вы не стали бы так говорить! — возразила Корделия. — Даже не думайте об этом! Сперва подбегите к телу, а потом скажите: «Он застрелился! Я вызову полицию!»

Мисс Лиминг бесстрастно взглянула на труп своего любовника и стала озираться по сторонам. Забыв про роль, она спросила:

— Что вы тут натворили? А как же отпечатки?

— Не беспокойтесь, я позаботилась об этом. Вам следует помнить одно — вы не знали, что у меня есть пистолет, когда я впервые появилась в Гарфорд-Хаусе, и что сэр Рональд забрал его у меня. Пистолет вы впервые увидели только сейчас. Встретив сегодня вечером, вы провели меня в кабинет и спустя две минуты увидели снова, когда я выходила оттуда. Мы вместе пошли к машине, беседуя на ходу. Забудьте обо всем остальном. Когда вас станут спрашивать, ничего не расписывайте, не изобретайте, не бойтесь сказать, что чего-то не помните. А теперь звоните в кембриджскую полицию.

Спустя три минуты они стояли вдвоем в распахнутых дверях, дожидаясь полиции. Мисс Лиминг сказала:

— После их прибытия нам не нужно разговаривать. Потом нам нельзя будет встречаться и проявлять друг к другу особенный интерес. Они будут знать, что тут не может быть речи об убийстве, если только в нем не замешаны мы обе. Но к чему нам составлять заговор, если это всего лишь вторая встреча и мы не питаем друг к другу сильной симпатии?

Она права, подумала Корделия. О симпатии речи не было. Ее не очень трогало, что Элизабет Лиминг может сесть в тюрьму; но ей не хотелось, чтобы там оказалась мать Марка. Кроме того, она стремилась навсегда утаить правду о его смерти. Она жаждала этого до того сильно, что сама удивилась своему пылу. Все это не имело теперь для него никакого значения, да он и не мальчик, для которого важнее всего то, что подумают о нем другие. Но Рональд Келлендер осквернил его труп, собираясь превратить его всего-навсего в объект: в худшем случае — для насмешек, в лучшем — для жалости. Она встала Рональду Келлендеру поперек дороги. Она не желала ему смерти, не смогла бы сама спустить курок. Однако он был мертв, и она не испытывала по этому поводу сожаления и не собиралась становиться орудием мести человеку, предавшему его смерти. Мисс Лиминг должна была избежать наказания — этого требовала простая целесообразность, не более того. Глядя в летнюю ночь и прислушиваясь, не зашумит ли полицейская машина, Корделия раз и навсегда приняла как должное громадность и оправданность всего, что она уже совершила и что ей еще предстояло совершить. Никогда больше ее не постигнут угрызения совести или малейшее сожаление.

Мисс Лиминг прервала ее размышления:

— Есть вещи, о которых вы, может, захотите меня спросить, ибо вправе о них знать. Давайте встретимся в часовне Королевского колледжа после вечерней службы в первое воскресенье после дознания. Я пройду в алтарь, а вы останетесь в нефе. Такая случайная встреча будет выглядеть вполне естественно — если, конечно, мы обе останемся на свободе.

Корделии было интересно наблюдать, как мисс Лиминг снова берет руководство на себя.

— Конечно, останемся, — ободрила ее она. — Если мы сохраним хладнокровие, все пойдет, как намечено.

Они еще помолчали. Первой не выдержала мисс Лиминг:

— Что-то они не торопятся. Пора бы и подъехать.

— Уже скоро.

Мисс Лиминг неожиданно засмеялась и произнесла с откровенной горечью:

— А чего нам бояться? Ведь они всего-навсего мужчины.

После этого ожидание не нарушалось разговорами. Шум подъезжающих машин опередил свет фар, озаривших дорогу, выхватывая из темноты каждый камушек, каждую травинку на обочине. Через минуту они затопили светом застывшие в ночи глицинии и ослепили заждавшихся женщин. Машины остановились, фары потухли.

К дверям без спешки потянулись неясные тени. Еще мгновение — и в холле стало тесно от крупных мужчин в форме и в гражданской одежде. Корделия отошла к стене, позволив мисс Лиминг выступить вперед, обратиться тихим голосом к прибывшим и пригласить их в кабинет.

В холле остались двое в штатском. Они оживленно беседовали, не обращая внимания на Корделию. Их коллеги не спешили выходить. Видимо, они засели в кабинете за телефон, потому что вскоре число полицейских возросло. Первым прибыл медэксперт, которого можно было узнать по чемоданчику, даже если бы его не поприветствовали словами:

— Добрый вечер, док. Сюда, пожалуйста.

Сколько раз в жизни ему уже приходилось слышать эти слова! Он с непроизвольным любопытством скользнул глазами по Корделии и прошествовал через холл — низенький всклокоченный человечек с недовольным, почти плаксивым, лицом ребенка, разбуженного среди ночи. Следующим появился фотограф с аппаратом, треногой и тоже чемоданчиком; затем в дверях вырос эксперт по отпечаткам пальцев, следом за которым появились еще двое в штатском; в них Корделия, вспомнив уроки Берни, опознала людей, которым предстояло изучать место преступления. Значит, они причислили событие к категории подозрительных смертей. Почему бы и нет? Конечно, это очень подозрительно.

Хозяина дома уже нет в живых, сам же дом ожил. Полицейские обращались друг другу не шепотом, а нормальными голосами, не делая скидки на присутствие мертвеца. Это были профессионалы, с легкостью выполняющие знакомую работу. Насильственная смерть не таила для них загадок, жертва не внушала ужаса. Они успели насмотреться на мертвые тела: при них по частям грузили в «скорую» останки жертв дорожной катастрофы, доставали крюком утопленников с речного дна, извлекали из липкой земли полуразложившуюся плоть. Они, подобно врачам, ласково и снисходительно обращались с теми, кто не видел того, что пришлось видеть им, держа при себе свои страшные познания. Это тело было важнее многих других, пока дышало. Теперь оно утратило значительность, хотя до сих пор могло доставить им кое-какое беспокойство. Что ж, они будут действовать с удвоенной скрупулезностью, утроенным тактом. Однако то, чем им предстояло заняться, оставалось всего-навсего «делом». Одним из многих.

Корделия присела и приготовилась ждать. Неожиданно на нее навалилась неодолимая усталость. Она не мечтала ни о чем другом, лишь бы устроить поудобнее голову на столике и заснуть. Для нее уже ничего не значила ни мисс Лиминг, направляющаяся через холл в гостиную, ни высокий полицейский, поймавший ее на ходу. Они тоже не обратили ни малейшего внимания на привалившуюся к стене фигурку в огромном шерстяном свитере. Корделия попыталась отогнать сон. Она знала, что следует говорить; в ее голове царила на этот счет полнейшая ясность. Скорее бы они задали ей свои вопросы и позволили чуть-чуть поспать.

Однако пришлось дожидаться, пока фотограф и специалист по отпечаткам сделают свое дело, — только после этого к ней приблизился кто-то из начальства. Ей совершенно не запомнилось лицо этого человека, но в ушах навсегда остался его бесстрастный голос, напрочь лишенный даже тени эмоций. Он протянул ей пистолет, уложенный на ладонь поверх платка, дабы исключить посторонние отпечатки.

— Вы узнаете это оружие, мисс Грей?

Корделии показалось странным, что он прибег к слову «оружие». Почему не сказать просто «пистолет»?

— Кажется, да. Кажется, это мой.

— Вы не уверены?

— Видимо, мой, если только у сэра Рональда не было такого же. Он отнял его у меня четыре дня назад, обещав вернуть, когда я приду за заработанным. Это должно было произойти завтра утром.

— Значит, вы очутились здесь всего во второй раз?

— Да.

— Вы встречались с сэром Рональдом Келлендером или мисс Лиминг раньше?

— Нет. Я не знала их, пока сэр Рональд не послал за мной, чтобы я занялась этим делом.

Он удалился. Корделия снова привалилась к стене, мечтая ухватить хоть немного сна. Но тут появился другой полицейский. Его сопровождал человек в форме, ведущий запись. Снова пошли вопросы. Корделия поведала заготовленную историю. Они записали ее, никак не прокомментировав, и исчезли из виду.

Ее, должно быть, все же сморил сон. Очнувшись, она увидела высокого полицейского в форме и услышала его слова:

— Мисс Лиминг готовит на кухне чай. Может, вы ей придете на помощь? Хоть какое-то занятие, правда?

«Сейчас будут выносить тело», — промелькнуло в голове у Корделии.

— Я не знаю, где кухня, — пробормотала она.

Его глаза сузились.

— Не знаете, мисс? Так вы здесь гостья? Сюда, пожалуйста.

Кухня находилась в задней половине дома. Здесь пахло специями, маслом и томатным соусом, и ей немедленно вспомнился вкус итальянских блюд, которые они пробовали с отцом. Мисс Лиминг снимала с подноса чашки. Из электрического чайника уже шел пар. Полицейский не думал оставлять их одних. Корделия подала голос:

— Можно вам помочь?

Мисс Лиминг не подняла на нее глаз.

— В этой коробке печенье. Положите его на поднос. Молоко в холодильнике.

Корделия задвигалась, словно автомат. Бутылка молока показалась ей тяжеленной сосулькой, коробка с печеньем не поддавалась ее ослабевшим пальцам, и она сломала ноготь, пытаясь снять с нее крышку. Ей бросились в глаза кое-какие детали украшения кухни: настенный календарь со святой Терезой Авильской — дамой со странно удлиненным бледным ликом, напоминающим лицо мисс Лиминг, принявшей святой сан; фарфоровый ослик с соломенной шляпкой на печальной головке, навьюченный двумя корзинками с искусственными цветами; огромный голубой сосуд с коричневыми пасхальными яйцами.

Подносов нашлось два. Констебль взял у мисс Лиминг тот, что побольше, и проводил ее в холл. Корделия последовала за ними со вторым подносом, прижимая его к ключицам, как ребенок, добившийся привилегии помочь матери. Их встретили мучимые жаждой полицейские. Взяв чашку, Корделия вернулась на свой стул.

С улицы донесся звук еще одного подъехавшего автомобиля. В холле появилась женщина средних лет в сопровождении шофера. Сквозь густой туман усталости до Корделии донесся ее высокий, не терпящий возражений голос:

— Дорогая Элиза, да как можно! Немедленно в колледж! Нет, я настаиваю! Где главный констебль?

— Его здесь нет, Марджери, но господа полицейские очень любезны.

— Тогда оставь им ключ. Когда все окончится, они запрут дом. Не можешь же ты оставаться здесь всю ночь одна!

Последовали слова знакомства и торопливые переговоры, в которых доминировал голос вновь прибывшей дамы. В ее сопровождении мисс Лиминг поднялась наверх и уже через пять минут вернулась с легким чемоданчиком и перекинутым через руку плащом. Шофер дамы и один из детективов проводили их к выходу. Никто из них не удостоил Корделию даже взглядом.

Еще через пять минут инспектор подошел к Корделии, держа в руке ключ.

— Нам придется запереть дом на ночь, мисс Грей. Вам пора домой. Вы собираетесь ночевать в коттедже?

— Я провела бы там еще несколько дней, если майор Маркленд не станет возражать.

— Вы выглядите такой усталой! Один из моих друзей отвезет вас туда в вашей машине. Завтра мне потребуются письменные показания. Не могли бы вы прийти в участок прямо утром, после завтрака? Знаете, где он находится?

— Да, знаю.

Крошка «мини» устремилась следом за полицейской «пандой». Полицейский за рулем вел машину быстро, лихо вписываясь в повороты. Голова Корделии моталась по спинке сиденья и время от времени стукалась о плечо водителя, одетого в рубашку с короткими рукавами, и тепло его тела сообщало ей чувство успокоенности. В открытое стекло врывался не успевший остыть ночной воздух, мимо неслись низкие облака, среди которых начинал брезжить тусклый утренний свет. Она не узнавала дорогу, время утратило былой размеренный бег. Когда машина внезапно замерла, она с минуту сидела неподвижно, не понимая, что стряслось, пока наконец не узнала живую изгородь, зловеще нависшую над дорогой, и ветхую калитку. Она была дома. Водитель спросил:

— Это здесь, мисс?

— Да, здесь. Но я обычно ставлю машину чуть подальше, справа. Там есть рощица, в которую можно заехать.

— Хорошо, мисс.

Он вышел из машины, чтобы перекинуться словечком со вторым водителем. Последние несколько ярдов ночного путешествия были преодолены с черепашьей скоростью. Наконец полицейская машина укатила прочь, и Корделия осталась у калитки в полном одиночестве. Потребовалось усилие, чтобы распахнуть ее, преодолевая сопротивление мощных сорняков. Она побрела к задней двери коттеджа, шатаясь, как пьяная. Вставить ключ в замок тоже оказалось непростой задачей, но она кое-как справилась и с ней. Ей не пришлось больше ни прятать пистолет, которого у нее теперь не было, ни заклеивать окна. Ланн погиб, а она осталась жива. Ни разу еще она не возвращалась сюда вечером не чувствуя усталости, но никогда усталость не бывала такой убийственной. Она вскарабкалась вверх по лестнице, засыпая на ходу, и замертво свалилась на кровать поверх спального мешка.

Прошло несколько дней, показавшихся Корделии долгими месяцами, — и она снова присутствовала на коронерском следствии. Оно проходило так же неторопливо и неброско, как и прежнее, когда умер Берни, но имелось и отличие. Здесь не было случайных лиц, скучающих на задних сиденьях, — вместо них зал наполнили скорбные коллеги и друзья, в ушах гудели приглушенные голоса, юристы и полицейские шепотом вели последние переговоры — словом, событие определенно относилось к разряду исключительных. Корделия догадалась, что седовласый господин, сопровождающий мисс Лиминг, был ее адвокатом. Он был любезен, но вовсе не подобострастен с полицейскими чинами, предупредителен с клиенткой, и, глядя на него, она думала, что все они собрались здесь просто для скучной формальности, внушающей не больше тревоги, чем воскресная молитва.

Мисс Лиминг была очень бледна. На ней был серый костюм — тот самый, в котором Корделия увидела ее впервые в жизни у дверей своей конторы, но на этот раз дополненный черной шляпкой, черными перчатками и черным газовым платком на шее. Женщины избегали смотреть друг на друга. Корделия выбрала себе местечко на краю скамьи и уселась там в гордом одиночестве. Молодые полицейские адресовали ей улыбки, в которых одновременно читались жалость и желание приободрить ее.

Мисс Лиминг приступила к показаниям негромким, спокойным голосом. Она уклонилась от клятвы, чем явно опечалила своего адвоката. Однако в дальнейшем у него не возникало оснований для тревоги. Сэр Рональд был подавлен смертью сына, заявила она, и винил себя за то, что не догадывался о затруднениях Марка. Он говорил ей, будто собирается обратиться в частное детективное агентство. Знакомство с мисс Грей и доставка ее в Гарфорд-Хаус — на ее совести. Вначале намерение сэра Рональда вызвало у нее возражения, ибо она не видела в этом нужды и опасалась, что всякие бесплодные копания будут только напоминать сэру Рональду о трагедии. Она не знала о револьвере мисс Грей, не знала и о том, что сэр Рональд отобрал у нее оружие. Она не присутствовала при их первой беседе. Сэр Рональд водил мисс Грей взглянуть на комнату сына, пока она искала для нее его фотографию.

Коронер корректно поторопил ее перейти к рассказу о смерти сэра Рональда.

Мисс Грей появилась у них в половине одиннадцатого с минутами для первого отчета. Она как раз проходила через холл, когда увидела девушку. Мисс Лиминг указала ей на позднее время, однако мисс Грей сказала, что хочет отказаться от расследования и вернуться в город. Тогда она провела ее в кабинет, где работал сэр Рональд. Они пробыли вместе минуты две. После этого мисс Грей вышла из кабинета, и обе женщины направились к ее машине; разговаривали они мало. Мисс Грей сказала, что сэр Рональд попросил ее вернуться утром, чтобы забрать причитающиеся ей деньги. О пистолете речи не заходило.

Примерно за полчаса до этого сэру Рональду позвонили из полиции и сообщили, что его ассистент по лаборатории, Кристофер Ланн, погиб в автомобильной катастрофе. Она не сообщала мисс Грей об этом событии перед их беседой с сэром Рональдом; ей просто не хватило времени: девушка немедленно прошла в кабинет. По словам мисс Лиминг, они стояли у машины и прощались, когда раздался выстрел. Сначала она решила, будто это выстрел глушителя на дороге, но потом догадалась, что звук донесся из дома. Они ринулись в кабинет и обнаружили сэра Рональда уткнувшимся головой в письменный стол. Пистолет выпал из его руки и лежал на полу.

Нет, сэр Рональд никогда не говорил ей ничего о самоубийстве. Его подкосила смерть Ланна, но утверждать что-либо очень трудно, так как сэр Рональд всегда скрывал свои чувства. Последнее время он упорно работал и после смерти сына стал не похож на самого себя. Но мисс Лиминг и в голову не могло прийти, что такой человек, как сэр Рональд, способен наложить на себя руки.

Затем последовали показания полицейских — уважительные, профессиональные, но не вызывающие ни малейших сомнений, что все это для них далеко не в новинку: они видели и не такое и увидят еще не раз.

Следом выступили медики, в частности патологоанатом, давший подробные, но явно излишние с точки зрения суда показания о том, что происходит с человеческими мозгами, когда в них вонзается 90-граммовая пуля с определенными баллистическими характеристиками. Коронер сказал:

— Вы слышали показания полицейских, согласно которым на курке пистолета имеется отпечаток большого пальца сэра Рональда Келлендера, а на рукоятке — отпечаток его ладони. Каковы ваши выводы?

Патологоанатом был несколько удивлен вопросом о каких-либо самостоятельных выводах, однако ответил, что сэр Рональд определенно спустил курок большим пальцем, приставив пистолет к голове. По мнению патологоанатома, так, вероятно, удобнее всего держать оружие, что подтверждается формой входного отверстия.

Последней давала свидетельские показания Корделия. Она поклялась на Библии, хотя перед этим задумалась, насколько это честно и не последовать ли ей примеру мисс Лиминг. В ее жизни случались минуты, особенно солнечным пасхальным утром, когда она жалела, что не может искренне назвать себя настоящей христианкой; однако всю остальную часть года она не испытывала ни малейших сомнений, кем на самом деле является, — неизлечимым агностиком, подверженным непредсказуемым припадкам веры. В зале суда она решила, что не может позволить религиозным соображениям взять верх над простой необходимостью. Ложь, которую она собиралась произнести, не станет менее отвратительной, если она усугубит ее святотатством.

Коронер позволил ей изложить всю историю, не перебивая вопросами. Она чувствовала, что для суда она — загадка, но достаточно симпатичная. В кои-то веки безупречный акцент, присущий британскому среднему классу, бессознательно приобретенный ею за шесть лет пребывания в монастыре, часто раздражавший ее у других людей и так выводивший из себя ее отца, когда он подолгу слушал ее голос, здесь пришелся кстати. Она надела строгий костюм и покрыла голову специально приобретенной по такому случаю черной вуалью. Кроме того, она старалась не забывать обращаться к коронеру «сэр».

Выслушав ее краткие показания, полностью подтвердившие версию мисс Лиминг об обстоятельствах ее вовлечения в дело, коронер попросил:

— А теперь, мисс Грей, будьте добры объяснить суду, что случилось в ночь смерти сэра Рональда.

— Он выглядел усталым и расстроенным. Я попыталась втолковать ему, почему собираюсь отказаться от дела, но не уверена, слышал ли он меня. Он сказал, чтобы я зашла к нему следующим утром за деньгами, и я попросила всего-навсего компенсировать расходы, а заодно вернуть мне пистолет. Он всего лишь помахал рукой, отправляя меня восвояси, со словами: «Завтра утром, мисс Грей, завтра утром».

— И вы ушли?

— Да, сэр. Мисс Лиминг проводила меня до автомобиля, и я как раз собралась уезжать, когда раздался выстрел.

— Находясь в кабинете у сэра Рональда, вы не видели у него в руках пистолета?

— Нет, сэр.

— Он не говорил вам о смерти мистера Ланна и не заронил в вашу голову мысли, что способен совершить самоубийство?

— Нет, сэр.

Коронер машинально черкнул что-то в своем блокноте. Не поднимая глаз на Корделию, он сказал:

— А теперь, мисс Грей, разъясните, пожалуйста, суду, как у сэра Рональда оказался ваш пистолет.

Это было труднее всего, но Корделия отрепетировала ответ. Кембриджские полицейские оказались очень цепкими и задавали ей тот же самый вопрос вновь и вновь. Она знала назубок, как у сэра Рональда оказался ее пистолет. Она помнила отрывок из речений Дэлглиша, который часто повторял Берни, хотя он казался ей в то время больше подходящим преступнику, нежели детективу: «Никогда не лгите без необходимости; правда — мощное оружие. Самые ушлые убийцы попадались не из-за того, что лгали по-крупному, а потому, что продолжали лгать о незначительных деталях, хотя правда не причинила бы им ни малейшего вреда».

— Мой партнер, мистер Прайд, — ответила она, — имел пистолет и очень этим гордился. Когда он покончил с собой, я поняла — он хотел, чтобы пистолет достался мне. Именно поэтому он перерезал себе вены, а не застрелился, хотя это быстрее и проще.

Коронер резко поднял голову.

— Вы были там, когда он покончил с собой?

— Нет, сэр. Я только нашла тело.

В суде пробежал одобрительный шепоток; она почувствовала — они переживают за нее.

— Вы знали, что пистолет не зарегистрирован?

— Нет, сэр, но подозревала, что может оказаться именно так. Я захватила его с собой, когда ехала заниматься этим делом, потому что не хотела оставлять его в конторе. Кроме того, с ним мне было как-то спокойнее. Я хотела проверить регистрацию, как только вернусь. Я не собиралась пускать пистолет в ход, даже не думала о нем как об опасном оружии. Просто это мое первое дело, и Берни оставил его мне, да и мне спокойнее, когда пистолет при мне.

— Понимаю, — сказал коронер.

Корделия решила, что и он, и суд действительно понимают ее. Им нетрудно поверить ей, поскольку она говорила чистую правду, хоть и звучащую довольно невероятно. Ей предстояло солгать, но они поверят ей и на сей раз.

— Теперь расскажите суду, как сэр Рональд отобрал у вас пистолет.

— Это произошло при первом моем появлении в Гарфорд-Хаусе, когда сэр Рональд показывал мне спальню сына. Он знал, что я осталась единственной владелицей агентства, и осведомился, не слишком ли это трудная и страшная работа для женщин. Я сказала, что мне не страшно, к тому же у меня при себе пистолет Берни. Узнав о пистолете, он заставил меня выложить его из сумки, сказав, что не собирается прибегать к услугам человека, который может представлять угрозу для других и для себя, так как не вправе брать на себя такую ответственность. Он забрал и пистолет, и патроны.

— И что он с ним сделал?

Корделия тщательно обдумывала и этот вопрос. Конечно, он не пошел с ним в руках на первый этаж, иначе пистолет попался бы на глаза мисс Лиминг. Она с радостью бы ответила, что сэр Рональд положил пистолет в ящик в комнате Марка, но не помнила, были ли там в столе ящики. Поэтому сказала:

— Он унес его из комнаты, но не сказал куда; он отсутствовал всего минуту, а потом мы вместе спустились на первый этаж.

— И вы не видели пистолет до тех пор, пока не заметили его рядом с телом сэра Рональда?

— Нет, сэр.

После Корделии допрашивать было некого. Вердикт вынесли без задержки, и именно такой, какой, по мнению суда, одобрил бы сэр Рональд, ибо обладал четким научным умом. Он гласил, что умерший наложил на себя руки, однако в каком состоянии рассудка он при этом находился, определить не представляется возможным. Коронер разразился пространным предупреждением, объявлявшим пистолеты опаснейшими предметами. Суд был проинформирован, что пистолеты могут нести людям смерть. Особенно выделяются в этом отношении незарегистрированные пистолеты. Он не высказал никакого осуждения в адрес лично Корделии, хотя это, несомненно, стоило ему немалых усилий. Отговорив свое, он поднялся. Поднялся и суд.

После ухода коронера присяжные раскололись на маленькие группки, в которых пошли перешептывания. Вокруг мисс Лиминг столпились люди. Корделия видела, как тряслись ее руки, когда звучали слова соболезнования и первые предложения о поминальной службе. Корделия удивилась, как она вообще вздумала опасаться, что мисс Лиминг могут в чем-то заподозрить. Сама она держалась в сторонке, чувствуя себя провинившейся, ибо знала — полиция обвинит ее в незаконном хранении оружия. Это была их обязанность. Правда, наказание не будет суровым, а то и вообще никаким. Однако ей на всю жизнь предстояло остаться девушкой, по чьей беспечности и наивности Англия лишилась одного из своих выдающихся ученых.

Хьюго говорил, что все кембриджские самоубийцы — светила. Во всяком случае, за этого самоубийцу сомневаться не приходилось: смерть вполне может вознести сэра Рональда на пьедестал гения.

Оставшись незамеченной, она вышла из здания суда на Маркет-Хилл. Хьюго, видимо, давно поджидал ее у двери и теперь пристроился рядом.

— Как все прошло? Должен сказать, смерть преследует вас по пятам, не так ли?

— Все прошло хорошо. Это я преследую смерть.

— Полагаю, он действительно застрелился?

— Да, застрелился.

— Из вашего пистолета?

— Вы бы сами услышали это, если бы побывали в суде. Я вас там не видела.

— Я там и не был. У меня была консультация. Но новости распространяются быстро. Я бы на вашем месте не стал переживать. Рональд Келлендер не столь значительная персона, как хочется верить многим в Кембридже.

— Вы о нем ничего не знаете. Этот человек жил. Теперь он мертв. Подобный факт всегда значителен.

— Вовсе нет — вот так-то, Корделия. Смерть — наименее значительное событие в жизни. Утешьтесь словами Джозефа Холла: «Тень смерти с рожденья маячит над нами, в могиле лежит колыбель». Кроме того, он сам выбрал и способ, и время. Он сам себе надоел. Как и многим вокруг.

Они вместе спустились к Королевскому бульвару. Корделии было невдомек, куда они направляются. Ей просто хотелось пройтись, однако она не возражала против провожатого.

— Где Изабелль? — спросила она.

— Дома, в Лионе. Нагрянувшему негаданно вчера вечером папочке показалось, будто мадемуазель получает деньги задаром, и он решил, что его бесценная Изабелль черпает меньше — а возможно, и больше — от кембриджского образования, чем он ожидал. Вам незачем о ней беспокоиться. Теперь она в безопасности. Даже если полиции вздумается отправиться во Францию, чтобы задать ей парочку вопросов, — только к чему это? Папочка окружит ее плотиной адвокатов. Он сейчас не в том настроении, чтобы выслушивать от англичан всякую ерунду.

— А как насчет вас? Если кто-нибудь спросит вас, как умер Марк, вы никогда не откроете правды?

— А вы как думаете? София, Дейвис и я — вполне надежные люди. На меня можно положиться, когда речь заходит о серьезных вещах.

Корделия поймала себя на мысли, что ей хотелось бы, чтобы на него можно было положиться и в остальных случаях.

— Вы огорчены отъездом Изабелль?

— Наверное, да. Красота повергает ум в смущение; она идет вразрез здравому смыслу. Никогда не мог согласиться, что Изабелль есть то, что она есть: великодушная, ленивая, любвеобильная и глупая молодая женщина. Думал, всякая женщина ее красоты непременно наделена каким-то инстинктивным проникновением в загадки жизни, доступом к такой мудрости, недоступной для простого ума. Всякий раз, когда она открывала свой очаровательный ротик, я ждал, что она окрасит жизнь в волшебные краски. Наверное, я смог бы провести рядом с ней всю жизнь, просто глядя на нее и ожидая прорицаний. А она способна говорить только о тряпках.

— Бедный Хьюго!

— Никакой не бедный! Я далеко не несчастлив. Секрет довольства — никогда не позволять себе желать чего-то такого, чего ты, как тебе подсказывает рассудок, все равно не сможешь получить.

Корделия подумала, что он молод, не беден, умен, правда, не слишком красив, но вряд ли ему приходилось чем-то поступаться. Он тем временем продолжал:

— Почему бы вам не остаться на недельку-другую в Кембридже, чтобы я смог показать вам город? София предоставит вам отдельную комнату.

— Нет, спасибо, Хьюго. Мне нужно возвращаться.

Ей некуда торопиться, но Кембридж в сочетании с Хьюго тоже ей ни к чему. Однако причина остаться здесь у нее была, хотя и иного свойства: она пробудет в коттедже до воскресенья, на которое назначена встреча с мисс Лиминг. После этого с делом Марка Келлендера будет покончено раз и навсегда.

Воскресная вечерня завершилась, и прихожане, почтительно внимавшие ответствиям, псалмам и антифонам в исполнении одного из самых чудесных хоров в мире, разом повскакивали на ноги и с радостью присоединились к завершающему гимну. Корделия тоже встала и запела вместе со всеми. Она выбрала себе место с краю, рядом с богатым занавесом, откуда хорошо виден алтарь. Платья хористов переливались белым и алым; ряды свечей отбрасывали золотые отблески; по обеим сторонам мягко подсвеченного Рубенса, вознесенного над алтарем и казавшегося издали желто-голубым размытым пятном, тянулись ввысь две стройные свечи. После благословения и великолепного «аминь» хористы живописной цепочкой потянулись из алтаря. Через распахнутые южные врата в собор хлынул солнечный свет. Преподаватели колледжа, присутствовавшие на службе и облачившиеся по этому случаю в стихари поверх обычной одежды, в беспорядке устремились следом за ректором и членами университетского совета. Огромный орган тяжело вздохнул, как зверь, набирающий в легкие побольше воздуха, и подал свой великолепный голос, обещая порадовать ценителей фугой Баха. Корделия осталась спокойно сидеть, слушая грандиозную музыку и дожидаясь встречи. Теперь прихожане двигались по главному проходу — кучки людей в цветастой летней одежде, переговаривающихся вполголоса, серьезные молодые люди, облачившиеся по случаю воскресенья в черное, туристы, не выпускающие из рук путеводители и увешанные бесчисленными камерами, стайка монахинь со спокойными, просветленными лицами.

Мисс Лиминг появилась одной из последних — высокая фигура в сером платье, в белых перчатках, с непокрытой головой и в небрежно накинутом на плечи белом жакете, призванном уберечь ее от церковной прохлады. Она пришла одна, за ней никто не следил, и ее нарочитое изумление при виде Корделии казалось явно излишним. Корделия встала, и они вместе вышли из собора.

Перед воротами было полным-полно народу. Компания японцев, ощетинившихся камерами и всевозможными принадлежностями для съемки, обогащала воскресный гомон высокими нотами. Серебряная поверхность реки Кем оставалась вне поля зрения, но неподалеку мелькали торсы скользящих вдоль берега гребцов, напоминающих кукол; они высоко поднимали свои шесты и разом отталкивались, словно выполняя фигуры ритуального танца. Между рекой и собором простиралась обширная лужайка, залитая солнцем, — ослепительно-яркое зеленое пятно, наполняющее воздух головокружительным ароматом. Немолодой худощавый профессор в шапочке с плоским квадратным верхом трусил по траве; ветерок раздувал рукава его мантии, отчего он напоминал огромного ворона, пытающегося взмыть в воздух.

— Он член университетского совета, — сказала мисс Лиминг, словно Корделия не могла обойтись без объяснений. — Поэтому он не может осквернить священный дерн.

Они молча прошли вдоль фасада универмага «Гиббз». Корделия ждала, пока заговорит мисс Лиминг. Однако, дождавшись, она поняла, что рассчитывала на иное начало.

— Вы думаете добиться успеха?

Заметив удивление Корделии, она нетерпеливо пояснила:

— В вашем детективном агентстве. Надеетесь справиться?

— Придется постараться. Это единственное, что я умею делать.

Она не собиралась исповедоваться мисс Лиминг в верности памяти Берни; она не смогла бы связно объяснить это даже самой себе.

— Слишком велики накладные расходы.

Заявление прозвучало как приговор, не подлежащий обжалованию.

— Вы имеете в виду контору и «остин-мини»?

— Да. Не знаю, как одному человеку может оказаться под силу зарабатывать достаточно, чтобы покрывать все расходы. Не можете же вы одновременно сидеть за машинкой, принимать заказы и раскрывать преступления. С другой стороны, нанять помощника вам тоже не по карману.

— Пока нет. Я собиралась обратиться на телефонную станцию. Это поможет решить проблему звонков, хотя, конечно, клиенты чаще предпочитают приходить и обсуждать дело лично. Если удастся сократить расходы, то мне хватит денег, поступающих от клиентов.

— Если таковые будут.

Корделия не нашла что ответить. Они несколько секунд брели молча. Потом мисс Лиминг сказала:

— Вы все равно понесли расходы, занимаясь этим делом. Вам по крайней мере придется выплачивать штраф за нелегальное владение пистолетом. Я поручила разобраться с этим своим адвокатам. Вы скоро получите чек.

— Я не хочу брать деньги за это расследование.

— Что ж, понимаю. Это как раз случай «честной игры», о которой вы толковали Рональду. Собственно, вам никакой платы и не положено. Но будет выглядеть менее подозрительно, если вы все же получите хоть что-то для покрытия расходов. Тридцать фунтов вас устроит?

— Вполне, спасибо.

Дойдя до края лужайки, они свернули в сторону Королевского моста. Мисс Лиминг сказала:

— Придется испытывать к вам благодарность до конца жизни. Я не привыкла к таким унижениям и не хотела бы привыкать.

— Так не испытывайте! Я думала о Марке, а не о вас.

— А я полагала, что вы действуете во имя справедливости или чего-то еще столь же абстрактного.

— Никаких абстракций. Во имя конкретного человека.

Остановившись на мосту, они свесились через перила, глядя на поблескивающую воду. Вокруг не было ни души. Мисс Лиминг произнесла:

— Знаете, беременность изобразить не так уж трудно. Нужен всего лишь свободный корсет и соответствующая набивка. Конечно, для женщины это унизительно, почти оскорбительно, особенно если она бесплодна. Но трудности в этом нет никакой, тем более если за женщиной специально не следят. За Эвелин никто не следил. Она всегда была застенчивой, сдержанной женщиной. Ее чрезмерная стеснительность по поводу собственной беременности казалась окружающим в порядке вещей. В Гарфорд-Хаусе не было подруг и родственниц, которые рассказывали бы страшные истории о родильном отделении и беспрерывно ощупывали ее живот. Нам пришлось всего-навсего избавиться от этой тупицы няни Пилбим. Рональд отнесся к ее исчезновению как к дополнительному преимуществу от этой псевдобеременности. Ему надоело, что к нему обращаются как к Ронни Келлендеру, толковому школьнику из Харрогита.

— Миссис Годдард сказала мне, что Марк был вылитая мать.

— Вполне в ее духе. Она не только глупа, но и сентиментальна.

Корделия воздержалась от комментариев. Через какое-то время мисс Лиминг продолжила:

— Я обнаружила, что беременна от Рональда, примерно тогда, когда лондонский специалист подтвердил то, о чем мы догадывались и раньше: Эвелин вряд ли смогла бы зачать. Мне хотелось ребенка; Рональду был нужен сын; отцу Эвелин позарез требовался внук, которому следовало отвалить полмиллиона. Все оказалось так просто! Я бросила учительствовать и перебралась в Лондон, где никто никого не знает; Эвелин объявила отцу, что наконец-то забеременела. Ни Рональд, ни я не испытывали угрызений совести, обманывая Джорджа Боттли. Невежественный, безжалостный, самодовольный болван, он не представлял, как мир сможет обходиться без его опеки. Вот и финансировал собственное заблуждение. Эвелин стала получать чеки, сопровождаемые записками, в которых он умолял ее позаботиться о своем здоровье, обратиться к лучшим лондонским докторам, побольше отдыхать, побыть на солнце. Эвелин всегда любила Италию, и Италия стала частью плана. Наша троица встречалась в Лондоне раз в три месяца и улетала в Пизу. Рональд снимал небольшую виллу под Флоренцией, где я звалась миссис Келлендер, а Эвелин — мною. Слуги были приходящие, они не совали нос в наши паспорта. К нашим наездам привыкли; местный врач приглядывал за моим здоровьем. Местным людишкам льстило, что английская леди так обожает Италию и возвращается туда месяц за месяцем, несмотря на скорое разрешение от бремени.

— Как же она на это пошла, как могла находиться с вами под одной крышей, видя вас вместе со своим мужем и зная, что вы вынашиваете его ребенка?

— Пошла, так как любила Рональда и ни за что не хотела его терять. Она не слишком-то состоялась как женщина. Потеряй она мужа, что еще осталось бы в ее жизни? К отцу возвратиться не могла. Кроме того, у нас было чем ее подкупить: ей предстояло забрать ребенка. В случае отказа Рональд бросил бы ее, подал на развод и женился на мне.

— Я бы на ее месте оставила вас и ушла на все четыре стороны, пусть даже мыть чужие ступеньки.

— Не все наделены вашим талантом мыть чужие ступеньки, как и способностью выносить моральные порицания. Эвелин была религиозна, следовательно, натренирована в саморазочарованиях. Она убедила себя, будто делает то, что лучше для ребенка.

— А ее отец? Так ничего и не заподозрил?

— Он презирал ее за набожность и психологически был неспособен преодолеть это презрение и заподозрить обман. Кроме того, ему отчаянно хотелось внука-наследника. Ему и в голову не приходило, что ребенок мог оказаться чужим. Кроме того, у него было на руках медицинское заключение. После третьего посещения Италии мы сказали доктору Сартори, что мистер Келлендер тревожится за здоровье дочери. Выполняя нашу просьбу, он и написал оптимистическое заключение о протекании беременности. Мы прибыли во Флоренцию за две недели до родов и дождались их там. К счастью, Марк появился на свет на день-два раньше срока. Мы предусмотрительно определили несколько более ранний срок родов, чтобы создалось впечатление, что они у Эвелин преждевременные. Доктор Сартори сделал все необходимое с безупречным мастерством, и вся троица возвратилась домой с ребенком и свидетельством о рождении на нужную фамилию.

— Спустя девять месяцев миссис Келлендер умерла, — напомнила Корделия.

— Он не убивал ее, если вы вообразили именно это. Он вовсе не был чудовищем, каким вы его себе представляете, во всяком случае, в то время. Но в каком-то смысле мы оба довели ее до кончины. Ей был нужен настоящий специалист, а не этот беспомощный дуралей Гледвин. Но мы все втроем опасались, что от хорошего врача не скроется, что она никогда не была матерью. Она беспокоилась на этот счет ничуть не меньше нас и настояла не обращаться к другим врачам. Она полюбила ребенка, а потом умерла. Состоялась кремация, и мы решили, будто опасность миновала навсегда.

— Умирая, она оставила Марку записку, всего лишь закорючку в молитвеннике. Группу крови.

— Группа крови — опасная ниточка. Рональд знал результаты анализов. Но после ее смерти мы перестали бояться даже этого.

Воцарилось длительное молчание. К мосту приближались туристы. Мисс Лиминг сказала:

— Вся ирония в том, что Рональд никогда его по-настоящему не любил. Дедушка обожал Марка; тут никаких трудностей не возникало. Он оставил половину состояния Эвелин, и она автоматически перешла ее мужу. Вторая половина причиталась Марку в двадцать один год. Но Рональду никогда не было дела до сына. Оказалось, он не способен испытывать к нему любви; мне тоже запрещалось любить его. Я наблюдала, как он рос, потом пошел в школу. Но любить его мне не позволялось. Зато я вязала ему бесчисленные свитера. Это стало наваждением. По мере того как он взрослел, вязка усложнялась, шерсть становилась все толще. Бедный Марк, он, должно быть, принимал меня за сумасшедшую — странную, вечно недовольную женщину, без которой его отец не может обойтись, но все-таки не женится на ней.

— В коттедже осталась пара свитеров. Что мне с ними делать?

— Заберите их и отдайте тем, кому они нужнее. Или вы считаете, что мне следует распустить шерсть и связать что-нибудь новенькое? Может быть, это станет символом напрасных усилий, страданий, бессмысленных жертв?

— Я найду им применение. А его книги?

— Избавьтесь и от них. Не могу больше появляться в этом коттедже. Избавьтесь от всего, если захотите.

Туристы подошли совсем близко, но их не занимало ничего, кроме собственной болтовни. Мисс Лиминг вынула из кармана конверт и передала его Корделии.

— Я написала коротенькое признание. Здесь нет ничего ни о Марке, ни о том, как он умер, ни о ваших находках. Всего лишь лаконичное заявление, что я застрелила Рональда Келлендера сразу после вашего отъезда из Гарфорд-Хауса, а потом принудила вас подтвердить мою версию. Спрячьте его в надежное место. В один прекрасный день оно может вам пригодиться.

Корделия увидела, что конверт адресован лично ей, но не стала его вскрывать.

— Поздно, — сказала она. — Если вы сожалеете о содеянном, надо было рассказать обо всем раньше. Теперь дело прекращено.

— Не сожалею. Я рада, что мы поступили именно так, а не иначе. Но дело может быть возобновлено.

— Но оно закрыто! Вердикт вынесен!

— У Рональда всегда хватало могущественных друзей. Они пользуются влиянием и иногда любят пускать его в ход, хотя бы ради доказательства того, что оно еще не утрачено.

— Но они не могут воскресить закрытое дело! Для изменения вердикта коронера потребовалось бы постановление парламента!

— Я и не говорю, что они замахнутся на такое. Но они могут задать кое-какие вопросы. Что называется, шепнуть словечко в нужное ушко. А нужное ушко долго искать не придется. Вот как они действуют. Такие это люди.

— У вас есть зажигалка? — неожиданно полюбопытствовала Корделия.

Ни о чем не спрашивая и не возражая, мисс Лиминг открыла сумочку и протянула Корделии изящную серебряную вещицу. Корделия не курила и не привыкла обращаться с зажигалками. Ей потребовалось несколько щелчков, чтобы искорка превратилась в язычок пламени. Тогда она свесилась над водой и подожгла уголок конверта.

В ярких лучах солнца огонек был совершенно незаметен. На глазах у Корделии бумага как бы сама по себе начала съеживаться, а быстро обуглившиеся края конверта — осыпаться. Речной ветерок унес в сторону едкий запах горелого. Почувствовав, что невидимое пламя начинает лизать ей пальцы, Корделия выпустила конверт, и он, окутавшись дымом и описывая круги, как бумажный голубок, неспешно устремился к воде, мелькнул последний раз, напомнив миниатюрностью снежинку, и сгинул в Кеме.

— Ваш возлюбленный застрелился, — произнесла она. — Это все, что вам или мне надо отныне помнить.

Они больше не заговаривали о смерти Рональда Келлендера. Их путь лежал через усаженную вязами аллею. Внезапно мисс Лиминг оглядела ее и раздраженно выпалила:

— Вы выглядите на удивление неплохо!

Корделия решила, что это вспышка старшей по возрасту, завидующей несгибаемой молодости, мгновенно восстанавливающей силы. Достаточно было одной ночи глубокого, ничем не потревоженного сна — и она снова обрела состояние, которое Берни с утомительной застенчивостью именовал «ясноглазием и пышнохвостием». Исцарапанные плечи и спина зажили мгновенно, не дожидаясь горячей ванны. События истекших недель не оставили на ней видимых отметин. Относительно мисс Лиминг она бы поостереглась делать схожее заключение. Гладкие платиновые волосы все так же безупречно обрамляли ее лицо наподобие купальной шапочки, одежда сидела на ней с прежней деловитой элегантностью, словно необходимость выглядеть собранной и всезнающей помощницей занятого бизнесмена не исчезла и по сию пору. Однако ее бледную кожу теперь покрывал какой-то серый налет, глаза впали, а морщины в уголках рта и на лбу, еще недавно едва намечавшиеся, двинулись в наступление по всему фронту, отчего ее лицо впервые приобрело утомленный и постаревший вид.

Пройдя под аркой Королевских ворот, они свернули направо. Неподалеку отдыхал «остин-мини»; «ровер» мисс Лиминг поджидал ее подальше, на Куинс-роуд. Прощаясь, она на мгновение сжала руку Корделии твердой хваткой и сказала «до свидания» так буднично, словно они были кембриджскими подружками, расстающимися после нечаянной встречи на воскресном богослужении. На ее губах ни разу не появилось улыбки. Корделия смотрела вслед высокой угловатой фигуре, пока та, так и не оглянувшись, не исчезла за Воротами короля Якова. Суждено ли им повстречаться снова? Трудно было поверить, что количество их встреч исчислялось четырьмя. Между ними не было ничего общего, кроме принадлежности к женскому полу, однако дней, последовавших за смертью Рональда Келлендера, хватило, чтобы Корделия поняла всю силу женской преданности. Мисс Лиминг сама говорила, что они не испытывают друг к другу никакой симпатии. И все же одна отвечала за безопасность другой. Порой хранимая ими тайна ужасала Корделию своей чудовищностью. Однако со временем такие моменты случались все реже. Жизнь продолжается. Ни той ни другой не дано напрочь изгнать случившееся из памяти, однако она вполне могла представить себе, как в один прекрасный день они мельком встретятся взглядами где-нибудь в холле ресторана или театра или молча разъедутся на эскалаторах подземки, гадая про себя, пронеслись ли в памяти другой те же страшные картины. Даже сейчас, спустя всего четыре дня после оглашения вердикта, убийство Рональда Келлендера заняло свое место в пейзаже прошлого.

В коттедже ее уже ничего не удерживало. Она потратила целый час, упрямо наводя порядок в комнатах, в которых, как ей было отлично известно, на протяжении нескольких недель не появится ни единой живой души. Она сменила воду в чашке с баранчиками, стоящей на столе в гостиной. Пройдет еще три дня — и они совсем завянут, так и не порадовав ничьего взгляда, но у нее не поднялась рука выбросить живые еще цветы. Заглянув в чулан, она окинула взглядом прокисшее молоко и древнее говяжье рагу.

Первым ее побуждением было отправить и то, и другое в канализацию. Однако и то, и другое — вещественные доказательства. Они ей больше не понадобятся, но следует ли их уничтожать? Она припомнила вечную присказку Берни: «Никогда не уничтожайте вещественных доказательств». Шеф бесконечно баловал подчиненных байками, подтверждавшими правоту этой аксиомы. В конце концов она решила сфотографировать бывшую еду, разместив ее на кухонном столе и тщательно выставив экспозицию и диафрагму. Занимаясь этим, она сознавала бессмысленность и смехотворность своих усилий, поэтому, завершив их, она с радостью освободила бутылку и кастрюлю от неаппетитного содержимого и водрузила их чисто вымытыми на кухонную полку.

Пришло время собрать поклажу и перенести в багажник свитеры Марка и его книги. Сворачивая толстую шерсть, она вспомнила о докторе Гледвине, мерзнущем у себя в саду на ярком солнце. Вот кому они пригодились бы. Но она не могла отвезти их: такого жеста можно было ожидать от Марка, но не от нее.

Заперла дверь и сунула ключ под камень. Она не в состоянии снова оказаться лицом к лицу с мисс Маркленд, отдавать же ключ кому-то еще из этой семейки тем более не хотелось. Добравшись до Лондона, она отправит мисс Маркленд короткую весточку с благодарностью за доброту и с пояснением, где искать ключ. Напоследок она еще разок прошлась по саду. Сама не зная зачем, снова приблизилась к колодцу. Там ее поджидал сюрприз. Земля вокруг цоколя оказалась вскопанной и усаженной анютиными глазками, маргаритками и крохотными пучками бурачка и лобелии. Цветы уже успели приняться и бодро высовывались из щедро политых лунок. Колодец выглядел теперь ярким оазисом среди наступающих сорняков. Картина радовала взгляд, но одновременно казалась странной и оттого внушала какое-то беспокойство. В окаймлении праздничного венка колодец с крышкой выглядел чем-то непристойным, напоминая деревянную грудь с нагло торчащим громадным соском. И как эта крышка могла раньше казаться ей чьей-то безобидной и даже изящной выдумкой?

В душе Корделии боролись жалость и отвращение. Наверняка это дело рук мисс Маркленд. Колодцу, на протяжении многих лет внушавшему ей ужас, угрызения совести и неосознанное восхищение, предстояло отныне превратиться в храм. Корделия предпочла бы не видеть столь безумного и прискорбного зрелища. Внезапно ее охватил страх, что она может снова столкнуться с мисс Маркленд и узреть в ее глазах огонек безумия. Она выбежала из сада, плотно закрыла калитку, которую тут же с радостью обвили щупальца сорняков, и, не оглядываясь, укатила прочь. С делом Марка Келлендера покончено раз и навсегда.